Доверие нужно заслужить
Ветер, пробирающийся сквозь тяжёлое шерстяное пальто, сегодня казался особенно колючим. Мортиша стояла у массивных ворот Невермора, застыв в ожидании. Руки, глубоко запрятанные в карманы, никак не хотели согреваться и предательски дрожали. Она пыталась сжать их в кулаки, но пальцы лишь слабо шевелились.
Её взгляд метался по длинной аллее, убегающей за пределы академии. В голове прокручивались обрывки вчерашнего телефонного разговора с миссис Аддамс: "Завтра утром мы заберём его. Не волнуйся, всё в порядке". Она боялась пропустить момент и не увидеть сразу же чёрный силуэт знакомого автомобиля на фоне унылого зимнего пейзажа.
И вот, вдалеке, наконец показалась тёмная точка. Она медленно увеличивалась, превращаясь в очертания машины. Кадиллак плавно свернул с шоссе, приблизился к воротам и, не останавливаясь, въехал на территорию. Шины мягко зашуршали по утрамбованным остаткам снега, и машина подкатила к главному корпусу, остановившись в нескольких шагах от неё.
И вот наконец он вышел из машины. Её Гомес. На нём был тот же самый, слегка помятый костюм, что и в ночь танцев. Белая рубашка потеряла свою белизну, а под левым глазом красовалась ссадина, уже покрытая тонкой коричневой корочкой. Он выглядел уставшим, но когда его взгляд зацепился за Мортишу, всё его лицо озарилось такой широкой улыбкой, будто он вернулся не из полицейского участка, а с увлекательной, хотя и немного утомительной, экскурсии.
Мортиша рванулась вперёд и через мгновение уже влетела в его распахнутые объятия, вжимаясь в него всем телом. Её руки обвили его шею, а пальцы вцепились в ткань пиджака на его спине, будто боясь, что его снова увезут. Она прижалась лицом к его плечу, а дрожь, которую она так старательно пыталась подавить, вырвалась наружу и затрясла её с новой силой.
— Cara mia, как же я рад тебя видеть! — его ладонь легла ей на спину и начала успокаивающе гладить через толстую ткань пальто. — Эти несколько дней, проведённых вдали от тебя, были самыми невыносимыми за последние годы!
Мортиша лишь сильнее вжалась в него, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле мешал дышать, но она сделала глубокий вдох, и слова вдруг вырвались сами:
— Дурак... Безрассудный, импульсивный дурак! — ругалась она в ткань его пиджака. — Я думала, что не выдержу эти несколько дней без тебя. Как же я скучала...
Тем временем, с другой стороны машины открылись двери, и вышли мистер и миссис Аддамс. Они переглянулись, на их лицах промелькнули понимающие улыбки, и, не мешая влюблённым, они молча направились к главному входу, где их, вероятно, уже ждал директор Вейл для окончательного решения всех формальностей. Скрип снега под их подошвами на секунду отвлёк Мортишу, но она лишь крепче прижалась к Гомесу.
Гомес наконец слегка отстранился, но не отпустил её. Его руки скользнули вверх, и тёплые ладони бережно обхватили её лицо, приподнимая его. Большие пальцы провели по её щекам, смазывая пару предательских слезинок, успевших скатиться по коже.
— Мне кажется, или ты стала ещё красивее, моя дорогая? — прошептал он, любуясь Мортишей. — Эта мертвенная бледность так тебе идёт...
Мортиша, всё ещё не веря, что он здесь, подняла свои руки и накрыла ими его, прижимая их к своим щекам.
— Спасибо, mon cher, — её губы растянулись в ответной улыбке. — Но самое главное, что ты вернулся, а остальное не имеет вообще никакого значения.
Он смотрел на неё, не отрываясь и пытаясь запечатлеть каждую черточку её лица после вынужденной разлуки. Потом его взгляд устремился в сторону главного корпуса, куда скрылись его родители, и он снова улыбнулся.
— Пойдём, любовь моя, выпьем чаю. А то в том заведении, где я был, подавали лишь воду, и представляешь, совершенно невкусную! — он театрально взмахнул рукой. — Мне нужно срочно наверстать упущенное.
Мортиша кивнула и прижалась к нему плечом, а её рука легко обвила его под локтем, найдя привычное место. Они развернулись, медленно направляясь по аллее в сторону Офелии Холл. Они шли, не говоря ни слова, просто существуя в одном пространстве, и этого было достаточно. Больше, чем достаточно.
***
Лукреция поднималась по лестнице в общежитие, ощущая на плечах усталость от долгого учебного дня. В руках она сжимала стопку книг, выданных на временное пользование в библиотеке, а пальцы правой руки привычно теребили ремешок сумки, которую великодушно одолжила Мортиша. Мысли путались, перескакивая с незаконченного конспекта по истории магии на холодное прикосновение металлического бруска к плечу и на неловкость тишины, повисшей в лаборатории после слов Айзека буквально пару дней назад. Она мысленно уже строила план на вечер: заварить чай, упасть в кресло и наверстать хотя бы часть из пропущенного за месяц, пока мир за окном окончательно не погрузится в непроглядную ночь.
Она толкнула дверь плечом, ожидая увидеть привычную пустоту и тишину, но вместо этого её встретил тёплый свет пламени из камина, отражающийся в полированной деревянной мебели, и шум голосов.
Мортиша сидела в своём любимом кресле с высокой спинкой, подобрав под себя ноги и укутавшись в плед, а напротив неё, в кресле Лукреции, расположился Гомес. Он был без пиджака, в помятой рубашке с расстёгнутым воротником, и активно жестикулировал, рассказывая что-то с присущей ему экспрессией. Мортиша смотрела на него, подперев голову рукой, и улыбалась. В её глазах отражался не только огонь, но и то немного глупое обожание, которое она никогда не позволяла себе показывать при посторонних.
