К чёрту
Лукреция не могла сказать наверняка, сколько именно прошло с того вечера, когда она сидела на кровати в комнате общежития, сжимая в пальцах край его свитера, а потом пришла Мортиша и мягко попросила Айзека уйти. Лу помнила, как смотрела на закрывшуюся за ним дверь, и как внутри что-то болезненно ёкнуло при мысли, что она так и не поблагодарила его за то, что был рядом и вытащил её из этого кошмара. Она тогда промолчала, а потом Мортиша суетилась вокруг, поила её чаем и говорила, что всё будет хорошо, и Лукреции оставалось только кивать и делать вид, что она действительно в это верит.
На следующее утро она проснулась с тяжёлой головой и ощущением, будто внутри всё ещё тлеет тот самый уголёк паники, который чуть не спалил её вчера дотла. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и пыталась понять, что именно произошло накануне. Почему её накрыло именно тогда, почему именно на сцене, почему именно сейчас, когда всё, казалось бы, начало налаживаться? Она не знала.
Мортиша, проснувшаяся раньше, сидела за своим туалетным столиком и делала вид, что поправляет причёску, но Лукреция краем глаза видела, как сестра то и дело бросает на неё обеспокоенные взгляды.
— Ты как? — спросила Мортиша, не оборачиваясь.
Лукреция помолчала, прислушиваясь к себе. Тело казалось чужим и ватным, но хотя бы не тряслось и не задыхалось. Это уже радовало.
— Нормально, — ответила она и села на кровати, натягивая одеяло повыше. — Просто устала.
Мортиша кивнула, но по тому, как дрогнули её пальцы, поправляющие заколку, Лу поняла, что сестра ей не верит. Она и сама себе не верила, если честно. Но объяснять, что с ней случилось, она не могла, потому что не знала, как это назвать. Просто вдруг стало страшно, и перестало хватать воздуха. Просто стены начали давить, а воспоминания нахлынули так сильно, что стерли грань между прошлым и настоящим. Она не понимала, почему это произошло, и от этого непонимания внутри разрасталась тревога.
Следующие дни она прожила на автомате, выполняя необходимые действия и стараясь не думать о том, что случилось. Учёба, которая ещё недавно казалась неподъёмной ношей, теперь стала спасением, потому что занимала время и не позволяла мыслям растекаться в разные стороны. Лукреция ходила на пары, сидела в библиотеке и сдавала хвосты, которые Айзек помог ей закрыть своими записями.
После того вечера они виделись почти каждый день. На общих уроках у миссис Грейс они по-прежнему сидели рядом, но Айзек не пытался заговорить с ней наедине, не пытался затащить в лабораторию и не делал ничего, что могло бы нарушить ту хрупкую дистанцию, которую выстроила Лукреция. Просто был рядом, и этого вроде было достаточно. Иногда, когда она слишком долго смотрела в одну точку, не в силах сосредоточиться на объяснениях преподавательницы, то ловила на себе его взгляд, но он тут же его отводил, будто боялся, что она заметит. Но она ведь замечала. Она всегда всё замечала, когда дело касалось его.
На ланчах они сидели за одним столом с Мортишей и Гомесом, и Лу старалась поддерживать разговор, улыбаться в нужных местах и кивать, когда Гомес рассказывал очередную нелепую историю. Мортиша смотрела на неё с плохо скрываемым беспокойством, но молчала, и Лукреция была благодарна сестре за это молчание. Айзек сидел рядом, иногда включался в разговор, но большую часть времени просто слушал и смотрел куда-то в сторону, и Лукреция знала, что он тоже чувствует эту неловкость и искусственность их общения.
Она хотела поговорить с ним. По-настоящему, как когда-то давно в лаборатории, когда они сидели и пили чай, и всё тогда было в разы проще. Хотела сказать спасибо за всё, за его помощь, за то, что не бросил одну в коридоре, за то, что до сих пор рядом, хотя она не давала ему ни единого шанса. Но каждый раз, когда она открывала рот, чтобы начать этот разговор, внутри поднималась знакомая волна страха, что если она подпустит его слишком близко, то снова сломается.
Поэтому она молчала и продолжала держать дистанцию, даже когда внутри всё кричало о том, что это неправильно.