Звук открывающейся двери заставил Гомеса оборвать рассказ на полуслове. Его голова повернулась, и тёмные глаза мгновенно нашли Лукрецию, застывшую на пороге. Улыбка на его лице стала ещё шире, и он вскочил с кресла так резко, что оно откатилось назад на несколько дюймов.
— Лукреция! Сияние этого мрачного дня! — он распахнул руки и быстрыми шагами преодолел расстояние между ними, прежде чем она успела что-либо сообразить.
Гомес крепко обнял её, стараясь не задеть стопку учебников, зажатую между ними. И Лукреция, к своему удивлению, позволила себе на секунду расслабиться в этих объятиях, уткнувшись носом в ткань его рубашки.
— Рада тебя видеть, Гомес, — с улыбкой пробормотала она, когда он наконец отпустил её.
— Рада? Рада? — он отскочил, приложив руку к сердцу с театральным видом. — Я, выдержавший все тяготы несправедливого заточения, мечтавший лишь о мгновении, когда мои глаза вновь увидят две самые прекрасные гадючки во всей Америке, и всё, что я слышу — это сухое "рада"? Моё сердце, о боже, оно истекает кровью!
— Сядь уже и не пугай её, любовь моя, — Мортиша фыркнула, откинувшись на спинку кресла, и поднесла свою чашку к губам. — Лу, иди сюда, налью тебе чаю.
Лукреция поставила книги на свой стол, скинула пиджак и повесила его на спинку стула. Она чувствовала странную лёгкость, наблюдая, как Гомес с комичной торжественностью возвращается в её кресло, а Мортиша наклоняется к низкому столику, чтобы налить чай из фарфорового заварника в третью чашку. Эта картина казалась ей сюрреалистичной после всего пережитого. Она опустилась на пушистый ковёр прямо перед камином, скрестив ноги по-турецки, и потянулась за чашкой, которую Мортиша протянула ей.
— Так что же это за невыносимые тяготы? — спросила Лукреция, отпивая небольшой глоток.
— Ах, с чего бы начать! — Гомес устроился поудобнее, развалившись в кресле, и запустил пальцы в свои волосы. — Представь себе крошечную комнатушку с крашенными в унылый зелёный цвет стенами, жёсткую койку, на которой невозможно выспаться, и полное отсутствие достойных собеседников. Моими соседями по несчастью были лишь господин, уверявший всех, что его преследует призрак покойной жены, и почтенный джентльмен, чьим единственным развлечением было напевать гимн штата Вермонт вполголоса. Никто даже не оценил мои новые сонеты, вы представляете?
Лукреция улыбнулась в свою чашку, представляя эту сцену. Она могла видеть его в этой зелёной камере, декламирующего стихи перед совершенно равнодушной аудиторией. Это было настолько в его духе, что вызывало одновременно смех и даже сочувствие, что никто не оценил его творчество по достоинству.
— Скучал по нашим душевным беседам получается? — Лукреция приподняла бровь.
— Умирал от тоски! — воскликнул он, снова вскинув руки. — Академия без моих историй и без вашего, простите за прямоту, божественного сарказма — это просто склеп с учебниками. Слишком тихо и слишком мрачно. Мне казалось, я вернусь и обнаружу, что вы все покрылись паутиной и пылью от скуки.
— Мы пытались, — иронично заметила Мортиша, поправляя плед на коленях. — Но, видимо, без твоего хаоса у нас не очень-то получалось.
— Хаос — это основа жизни, amore mio! Без него всё замирает и умирает. Как я рад, что могу снова вдохнуть в эти стены немного... жизни.
Лу крепко прижала чашку к груди, позволяя теплу проникать сквозь тонкую ткань блузки. Она наблюдала, как Гомес говорит, как его руки чертят в воздухе невидимые картины его тюремных приключений, и как Мортиша слушает его, подперев щёку ладонью, и в её позе читается такое абсолютное спокойствие, которого не было с той ночи. И на миг ей тоже показалось, что что-то встало на место. Не всё, конечно, но какая-то очень важная деталь.
И этот момент, это ощущение временного затишья заставили её задать вопрос, который висел в воздухе с самой минуты, как она увидела Гомеса. Вопрос, на который она боялась услышать ответ, но который нельзя было больше игнорировать.
— Так а как в итоге разрешилась вся эта ситуация с Гареттом? — Лу отпила горячего чаю и уставилась поочередно то на Мортишу то на Гомеса.
Гомес вдруг перестал улыбаться, и его пальцы, лежавшие на подлокотниках кресла, слегка сжали ткань. Мортиша медленно выпрямилась в своём кресле, её рука опустилась на колено, и она посмотрела на сестру, а потом перевела взгляд на Гомеса, будто ища у него поддержки или разрешения говорить.
— Шериф закрыл дело, так как это был несчастный случай, — отозвалась Мортиша.
— Представляешь, оказывается во время драки он был под воздействием яда... — добавил Гомес.
Лу медленно перевела взгляд с Гомеса на Мортишу, ожидая продолжения, объяснения, любой детали, которая сложила бы в голове хоть какую-то картину. Пальцы начали нервно водить по гладкой поверхности чашки, ощущая малейшие сколы и трещинки.
— При вскрытии обнаружили, что его разум был затуманен ядом белладонны, — сказала Мортиша, отводя взгляд. Она отставила чашку на столик, а руки сами собой потянулись к краю пледа. Ей нужно было себя чем-то отвлечь, чтобы не вспоминать тот вечер. — Воздействие этого растения на организм вызывает ярость, неконтролируемую агрессию, пену изо рта и...
— И посинение конечностей, — прошептала Лу, заканчивая фразу за неё. — Я помню, мы проходили это в прошлом семестре.
— В нагрудном кармане его рубашки нашли разбитый пузырек с ядом, — продолжила Мортиша. — Мне кажется, он хотел отравить нас, но потом что-то пошло не по плану.
— Карма, например, — съязвила Лу.
— Лу, не надо так, — покачала головой Мортиша.
— А как? — взорвалась Лукреция. — Он собирался убить вас и ещё хрен пойми сколько учеников, а мне даже нельзя прокомментировать это? Нельзя сказать, что он получил по заслугам? Он же не несчастная жертва, он маньяк с пузырьком яда в кармане!
Лукреция сидела, уставившись в огонь, а её пальцы сжимали колени так сильно, что ногти впивались в ткань юбки. Она чувствовала тяжесть их молчаливого осуждения или, что было ещё хуже, понимания. Гомес первым пошевелился, слегка покашляв в кулак, пытаясь разрядить напряжение.
— А ты как, наша мрачная роза? — Гомес перевёл взгляд прямо на Лукрецию. — Мортиша в общих чертах рассказала, что произошло. Эти шрамы... они заживают?
Лукреция инстинктивно потянулась рукой к затылку, где под волосами скрывались три аккуратных шва. Она повернулась к нему боком и слегка наклонила голову, чтобы он мог видеть.
— Всё уже затягивается и не болит, — сказала она, проводя пальцами по месту, где кожа всё ещё была слегка приподнятой и чувствительной. — Выглядит страшнее, чем есть на самом деле.
— Хорошо, что не болит, — кивнул Гомес, изучая зажившую рану на затылке. Затем он откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе и приняв позу внимательного слушателя. — А в целом? Как тебе... вернуться обратно?
Лукреция пожала плечами, отворачиваясь обратно к огню. Её взгляд потерялся в оранжево-красных язычках, лижущих обугленные поленья.
— Непривычно, — призналась она. — Первый день был особенно паршивым. Шёпот за спиной, взгляды, вопросы преподавателей и прочее... Но сейчас, спустя несколько дней, уже как-то втягиваюсь. Осталось только догнать пропущенное по предметам, а там, глядишь, и до выпуска рукой подать.
— Она целыми днями сидит за книгами, — беспокойно добавила Мортиша. Она поправила плед на плечах, и её пальцы снова нашли бахрому, начав её закручивать. — Я уже начинаю волноваться, что она сольётся с учебником в одно целое.
— Учёба — это благородно! — провозгласил Гомес. — Но не в ущерб всему остальному. А как насчёт... — он сделал небольшую паузу, выбирая слова. — Твоих особенностей? Всё под контролем?
Лукреция посмотрела на свою левую руку, а потом подняла глаза на Мортишу, которая пристально смотрела на неё, ожидая ответа.
— Айзек починил браслет, — сказала Лукреция, нажимая на скрытую застёжку. Она сняла браслет и положила его на низкий столик рядом с заварником. — Теперь он не бьёт меня током, по крайней мере.
— Ты не говорила, что виделась с ним, — Мортиша медленно поставила свою чашку на столик.
— Так получилось, — отрезала Лукреция, не глядя на сестру. Она уставилась на свои ладони, лежащие на коленях. На правой всё ещё красовался грязноватый бинт, а на левой — бледный след от металла на запястье. — Браслет барахлил, и он его починил. Всё.
— И... как он? — не унималась Мортиша.
— Жив-здоров, — ответила Лу с нарочитой небрежностью, которая не обманула никого в комнате. Она потянулась за чашкой, чтобы занять руки, и сделала ещё один глоток. — Но дело даже не в браслете. Такое впечатление, будто придётся начинать всё заново.
Она подняла правую руку, повернув ладонь вверх, и уставилась на неё, будто пытаясь разглядеть сквозь кожу бушующую внутри энергию. В комнате было тепло и уютно, но под её кожей начиналось знакомое, немного тревожное покалывание.
— Сила стала сильнее. Ну, или её стало больше. Не знаю, как это объяснить. Раньше я уже немного научилась управлять мелочами. Не без сторонней помощи, конечно, — она с улыбкой взглянула на Гомеса. — Теперь же...
Она не закончила фразу. Её взгляд машинально упал на настольную лампу с абажуром из цветного стекла, стоявшую на письменном столе Мортиши. Она даже не успела осознать, что делает, просто слегка направила руку в сторону лампы, попытавшись вызвать крошечное усилие, чтобы нить накаливания загорелась чуть ярче и в комнате стало светлее, но вместо мягкого свечения раздался резкий хлопок, и стеклянная колба лампы вспыхнула ослепительно-белым на долю секунды, а затем почернела изнутри, покрываясь паутиной трещин. Осколки стекла посыпались на столешницу и на ковёр. В комнате на мгновение стало темнее, и только свет огня в камине заиграл на тысячах мелких осколков, усеявших письменный стол.
Все трое замерли.
Мортиша резко выпрямилась в кресле, а её пальцы вцепились в подлокотники. Гомес приподнял брови, а его взгляд быстро переместился с разбитой лампы на лицо Лукреции, застывшее в маске шока и досады.
— Всё в порядке, — торопливо сказала Лу, опуская руку и сжимая её в кулак, чтобы скрыть дрожь. По спине пробежали мурашки, а внутри всё сжалось от знакомого страха. — Теперь так происходит постоянно.
— Лу... — беспокойно начала Мортиша.