В свободное время, которого после сдачи всех хвостов стало заметно больше, Лукреция спряталась в свою ракушку с головой. Она вернулась к рисованию, которое забросила в те бесконечные дни, когда разрывалась между библиотекой и музыкальной комнатой. Изрисованный набросками блокнот снова лёг на её стол, и она проводила вечера, затачивая карандаши и перенося на бумагу всё, что накопилось внутри. Рисовала она в основном пейзажи: замёрзшее озеро в поместье бабушки с дедушкой, голые ветки деревьев или пустой двор академии в сумерках. Иногда, когда мысли уходили в опасную сторону, и рука сама выводила его профиль, Лукреции приходилось зачёркивать эти наброски, чтобы не смотреть на них лишний раз.
Мортиша отчаянно пыталась вытащить её в люди. Несколько раз за эту неделю она предлагала сходить в город, посидеть в кафе или просто прогуляться по Джерико. Лукреция отказывалась, придумывая самые разные причины: то болела голова, то надо было дочитать книгу, то просто не было настроения. На самом деле причина была одна — её социальная батарейка, и без того никогда не отличавшаяся большой ёмкостью, села в тот самый вечер конкурса талантов. Она не знала, сколько времени нужно, чтобы восстановиться, но точно понимала, что сейчас ей нужно только тишина, покой и возможность побыть наедине с собой.
Она много читала, проглатывая книги одну за другой, лишь бы занять голову чем-то, что не касалось её собственной жизни. Фантастические романы, детективы, старые потрёпанные томики, которые она находила в библиотеке академии — всё шло в ход. Иногда она ловила себя на том, что перечитывает одну и ту же страницу по несколько раз, потому что мысли утекали куда-то в сторону, но потом это случалось всё реже. Постепенно она научилась отключаться и проваливаться в чужие истории, не думая о своей.
Сила тем временем никуда не делась. Она сидела внутри и время от времени напоминала о себе. Лукреция понимала, что нельзя просто запереть её обратно и надеяться, что она исчезнет. Рано или поздно придётся с этим разбираться. Поэтому по вечерам, когда Мортиша уходила к Гомесу, она оставалась в комнате одна, снимала браслет и пыталась тренироваться.
Получалось откровенно паршиво.
В первый же вечер, когда она только сняла браслет и попыталась сосредоточиться, кресло, стоящее у камина, вдруг дёрнулось и проехалось по полу, чуть не сбив кочергу. Лукреция отдёрнула руку и долго смотрела на всё это, пытаясь понять, что именно она сделала не так. Она же просто хотела чуть-чуть приподнять его и проверить, насколько хорошо она контролирует телекинез, а вместо этого едва не устроила погром в собственной комнате.
На следующий день она попробовала снова. На этот раз объектом была выбрана лампа на тумбочке, которую было не жалко разбить в случае чего. Лукреция сосредоточилась, представила, как аккуратно подхватывает лампу невидимой рукой, и... лампа даже не шелохнулась. Зато лампочка внутри неё противно зашипела и лопнула, осыпавшись мелкими осколками. Лукреция выругалась сквозь зубы и полезла вытаскивать остатки цоколя из патрона, мысленно проклиная свою неспособность справиться с тем, что должно было быть частью её самой.
Она пробовала ещё несколько раз, чередуя вечера. Иногда что-то получалось — например, однажды ей удалось сдвинуть стопку книг на столе на пару дюймов, и она даже успела обрадоваться, прежде чем книги разлетелись в разные стороны, будто их подбросило взрывной волной. В другой раз она попыталась зажечь свечу на подоконнике и чуть не подпалила занавеску, потому что искра вылетела не туда, куда нужно.
Лу не понимала, почему у неё не получается. Гомес, который владел электрокинезом лучше всех, кого она знала, говорил, что главное — это спокойствие и концентрация, а Айзек, когда они раньше тренировались, твердил про правильный настрой и умение чувствовать поток. Но у неё, стоило только сосредоточиться, внутри всё начинало кипеть, и вместо тонкого контроля выходили одни разрушения.
К концу четвёртого дня таких тренировок она плюнула на это дело и решила, что, наверное, сейчас не время. Браслет пока работал исправно, не бил током и не искрил, так что можно было позволить себе небольшую передышку. Она надела браслет обратно на запястье и пообещала себе вернуться к тренировкам позже, когда будет больше сил и меньше посторонних мыслей.