— Я сказала, всё в порядке, — отрезала Лукреция. Она наклонилась, подобрала браслет и снова защёлкнула его на запястье. — Просто нужно время, чтобы привыкнуть к новому... масштабу силы.
Она поднялась с ковра, отряхивая с юбки невидимые соринки, и подошла к столу Мортиши.
— Извини за лампу, — пробормотала она, глядя на осколки. — Я куплю новую.
— Не стоит, — тихо сказала Мортиша, тоже поднимаясь. Она подошла к сестре и осторожно, чтобы не порезаться, стала собирать крупные куски стекла в ладонь. — Это ерунда.
Гомес молча наблюдал за ними. Он видел трещину в её хрупком мире и напоминание о том, что под поверхностью их обычной жизни по-прежнему клокочет что-то тёмное и неконтролируемое. И он видел страх в глазах Лукреции, который она так яростно пыталась скрыть под маской сарказма и раздражения.
— Значит, будем тренироваться, — подбодрил он Лукрецию. — У нас впереди ещё целых четыре месяца до выпуска. Время есть.
— Время есть, а гарантий нет, — Лукреция покачала головой, всё ещё не отрывая взгляда от осколков в ладони Мортиши. — Это не просто вспышки. Несколько дней назад в лаборатории... я просто махнула рукой, а через секунду стул уже лежал у стены, разбитый в щепки.
Гомес медленно выдохнул, откинувшись в кресле и сложив пальцы домиком под подбородком. Его игривость вмиг куда-то испарилась.
— Сила, похоже, выросла нелинейно, — проговорил он, рассуждая вслух. — Сейчас же это похоже на... рефлекс! Вздрагивание от громкого звука, только с твоим внутренним электричеством и телекинезом в придачу...
— Прекрасная аналогия, — с сарказмом бросила Лу, наконец отрывая взгляд от стола.
— Слушай, я же помогал тебе с основами, и мы делали успехи, — парировал Гомес. Он провёл рукой по подбородку, задумчиво потирая щетину, которая отросла за дни отсутствия. — Но телекинез... Это же не моя область. Я могу показать, как направить разряд, чтобы он не выжег всё вокруг, но как управлять невидимой силой, которая двигает предметы... — он беспомощно развёл руками.
Лукреция поняла, куда он клонит, ещё до того, как он договорил. По спине пробежали мурашки, а в животе ёкнуло что-то тёплое и противное одновременно.
— Если всё усугубится, — продолжил Гомес, осторожно выбирая слова, — тебе понадобится помощь того, кто может буквально почувствовать твою силу изнутри. Кто понимает, как она работает, не только на уровне теории. Айзек...
— Нет, — Лу отрезала резче, чем планировала. Она отвернулась от камина, делая вид, что поправляет поленья кочергой, хотя огонь горел ровно и не нуждался в её вмешательстве. — Я справлюсь сама. Или... как-нибудь иначе.
— Лу, — прошептала Мортиша. Она уже собрала осколки в салфетку и теперь сидела на краю своего кресла, обхватив колени. — Гомес не предлагает мириться, он говорит о практической помощи. Ты же сама видишь, что происходит.
— А что предлагаешь ты? — Лукреция резко обернулась к Мортише. — Опять позвать его? Чтобы он снова постоял и посмотрел, как я разваливаюсь? У него на это талант, я уже оценила.
— Он ведь помог тебе тогда, — встрял в перепалку Гомес. — Когда ты не могла даже чашку удержать в воздухе, он ведь нашёл способ до тебя достучаться, когда никто другой не мог. Он создал этот браслет, когда все, включая твою мать, думали только о подавлении. Он видел тебя настоящую — и не убежал.
Лукреция замерла, держа в руках кочергу. Слова Гомеса ударили в самое больное. Она вспомнила долгие вечера в лаборатории, его терпеливые, хоть и саркастичные, объяснения, его изобретения, созданные для помощи ей. Но все эти воспоминания снова перекрылись одним ужасным днем. Она ничего не сказала, лишь с силой воткнула кочергу в подставку.
Гомес наблюдал за ней, читая по напряжённой линии плеч и опущенным ресницам целый ураган, бушующий внутри.
— Стоп, — медленно проговорил он, проводя ладонью по лицу. — А вы что, вообще не помирились? Я просто предположил, что после всех этих... событий... вы как-то...
— Мы договорились общаться как друзья, — перебила Лукреция, скрестив руки на груди. — Или как знакомые. Кому как больше нравится. Так что не надо строить из этого трагедию и беспокоиться. Всё в порядке. Он живёт своей жизнью, я — своей. Мы здороваемся в коридорах. Идеальная гармония, я считаю.
Гомес и Мортиша молча переглянулись.
— Лукреция, дорогая, — начал Гомес. — Я, конечно, не великий знаток сердечных дел, но даже я понимаю, что "общаться как знакомые" после всего, что было между вами — это всё равно что пытаться засунуть птицу обратно в клетку после того, как она увидела небо и почувствовала ветер под крыльями.
— Он прав, — прошептала Мортиша. Она уставилась на свои руки, сплетённые на коленях, боясь поднять глаза на сестру. — Ты не "общаешься как знакомые". Ты либо избегаешь его, либо смотришь на него так, будто хочешь то ли ударить, то ли разрыдаться, а он... — она запнулась, подбирая слова. — Он ходит как призрак. Я видела его вчера в библиотеке. Он перелистывал страницы и не видел текста. Это не "всё в порядке", Лу. Это же пытка для вас обоих.
Лукреция чувствовала, как стены комнаты начинают сдвигаться, сжимая её со всех сторон. Тёплый свет камина, который минуту назад казался уютным, теперь давил, и воздух, казалось, тоже стал тяжелее.