Посторонние мысли, впрочем, никуда не девались. Они копились и вылезали наружу в самые неподходящие моменты: когда она смотрела в окно на пустой двор, когда листала страницы книги или когда ловила на себе взгляд Айзека за обеденным столом. Особенно когда ловила его взгляд.
Она видела, как он переживает. Это читалось в том, как его пальцы сжимали вилку сильнее обычного, когда она невпопад отвечала на вопрос Мортиши; как он замирал на долю секунды, когда она входила в кабинет алхимии, и как потом отводил глаза, делая вид, что изучает записи; как он иногда открывал рот, чтобы что-то сказать, но в последний момент передумывал и просто кивал, когда она проходила мимо.
Лукреция чувствовала его беспокойство, и от этого внутри становилось одновременно тепло и больно. Тепло, потому что он всё ещё был рядом и заботился, даже когда она не давала ему ни малейшего повода, а больно, потому что она не знала, как сделать следующий шаг и сократить эту дистанцию, которую сама же и выстроила. Потому что если она сделает этот шаг, то придётся признать слишком многое. Придётся признать, что без него ей пусто, что его взгляд — это единственное, что согревает в этих холодных днях, и что она скучает по лаборатории, по его запаху, по его голосу, по тому, как он заваривал ей чай и по тому, как они вместе проводили время.
Но признавать это было страшно. Страшнее, чем проваленные тренировки, страшнее, чем неконтролируемая сила, страшнее, чем воспоминания о матери и комнате без окон. Потому что признать это значило снова стать уязвимой. А уязвимость она ненавидела больше всего на свете.
Поэтому она продолжала сидеть в своей ракушке, рисовать пейзажи, читать книги и делать вид, что всё в порядке. Мортиша, видя её состояние, перестала предлагать выбраться в город и просто была рядом. Она приходила вечерами, садилась напротив с книгой и молчала, давая возможность просто чувствовать чьё-то присутствие без необходимости говорить. Лукреция была особенно благодарна сестре за это молчаливое понимание, потому что с Мортишей было легко, и ей не нужно было ничего объяснять.
С Айзеком было по-другому. Рядом с ним хотелось говорить. Хотелось рассказать всё: о тренировках, о страхах, о том, что творится у неё в голове. Но язык прилипал к нёбу каждый раз, когда она пыталась начать. И она молчала, надеясь, что он прочитает всё по её глазам, хотя прекрасно знала, что так не бывает, ведь люди не умеют читать мысли.
К исходу пятого дня она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя почти нормально. Она сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на двор и пила чай, и внутри было удивительно спокойно. Тишина, наконец, перестала давить, а мысли перестали метаться в панике. Она знала, что это ненадолго, что рано или поздно всё вернётся, но сейчас, в этот конкретный момент, она позволяла себе просто быть.
Тем временем те пять дней, что прошли после конкурса, растянулись для Айзека в бесконечную череду одинаковых вечеров, наполненных тишиной, чертежами и напрасным ожиданием. Днём всё было почти нормально: общие уроки, где она сидела рядом, ланчи в компании Мортиши и Гомеса, короткие взгляды, которые он ловил на себе. Но стоило солнцу начать клониться к закату, как внутри поселялось беспокойство, которое невозможно было заглушить ни работой, ни расчётами, ни попытками убедить себя, что всё идёт как надо.
Она больше не приходила в лабораторию.
Каждый вечер, поднимаясь по винтовой лестнице в башню Яго, он ловил себя на том, что прислушивается к звукам внизу, надеясь услышать знакомые шаги. Он заходил внутрь, включал свет, скидывал сумку на стул и первым делом смотрел на фортепиано, стоящее у стены. Крышка была опущена, на пюпитре не лежало нот, и в этом молчании было что-то неправильное, будто инструмент осиротел без её рук.
Первые пару дней он реагировал на каждый шум. Если в коридоре скрипел пол, он замирал с карандашом в руке и прислушивался, надеясь, что сейчас дверь откроется и она войдёт, но проходила минута, другая, и Айзек возвращался к работе, чувствуя, как внутри разрастается пустота.
Он понимал, что не имеет права требовать от неё большего. После того, как они с Мортишей фактически предали её, она имела полное право не хотеть его видеть. И тот факт, что она вообще сидела с ними за одним столом и не убегала при его появлении, уже казался маленьким чудом. Она перестала огрызаться, перестала бросать колкие фразы, перестала смотреть сквозь него. Иногда, когда их взгляды встречались на уроках у миссис Грейс, он видел в её глазах что-то, чему боялся давать название. Он не знал что это, но этого было достаточно, чтобы продолжать надеяться.
Айзек боялся спугнуть этот хрупкий баланс. Боялся, что если подойдёт к ней и попытается выяснить, что с ней происходит, то она снова закроется, снова выстроит стену и спрячется за своим сарказмом и отстранённостью. Поэтому он ждал и надеялся, что время само расставит всё по местам.
Вечерами в лаборатории он возвращался к тому, что не давало ему покоя с того самого момента, как браслет на её руке заискрил в кабинете алхимии. Он перебирал в голове возможные причины, прокручивал показатели, которые успел снять при диагностике, и снова упирался в тупик. Данных было катастрофически мало. Для того чтобы понять, почему её сила растёт так быстро и почему браслет перестаёт справляться, нужны были регулярные замеры, наблюдения в динамике и возможность отслеживать изменения. Нужно было, по сути, запереть её в лаборатории на несколько дней и изучать, как подопытный образец, но от одной только мысли об этом Айзеку становилось физически плохо.
Она ведь была не образцом. Она была человеком, которого он любил больше всего на свете. И мысль о том, чтобы превратить её в объект исследования, вызывала такое отвращение, что он отбрасывал эту идею сразу же, как только она возникала в голове.
Вместо этого он сидел ночами над чертежами, пытаясь усовершенствовать конструкцию браслета. Он перебирал варианты, менял схемы, просчитывал новые конфигурации, но каждый раз утыкался в одно и то же — устройство было рассчитано на определённый уровень силы, и если этот уровень превышал допустимые пределы, никакие ухищрения не могли гарантировать безопасность. Он мог усилить блокировку, но это лишь отсрочило бы проблему, а не решило её. Рано или поздно браслет снова не выдержит. И что тогда?
От этой мысли внутри всё холодело. Айзек представлял, как это может случиться, когда его не будет рядом. Что она останется одна, без возможности позвать на помощь, и сила вырвется наружу, разрушая всё вокруг. Или, что ещё хуже, ударит по ней самой, как тогда в лаборатории, когда браслет бил её током, а она стояла и пыталась сделать вид, что ничего не происходит.
Несмотря на всё, в лабораторию периодически забегала Франсуаза. Айзек не знал, догадывалась ли сестра о том, что происходит, или просто чувствовала, что ему нужна компания, но она появлялась почти каждый вечер. Приносила кофе и круассаны, иногда какие-то пирожные, болтала об учёбе, о сплетнях и о том, как продвигаются её отношения с Донованом. Айзек слушал вполуха, кивал в нужных местах и был благодарен сестре за то, что она не задавала вопросов.
Франсуаза была достаточно умна, чтобы видеть, что с братом что-то не так. После того вечера, когда она случайно застала его в лаборатории в момент, когда он чуть не разнёс верхний этаж башни в приступе ярости, она стала осторожнее. С тех пор она появлялась регулярно, но никогда не лезла с разговорами. Просто была рядом, и этого было более чем достаточно. По крайней мере сейчас.
Сейчас она тоже не спрашивала, почему брат сидит над чертежами ночи напролёт и почему при каждом скрипе двери дёргается, будто ожидая кого-то. Она ставила на стол очередную чашку кофе, перебрасывалась парой фраз и уходила, оставляя его наедине с его мыслями и работой.
Айзек возвращался к чертежам и бесконечным формулам, но мысли то и дело ускользали в сторону. Он вспоминал, как она сидела за фортепиано в тот вечер и как потом смотрела на него пустыми глазами, не в силах дышать. Он вспоминал, как держал её в объятиях, как дрожало её тело, и как внутри всё разрывалось от желания уберечь её и сделать так, чтобы это никогда больше не повторилось.
И он ничего не мог сделать. Сидел в лаборатории, пялился в грёбанные чертежи и чувствовал себя беспомощным идиотом, который даже не знает, с какой стороны подступиться к проблеме.