— Я не хочу это обсуждать, — прошипела она. — И запомните раз и навсегда: это наша с ним ситуация. Не ваша. Мы сами во всём разберёмся или не разберёмся, но это будет наш выбор и наша ответственность. Не нужно лезть, понятно?
Ей нужно было, чтобы они отступили. Нужно было хоть какое-то пространство, где она могла бы дышать, не чувствуя на себе их сочувствующих и всепонимающих взглядов.
— Как скажешь, — театрально вздохнул Гомес. — Мы просто волнуемся за вас.
— Я знаю, — ответила Лукреция. Она потянулась за своим пальто, висевшим на спинке стула. — И мне нужно... пройтись. Голова раскалывается от сегодняшнего дня.
Она накинула пальто, не застёгивая, и быстро направилась к двери, не оглядываясь. Ей нужно было выбраться отсюда, уйти туда, где никто не будет смотреть на неё с этой душащей заботой.
После грохота двери в комнате повисла тишина. Мортиша подошла к столу и, аккуратно сложив все осколки лампы, выбросила их в урну. Тем временем Гомес отошёл к окну, прислонившись к подоконнику.
— Но мы же полезем? — с хитрой улыбкой спросил он, глядя на Мортишу.
— Естественно, — сказала она. — Просто теперь нужно будет делать это умнее.
***
Лу вылетела в коридор общежития, громко хлопнув дверью. Хотелось просто сбежать хоть куда-нибудь. День и так был паршивим, а тут еще и эти разговоры... Она спускалась по ступеням на первый этаж, обдумывая, что возможно лучше пойти прогуляться в лес, пока окончательно не стемнело. Она потянулась к ручке входной двери, чтобы наконец вдохнуть морозного воздуха после затхлого лестничного пролета, как вдруг из-за спины послышался знакомый голос.
— Лукреция!
Она обернулась, и прежде чем успела что-то сообразить, на неё уже летел яркий комок энергии. Франсуаза влетела в неё с разбегу, обхватив руками так крепко, что у Лукреции на мгновение перехватило дыхание. Лукреция, к собственному удивлению, не отшатнулась, а позволила себе на секунду расслабиться в этих объятиях, и её руки сами собой поднялись и легли Франсуазе на спину. На мгновение тяжёлый камень тревоги и раздражения, оставшийся в комнате, будто стал чуточку легче.
— Привет, — пробормотала Лу, когда Франсуаза наконец слегка отстранилась, держа её за плечи и сияя улыбкой во всё лицо.
— Я всё никак не могла тебя поймать в коридорах, ты постоянно куда-то спешила, — выпалила Франсуаза, не выпуская её из рук. Её глаза, такого же пронзительного оттенка, как у брата, но всегда более открытые и живые, с интересом изучали лицо Лукреции.
Лукреция натянуто улыбнулась, почувствовав, как под этим взглядом снова хочется отвернуться и сделать вид, что всё в порядке.
— Да просто учебы много навалилось, не успеваю сдать все предметы, — сказала она, разводя руками и переводя взгляд на Франсуазу. — А ты спешила куда-то?
— Да, я хотела в библиотеку заскочить, но отложу поход на пару часов. Может, прогуляемся? — она взяла её под руку, уже приняв решение за их обоих.
Лукреция заколебалась всего на секунду. Мысль вернуться в свою комнату, где витало напряжение после разговора с Мортишей и Гомесом, казалась отвратительной, а прогулка с Франсуазой... Франсуаза вряд ли станет копаться в её ранах и не будет смотреть с тем пониманием, от которого хочется провалиться сквозь землю. Она будет болтать о чём-то своём, о сплетнях, о танцах, о своём парне — о нормальной жизни, в которой нет места проклятиям, предательствам и неконтролируемой силе. Это было как глоток свежего воздуха.
— Да, хорошо, — кивнула Лукреция с улыбкой. — Пойдём.
Они вышли из общежития, и холодный февральский воздух ударил им в лица, заставив Франсуазу вздрогнуть и плотнее закутаться в куртку, а Лукрецию — глубже втянуть голову в воротник пальто. Они свернули на тропинку, ведущую вдоль Офелии Холл к небольшой роще, где среди голых деревьев стояли несколько уже порядком облупившихся беседок. Весной и летом это место утопало в зелени и цветах, а сейчас выглядело безрадостно и пустынно: голые ветви деревьев, поблёкшая трава, прибитая к земле кристалликами льда и снега, и пустые скамейки, покрытые инеем. Но Лукреции этот мрачноватый пейзаж даже нравился, он был созвучен её внутреннему состоянию.
— Как ты себя чувствуешь? — наконец спросила Франсуаза, нарушая неловкую тишину. Она глянула в сторону Лукреции, и её взгляд на секунду скользнул к её затылку, туда, где под волосами скрывался шрам.
— Всё хорошо, шрам уже затянулся, — ответила она, натягивая на лицо подобие вежливой улыбки. — Надеюсь, со временем его вообще видно не будет. Разве что я ещё раз решу разбить голову, — иронично заметила Лу.
— Я надеюсь, что больше такого не произойдёт. По школе и так разные слухи о тебе ходят.
Лукреции, несмотря на всё, вдруг стало любопытно. В каком-то извращённом смысле это даже отвлекало от более серьёзных проблем.
— Серьёзно? И что же говорят?
Франсуаза замедлила шаг, избегая смотреть Лукреции в глаза.
— Ну... разную чушь, — неуверенно начала она. — Одни говорят, что это всё был спектакль, чтобы привлечь внимание... Другие считают, что тебя забрали в лечебницу, а не домой...