В один из вечеров, когда Айзек в очередной раз сидел в лаборатории, его взгляд упал на дневник Натаниэля Фолкнера, всё это время лежавший на краю стола. Он взял его в руки, машинально пролистал до середины, уже почти не вчитываясь в знакомые до каждой закорючки строчки, и вдруг замер. Мысли, которые всё это время крутились в голове, не находя выхода, вдруг сложились в относительно чёткую картину. Идея возникла в голове сама, выстроившись из обрывков памяти, которые он собирал последние дни. Он не был до конца уверен, что его догадка верна, но это была хоть какая-то зацепка. Хоть что-то, за что можно ухватиться, вместо того чтобы сидеть и ждать, пока ситуация станет критической.
Он отложил дневник и посмотрел в окно, за которым уже давно стояла глубокая ночь. В голове уже выстраивался примерный план, и для его осуществления нужно было всего лишь попасть в город. Идея была рискованной, но другого выхода он не видел. Если его догадка верна, и то, что он собирался сделать, действительно могло помочь Лукреции, он был готов рискнуть.
Айзек долго сидел неподвижно, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна, и прокручивал в голове возможные варианты. Пальцы машинально крутили карандаш, а мысли то и дело возвращались к ней — к тому, как она сидела на кровати в его свитере и какая она была потерянная и одновременно родная.
Он резко поднялся, подошёл к окну и упёрся ладонями в холодный подоконник. Где-то там, за тёмными силуэтами деревьев, возвышался Джерико с его тихими улочками и старыми зданиями. И где-то там находилось то, что могло дать ему ответы.
Он собрал разбросанные по столу чертежи и убрал их в ящик. Нужно было хоть немного поспать, потому что завтрашний день обещал быть долгим и, скорее всего, очень нервным.
Айзек вышел из лаборатории, прикрыл за собой дверь и спустился по винтовой лестнице вниз. Он поймал себя на мысли, что ему катастрофически не хватает её присутствия. Раньше, когда она приходила, лаборатория наполнялась жизнью, а сейчас здесь было пусто и холодно.
Он вышел на улицу и быстрым шагом направился к общежитию. В голове уже крутились варианты, как лучше провернуть задуманное, кого можно попросить о помощи, а кого лучше не посвящать. Мысли путались, но сквозь этот хаос отчётливо пробивалось одно — он должен это сделать. Ради неё.
***
Лу сидела за партой и смотрела в окно, за которым медленно таял серый день, и пыталась понять, что с ней не так. Вернее, что с ней так. Потому что обычно по утрам, особенно когда нужно тащиться на продвинутое ясновидение, она чувствовала себя примерно как выжатый лимон, который ещё и поваляли в грязи. А сегодня она проснулась за пять минут до будильника с ясной головой и странным ощущением, будто внутри кто-то разлил тёплый чай с мёдом. Подозрительное ощущение. Она даже проверила, всё ли в порядке, но голова не кружилась, и никаких признаков того, что её сила решила устроить внеплановый фейерверк, не наблюдалось.
Опять таки, подозрительно...
Она покосилась на Мортишу, которая сидела рядом и что-то старательно записывала в тетрадь, периодически поглядывая на профессора, вещавшего у доски про разницу между активными и пассивными видениями. Лукреция слушала вполуха, потому что эту тему они проходили уже раз пять, и она могла бы рассказать её с закрытыми глазами. Вместо этого она просто смотрела в окно и наслаждалась этим непривычным, но удивительно приятным чувством.
— Ты какая-то подозрительно счастливая сегодня, — раздалось справа, и Лукреция почувствовала лёгкий тычок локтем в бок. — Тебя никто не кусал случайно? — шёпотом добавила Мортиша, покосившись на профессора, который увлечённо рисовал на доске какие-то схемы.
Лукреция фыркнула и закатила глаза.
— Сама не знаю, что это, — прошептала она в ответ, поворачиваясь к Мортише и опираясь подбородком на сложенные на парте руки. — Немного пугает, но нормальные люди называют это "обычным состоянием", — она специально выделила последние слова, вкладывая в них максимум иронии. — Но нам, изгоям, не понять.
Мортиша улыбнулась, и вернулась к своему конспекту. Лукреция ещё пару секунд смотрела на неё, отмечая, как сестра поправляет волосы, как хмурится, когда профессор говорит что-то, с чем она не согласна, и как её пальцы сжимают ручку чуть сильнее обычного. Они знали друг друга семнадцать лет, и Лукреция выучила каждое её движение, каждую привычку и каждую эмоцию, которая отражалась на лице, даже когда Мортиша пыталась её скрыть. Сейчас она выглядела почти спокойной, и это было хорошо. Потому что последние месяцы спокойствие было редким гостем в их жизни.
Лукреция отвернулась обратно к окну, позволив мыслям течь в своём темпе. Профессор тем временем перешёл к примерам, и его голос звучал где-то на фоне, не мешая думать о своём. Она прокручивала в голове последние дни и пыталась понять, с чего вдруг такое настроение. Все долги по учёбе она закрыла, это факт. Даже тот дурацкий доклад по ботанике, который Айзек расписал для неё так подробно, что оставалось только переписать своим почерком, она сдала и получила высший бал. Миссис Грейс на алхимии больше не смотрела на неё с тем выражением, которое обычно предшествует разговору о неуспеваемости. Даже мистер Хейз, который, казалось, получал удовольствие от того, что вызывал её к доске и задавал каверзные вопросы, сегодня утром на его уроке вернул ей тест с хорошей оценкой и пробормотал что-то насчёт того, что наконец-то привычная всем Лукреция Фрамп вернулась. Она тогда чуть не рассмеялась ему в лицо, потому что привычная всем Лукреция Фрамп была той ещё заразой, но решила, что лучше просто кивнуть и сделать вид, что принимает комплимент.
Она вспомнила, как удивилась, увидев эту оценку. Тест по теории магических потоков был сложным, и она готовилась к нему несколько вечеров, сидев над учебниками, пока Мортиша где-то пропадала с Гомесом. И вот результат. Приятно, конечно. И чем больше преподаватели её хвалили, тем выше была вероятность, что в случае чего они закроют глаза на какую-нибудь мелкую провинность или не будут слишком строги, когда её сила снова выкинет что-то. А Лукреция знала, что этот случай обязательно наступит. Потому что он всегда наступал.
Мысли сами собой свернули в сторону, которая была под запретом последние пять дней. Она подумала об Айзеке. О том, что они почти не разговаривали, но между ними всё равно было что-то, что не требовало слов. Она вспомнила, как вчера вечером вдруг поймала себя на мысли, что ей не хватает лаборатории. Не самого помещения, а того, что там было с ним. Как она сидела в своем любимом кресле, а он возился за своим столом, и они могли молчать часами, и это молчание не давило, а наоборот, обволакивало теплом.
Она резко оборвала эту мысль, потому что если продолжать в том же духе, хорошее настроение испарится быстрее, чем она успеет моргнуть. Сегодня она позволит себе просто быть и не думать о том, что всё ещё не решено, не сказано и не сделано. Сегодня она будет наслаждаться этим дурацким чувством, даже если оно ничего не значит и завтра исчезнет.
Она перевела взгляд на доску, где профессор как раз закончил рисовать очередную схему и теперь обводил её указкой, объясняя, как правильно интерпретировать видения, которые приходят в состоянии стресса. Лукреция слушала и отмечала, что в целом всё это она знает, но лишний раз повторить не помешает. Тем более что ясновидение было единственным даром, который она не пыталась контролировать, потому что он просто был. Приходил, когда хотел, и показывал то, что считал нужным. Чаще всего плохое, конечно, но об этом она старалась не думать.
Рядом Мортиша зашевелилась, поправляя сумку, и Лукреция заметила, что лекция уже подошла к концу, пока она летала в облаках. Профессор уже сворачивал свои записи и говорил что-то про домашнее задание, которое нужно будет сдать к следующему уроку. Она машинально записала в тетрадь несколько ключевых слов, чтобы не забыть, и захлопнула её.
— Ну что, в столовую? — спросила Мортиша, собирая вещи.
Лукреция кивнула, перекинула сумку через плечо и направилась к выходу, пропуская Мортишу вперёд. В коридоре было достаточно шумно. Студенты выходили из аудиторий, переговаривались, смеялись, кто-то бежал, опаздывая куда-то, несмотря на то, что внеклассные факультативы начинались только через час. Лукреция протискивалась между ними, стараясь ни с кем не сталкиваться, и автоматически отметила, что её хорошее настроение никуда не делось, несмотря на толпу.
— Знаешь, — сказала Мортиша, когда они шли по главной аллее к столовой, — я даже не помню, когда в последний раз видела тебя в таком настроении.