Ирония ситуации была настолько горькой, что Лу чуть не поперхнулась. В лечебнице ей было бы, пожалуй, комфортнее, чем в стенах особняка под присмотром матери.
— Мда уж... — протянула она. — Могли бы что-то поинтереснее придумать.
Франсуаза немного расслабилась, видя её реакцию.
— Я ж говорю, чушь всякую распускают, потому что своей личной жизни не имеют, только дай повод чужую обсудить.
Лукреция улыбнулась и положила руку на плечо Франсуазы, слегка сжав его.
— Мне кажется, или ты злишься на это сильнее, чем я? — спросила она, глядя на подругу. — Расслабься, мне плевать на то, что они думают и о чём говорят. Вокруг нас с Мортишей всегда ходили слухи, так что я давно привыкла к такому вниманию. Тем более осталось всего пару месяцев, и мы выпустимся.
Франсуаза при этих словах слегка поникла. Её плечи опустились, и она уставилась себе под ноги.
— Вы-то выпуститесь, а мне ещё как-то год без вас учиться, — грустно проговорила она.
Лукреция удивлённо на неё взглянула. В суматохе последних недель она как-то даже не задумывалась об этом.
— Разве твой брат не останется в академии? — спросила она.
— Не знаю, — Франсуаза пожала плечами. — Он когда-то говорил, что профессор Орлофф предлагал ему должность лаборанта в следующем году, но если честно... я бы хотела, чтобы он уехал и хоть немного пожил нормальной жизнью.
Лу задумалась над этими словами, и в голове невольно всплыл образ: Айзек, но не в башне Яго, не склонившийся над чертежами, а где-нибудь в большом городе, в обычной квартире, может, даже в университете, где изучают не магическую механику, а обычную, человеческую науку. Картинка была довольно странной и неуместной, и она поспешила отогнать её подальше, чтобы разум не начал дальше раскручивать этот образ. Она не хотела сейчас думать о нём, о его будущем, о том, что он мог бы быть кем-то другим. Сейчас было слишком опасно начинать представлять альтернативные версии реальности, где всё могло сложиться иначе.
— У тебя же ещё есть Донован, — сказала она, переключая внимание и ободрительно улыбаясь Франсуазе. — Кстати, как у вас там? Ходили на праздничные танцы в академии?
Лицо Франсуазы вдруг засияло, как будто кто-то щёлкнул выключателем внутри неё.
— Нет, но мы ходили в его школу на танцы, представляешь? — выпалила она, и её глаза загорелись азартом.
— И как всё прошло? — спросила Лу, ей стало действительно интересно.
Франсуаза смущенно засмеялась и потёрла ладонью шею.
— Ну... я познакомилась с его друзьями. Неплохие ребята, правда очень непривычно, когда в их лексиконе нет каких-то наших, изгойских терминов. Говорят о машинах, группе поддержки и футболе. Я себя там как дура чувствовала немного. Не знала, о чём говорить и боялась ляпнуть что-нибудь о телекинезе или свойствах мандрагоры.
— Ну, они не понимают нас, а мы не понимаем их, — сказала Лу с лёгкой улыбкой. Проблемы Франсуазы казались ей сейчас почти забавными и такими невинными на фоне её собственного ада. И в этом было какое-то странное утешение. — Они по-своему проблемные.
— Хочешь сказать, мы не проблемные? — Франсуаза фыркнула, поднимая бровь.
— Ещё какие проблемные, — рассмеялась Лукреция. — Просто проблемы разные. У них — сдать математику и пригласить на танец симпатичную одноклассницу. У нас... ну, ты сама знаешь.
Они как раз дошли до одной из лавочек, стоявшей под деревом. Сидеть на ней было, наверное, холодно, но Лукреция уже устала от ходьбы и ей просто хотелось остановиться. Она смахнула с доски изморозь рукавом и присела. Франсуаза последовала её примеру, прижавшись к ней плечом, чтобы было теплее.
— Кстати, Донован тогда на танцах впервые сказал, что любит меня. Мы тогда танцевали медленный танец, и он признался. Это было так романтично... — Франсуаза откинулась на спинку скамейки и мечтательно прикрыла глаза, вспоминая тот момент.
У Лукреции на миг кольнуло где-то в области сердца. Вот какие ситуации должны переживать обычные шестнадцатилетние подростки, а не сокрытие трупов, допросы в полиции и побеги от маньяков. Она на миг задумалась и невольно вспомнила свой "первый раз", когда призналась кому-то в любви. Ей искренне хотелось бы, чтобы это было по-человечески, но, увы, такого в её сценарии жизни не было предусмотрено. Видимо, так было нужно — признаться в чувствах к Айзеку, задыхаясь от невидимой удавки на шее и понимая, что в течение получаса они оба могут умереть. Таким было её первое признание в любви...
И оно навсегда будет связано с ощущением ломающихся костей, чёрных слёз и леденящего душу ужаса от того, что она натворила.
"Такова уж жизнь, ничего не поделаешь", — горько подумала она, глядя на сияющую Франсуазу. У неё не могло быть просто. Не тогда, не сейчас, и возможно, никогда.
— Я очень рада за тебя, — сказала она вслух, поворачиваясь к Франсуазе и заставляя свои губы растянуться в улыбку, которая, как она надеялась, выглядела искренней.
Франсуаза, всё ещё под впечатлением, оживилась ещё больше.
— Я целую ночь не могла уснуть после этого! Мне до этого ещё ни один парень такого не говорил.
— Я уверена, он ещё неоднократно скажет тебе эти слова, — ответила Лукреция. Она попыталась вспомнить, когда последний раз слышала подобное в свой адрес. Не смогла. Наверное, это было уж очень давно.
Франсуаза, ещё под впечатлением от своих воспоминаний, вдруг спросила:
— А у вас с Айзеком как? Его я тоже последнюю неделю выловить не могу, так хоть у тебя узнаю.
Лукреция тяжело вздохнула. Она очень не хотела поднимать эту тему. С Мортишей и Гомесом она могла позволить себе огрызнуться, могла отгородиться сарказмом и злостью. Но Франсуаза была совсем другой. Она не давила, не лезла с советами, она просто была рядом, и кричать на неё или отталкивать казалось чем-то неправильным.
— Да никак... — наконец проговорила Лу, разводя руками. — Виделись пару раз на общих уроках и всё.
— Ты всё ещё злишься на него?
— Всё очень сложно... — Лу сжала пальцы в карманах, чувствуя, как подступает знакомая волна раздражения, смешанная с беспомощностью. — Слушай, я понимаю, что он твой брат, и ты всегда будешь за него заступаться, но давай не будем об этом. Я не хочу портить тебе настроение.
— Да, он — мой брат, но ты — моя подруга. Поэтому я получается между двух огней, — Франсуаза повернулась к ней. — И понимаю и тебя, и его, хоть и не до конца знаю всю ситуацию. Но я вижу, как вам обоим паршиво.
Не сговариваясь, они поднялись с лавочки и продолжили путь уже в сторону главного корпуса, петляя по заснеженным дорожкам.
— Я же говорю, всё очень сложно, — повторила Лукреция. Она отвернулась, делая вид, что её заинтересовала узорная решётка на ближайшем фонаре.
Франсуаза замолчала, выбирая подходящие слова. Потом, наконец решившись, она заговорила снова:
— Я помню тот день. Ну, когда они с Мортишей приехали назад в академию. Никогда его таким не видела. И впервые видела в лаборатории такую разруху. Думала, он и окна в башне повыбивает...
Воображение услужливо подкидывало образы, которые крутились у Лукреции в голове с того первого дня в лаборатории: летящие в стену чашки, перевёрнутые столы, искры от разорванных проводов. Но эти картинки были слишком болезненными и уж слишком личными. Они задевали ту часть её, которая всё ещё помнила его руки, осторожно поправляющие её волосы, и его сосредоточенный взгляд, когда он слушал её рассказы. Она снова откинула эти мысли подальше.
Франсуаза, видя её напряжённость, всё же продолжила:
— Всё твердил, что это он во всём виноват... А потом его будто подменили. Все недели торчал в лаборатории, ни с кем не общался. Вообще. Даже не ел почти. Всё сидел в своих чертежах и записях.
— Не знаешь, что за машину он делал? — Лу словила себя на мысли, что тогда не видела ни одного листа с чертежами на столе, хотя раньше лаборатория утопала в них.
Франсуаза пожала плечами, обхватив себя руками от холода.
— Нет. Я, честно говоря, боялась спрашивать. Было такое впечатление, будто он в любую секунду может взорваться.
Франсуаза сделала паузу, собираясь с духом, и Лукреция почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она предполагала, что сейчас последует вопрос, который перевернёт всё с ног на голову.
— Слушай, — неуверенно начала она. — Айзек говорил о какой-то страшной комнате в твоём доме...
Перед глазами снова всплывали обрывки воспоминаний, будто испорченная киноплёнка. Наверное, это ощущение останется с ней навсегда, и никакие гребанные психотерапевты не помогут справиться с такой травмой.
— О комнате без окон... да, — подтвердила Лу, открывая глаза и уставившись в темноту перед собой. — А что такое?
— Это для лечения вспышек гнева, верно? — спросила Франсуаза. — Я слышала о таких комнатах, когда была в Уиллоу Хилл пару лет назад. Ну, когда отец... когда он отправил меня туда на время.
Лукреция кивнула, хотя Франсуаза, наверное, не видела этого в темноте.
— Да, в комнате генерируется специальный шум, который должен как-то воздействовать на разум и подавлять агрессию и навязчивые мысли. Но мне это не помогало.
"А делало только хуже", — мысленно добавила она, но не стала говорить вслух. Не хотелось вдаваться в подробности того кошмара.
Франсуаза вдруг поникла. Она чуть сгорбилась, то ли от холода, то ли от нервов, и начала перебирать заклёпки на куртке.
— Мой отец... — начала Франсуаза. — Он тоже построил в подвале специальную комнату для меня. Ну, на случай превращения в Хайда. Он тогда ещё не знал, унаследовала я ген или нет, но из-за частых вспышек гнева он боялся, что я могу как-то навредить, и запирал меня там. Железная коробка без окон и почти без света... Айзек пытался его убедить, что это не нужно, но он его не слушал.
Лукреция медленно повернулась к ней. Ей было тяжело осознать услышанное.
— Но если ты тогда ещё не пробудила ген... зачем он это делал? — прошептала она, не в силах понять эту жестокость.
— Для профилактики, наверное, — Франсуаза горько улыбнулась. — Но когда я начала подрастать, и характер становился сложнее, он начал делать это чаще. Я почти не помню тех моментов, наверное, психика просто как-то заблокировала эти воспоминания, не знаю. Помню только то, что было страшно и мне никто не мог помочь, — она на секунду замолчала, а потом добавила так тихо, что слова были почти неразличимы от порывов ветра: — Иронично, что отца это в итоге не защитило от того чудовища, кем я была...