— Я и сама не помню, — честно призналась Лукреция. — Наверное, очень давно.
— Может, это знак? — Мортиша бросила на неё быстрый взгляд. — Что всё налаживается.
— Может быть, — Лу пожала плечами. — Или просто затишье перед бурей. Ты же знаешь, как у меня бывает.
Мортиша ничего не ответила, только вздохнула и взяла её под руку, прижимаясь ближе. Лукреция позволила себе этот жест, хотя обычно не любила, когда кто-то вторгался в её личное пространство, но с Мортишей было по-другому. С Мортишей было можно.
Лукреция шла по главной аллее и думала о том, что этот день определённо стоит занести в календарь как образцово-показательный. Рядом, под руку, шла Мортиша, и от неё тоже исходило спокойствие, которое бывало только когда они оставались вдвоём, и когда всё действительно было хорошо. Лукреция даже позволила себе помечтать пару секунд о том, как они доходят до столовой, берут еду, садятся за свой столик и просто проводят время в тишине или в лёгкой болтовне ни о чём. Никаких экзаменов, никаких долгов, никаких проблем с силой. Просто обычный день.
Краем глаза она уловила какое-то движение слева и сначала не придала этому значения — мало ли кто ещё идёт по аллее в сторону столовой. Но через пару секунд силуэт поравнялся с ними, и Лукреция узнала знакомую блондинистую голову и идеально уложенные локоны.
То самое хорошее настроение, которое ещё минуту назад казалось таким прочным, начало потихоньку испаряться, будто кто-то открыл невидимую крышку и выпускал его наружу тонкой струйкой. Лукреция мысленно застонала. Ну неужели нельзя было просто пройти мимо и сделать вид, что они не знакомы? Хотя они и не были толком знакомы, если подумать. За все года в академии они общались от силы раза три-четыре.
Мортиша тоже заметила Лору. Лукреция увидела, как сестра напряглась, и они обе, не сговариваясь, остановились. Лора, которая шла в том же темпе, тоже замерла, и теперь они стояли втроём посреди аллеи, и это было так нелепо, что Лукреции захотелось рассмеяться.
— Ты что-то хотела? — Мортиша вскинула бровь.
Лора стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на них с таким видом, будто они были чем-то неприятным, что случайно оказалось у неё на пути. Она медленно окинула взглядом Мортишу, задержалась на её лице, а потом перевела глаза на Лу. И этот взгляд был таким... раздевающим, что Лукреции захотелось провалиться сквозь землю или, наоборот, провалить туда Лору. Куда-нибудь подальше.
— Вот не могу понять одного: что они все в тебе находят? — она снова окинула Лукрецию взглядом с головы до ног. — Ты же совсем обычная, — продолжила Лора, и её губы скривились в усмешке. — И не очень-то и симпатичная к тому же.
Лукреция перевела взгляд на Мортишу, и они переглянулись. Мортиша сильнее сжала её предплечье, и Лу на секунду почувствовала себя почти в безопасности.
— Знаешь, лучше бы ты и дальше молчала. Потому что каждый раз, как ты открываешь рот, средний показатель интеллекта всей академии падает на несколько процентов, — процедила Мортиша сквозь зубы.
Лора скривилась, но сдаваться не собиралась. Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние, и теперь стояла почти вплотную к ним, хотя близняшки даже не пошевелились.
— Сначала Дамиана свела с ума, — зашипела она, смотря на Лукрецию, — что он несколько лет бредил тобой, а на меня совсем не обращал внимания! А теперь Айзек огрызается и общается со мной так, будто я пустое место!
Лукреция слушала этот поток бреда и начинала раздражаться всё больше. Она высвободила руку из локтя Мортиши и скрестила руки на груди, принимая ту же позу, что и Лора.
— Это всё, конечно, хорошо, но я-то тут при чём? — Лу нахмурилась, глядя прямо в глаза Лоре, и продолжила: — С Дамианом я вообще не общалась, а то, что происходит между мной и Айзеком, тебя совершенно не касается.
Хорошее настроение таяло с каждой секундой, и ещё немного, и от него не останется и следа, но Лукреция держалась чисто из принципа. Потому что показывать этой девице, что её слова задевают, было бы верхом глупости.