— Айзек как-то рассказывал мне о случившемся, — Лу в общих чертах знала эту историю, но слышать её от самой Франсуазы с такими подробностями было совсем другим делом. Она шагнула к подруге и обняла её, прижав к себе. Франсуаза на мгновение замерла, а потом обвила её руками и прижалась лбом к её плечу. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить такое, — прошептала Лукреция в её волосы. Она понимала этот страх, эту беспомощность и эту злость, направленную на того, кто должен был защищать.
— После смерти отца Айзек переделал это помещение под обычную кладовку, но даже после этого я больше туда не ходила, — вздохнула Франсуаза. — Страшно, что воспоминания начнут возвращаться...
Лукреция на секунду задумалась, а потом нерешительно спросила то, о чём всегда хотела знать, но боялась спросить у самого Айзека:
— А почему Айзек ничего не сделал?
— Сомневаюсь, что обычный пятнадцатилетний мальчик мог противостоять такому человеку, как наш отец, — Франсуаза медленно отстранилась и подняла на неё взгляд. — Он и так ненавидел Айзека из-за того, что произошло с мамой. Не думаю, что он мог тогда что-то сделать, и я не виню его за это. Главное, что он, несмотря ни на что, всегда был рядом. И это для меня самое ценное, — слабо улыбнулась она.
Лу вдруг осознала, насколько они с Франсуазой и Айзеком на самом деле похожи. Похожие семейные истории, построенные на страхе и контроле, похожие "тюрьмы", и физические, и эмоциональные, похожие шрамы, которые носят не на коже, а внутри себя. И так же, как Франсуаза простила Айзека за его беспомощность в прошлом, может быть... Нет, всё же она не могла думать об этом сейчас.
— Ты всегда можешь прийти ко мне и поделиться чем угодно, — сказала Лукреция, сжимая плечо Франсуазы.
— Даже пожаловаться на моего зануду-братца? — с игривой улыбкой спросила Франсуаза.
— Даже пожаловаться на твоего зануду-братца.
В одно мгновение выражение лица Франсуазы стало подозрительно серьезным. Цепочка мыслей снова привела её к брату.
— Ты же понимаешь, что Айзек не отпустит тебя? Он будет рядом, даже если ты будешь отталкивать его.
Лукреция опустила глаза, чувствуя, как под этим прямым взглядом ей хочется снова отвернуться и убежать. Она знала это. Чёрт возьми, она знала это с того самого момента, как он сидел у её двери в коридоре, не уходя, пока она не вылезла через окно на крышу.
— Ты очень дорога для него, — продолжила Франсуаза. — Пока ты не появилась в его жизни, я и представить не могла, что мой брат способен на такие чувства. Он сильно изменился, — она сделала паузу, давая словам осесть в сознании. — В лучшую сторону. И всё это благодаря тебе, может, ты и не до конца осознаёшь это.
— Я прекрасно это понимаю, — выдохнула Лукреция. — И я вижу это. Но... — она попыталась сформулировать ту кашу из обид, страха и боли, что бушевала у неё внутри. — Но я пока не могу. Это слишком тяжело. И слишком больно.
— Я понимаю, — сочувственно кивнула Франсуаза. — Ему нужно заслужить твоё доверие заново.
Лукреция не успела ничего ответить. Боковым зрением она заметила движение на тропинке, ведущей от главного корпуса. Айзек шёл, опустив голову, погружённый в свои мысли, и не заметил их сразу. Но когда он поднял взгляд, его шаг на мгновение замедлился, но затем он всё таки направился к ним.
Франсуаза сразу переключила своё внимание, и её лицо снова осветила улыбка. Вдруг сейчас они поговорят и все снова будет хорошо. Эта абсурдная мысль на секунду заполнила её голову.
— О, зануда, привет! Я думала, ты давным-давно в башне закрылся как обычно.
Лукреция заставила себя не смотреть на него прямо, уставившись куда-то в пространство за его левым плечом. Пальцы в карманах инстинктивно сжались в кулаки, пытаясь вернуть телу хоть какой-то контроль и удержать от спонтанного порыва.
Айзек остановился в паре шагов от них. Его взгляд на секунду задержался на Лукреции, а потом перешёл на сестру. Он неловко приподнял стопку книг в руках, демонстрируя своё алиби.
— Нужно было взять пару новых учебников по квантовой механике, — оправдался он.
Лукреция видела его краем глаза. Он был в своём обычном тёмном пальто, без шапки, и ветер трепал его тёмные кудри. Она заметила ту самую усталость на его лице, о которой говорила Франсуаза, и ту напряжённую внимательность, с которой он смотрел на мир, когда она была рядом. Это было невозможно не заметить. Он же мысленно отметил её покусанную до крови губу и то, как она избегает смотреть на него. Любопытно, что после всего того, что только что сказала Франсуаза, это его молчаливое наблюдение не вызвало в ней привычной волны злости...
Она замешкалась, понимая, что нужно что-то сказать, прежде чем она окончательно потеряет самообладание.
— Ладно, не буду вам мешать, — проговорила она, насильно переводя взгляд на Франсуазу и заставляя губы растянуться в подобие улыбки. — Была рада с тобой увидеться.
Она наклонилась, обняла Франсуазу за плечи на прощанье, почувствовав, как та ответно сжимает её. Потом, делая шаг, чтобы развернуться и уйти, она невольно поймала взгляд Айзека. Он смотрел прямо на неё, не отрываясь и не замечая ничего вокруг.
И тогда, ещё до того, как мозг успел проанализировать и остановить её в этом необдуманном порыве, слова вырвались сами. Она говорила их Франсуазе, но каждое слово было адресовано ему.
— И да, ты права. Доверие нужно заслужить.
Она не стала ждать реакции, просто развернулась и пошла прочь, ощущая, как его взгляд жжёт спину. И только когда скрылась за поворотом, позволила себе выдохнуть.