— Ни один парень не обращался со мной так паршиво, как Айзек! — выпалила Лора. — Он буквально послал меня и вернулся обратно в зал, чтобы успеть на выступление своей ненаглядной! — она ткнула пальцем в сторону Лукреции. — Я в десятки раз красивее тебя, а он на меня даже не глянул!
Лукреция смотрела на неё и видела то, что Лора, кажется, даже не пыталась скрыть: обиду, злость и что-то ещё, очень похожее на неуверенность, которая пряталась за всей этой напускной бравадой. Она знала это чувство, сама через это проходила, хотя и по другим причинам. Но знание не делало слова Лоры менее неприятными.
Лу сделала шаг вперёд, и теперь они с Лорой стояли почти вплотную. За счёт туфель Лукреция возвышалась над ней почти на голову, и Лоре пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть её лицо. Лукреция заметила, как блондинка напряглась, и поняла, что Лора, кажется, только сейчас начала осознавать, что разговор пошёл совсем не по тому сценарию, который она себе представляла.
— А теперь послушай меня внимательно, — она видела, как Лора дёрнулась, будто хотела отступить, но не смогла, будто её пригвоздили к месту. — Мне абсолютно плевать, что ты обо мне думаешь, но учти одно: ни одна уверенная в себе девушка не будет сравнивать себя с кем-то и уж тем более оскорблять другую за внешность. Так что для начала разберись со своей самооценкой и постарайся не липнуть к парням, которым на тебя откровенно всё равно, а уже потом приходи с претензиями.
Она говорила и видела, как меняется лицо блондинки. Уверенность сползала с него, и Лора истерически усмехнулась. Усмешка вышла кривой и неестественной, и Лу поняла, что та пытается сохранить лицо, но получается очень плохо. Вокруг них начали замедляться другие ученики. Кто-то останавливался, кто-то делал вид, что просто идёт мимо, но на самом деле прислушивался. Лукреция замечала эти любопытные взгляды, но в этот момент ей было плевать.
— Мне кажется, я начинаю понимать, почему ты ему нравилась, — огрызнулась Лора. — Ты просто такая же конченная, как и он.
Лукреция смотрела на неё и вдруг почувствовала странное спокойствие. Злость, которая кипела внутри ещё минуту назад, куда-то ушла, оставив после себя пустоту и лёгкую усталость.
— Возможно, — ухмыльнулась Лу. — Но запомни кое-что на будущее, — она сократила расстояние между ними ещё на полшага и слегка наклонилась, чтобы смотреть Лоре прямо в глаза. Та дёрнулась, но не отошла. — Разберись со своими тараканами в голове и перестань винить всех в своих неудачах. Не хватало ещё, чтобы другие девушки страдали просто от того, что они существуют и смеют кому-то нравиться, — Лора открыла рот, чтобы что-то сказать, но Лукреция не дала ей и слова вставить. — И если ты ещё раз подойдёшь ко мне с подобными претензиями и будешь портить мне настроение своими детскими оскорблениями, то тебе лучше не знать, что с тобой будет.
Она развернулась и, не глядя на Лору, подошла к Мортише. Взяла её под руку, и они пошли дальше по аллее, в сторону столовой, оставляя Лору позади.
Лукреция слышала, как за спиной нарастает гул голосов: зеваки, которые ждали шоу и, кажется, получили его даже больше, чем рассчитывали, начали перешёптываться. Она представила, как Лора стоит там одна, окружённая любопытными взглядами, и чувствует себя униженной. Должно быть, ей сейчас очень паршиво.
Они прошли несколько шагов в тишине, и только когда аллея осталась позади, а впереди показалось здание столовой, Мортиша заговорила:
— Это было впечатляюще.
— Она сама напросилась, — пожала плечами Лукреция. — Я вообще-то пыталась сохранить хорошее настроение.
— Я заметила, — фыркнула Мортиша. — Ты прямо светилась, когда шла. А сейчас...
— А сейчас оно куда-то ушло, — призналась Лу. Она прислушалась к себе и поняла, что внутри действительно пусто. Не плохо, не хорошо, а просто... никак. — Чёрт бы побрал эту стерву.
— Зато теперь она будет знать, что с тобой лучше не связываться, — заметила Мортиша. — Ты ей очень доходчиво объяснила.
Лукреция ничего не ответила. Она просто шла рядом с сестрой и думала о том, что хорошее настроение, оказывается, такая хрупкая штука. Одно неосторожное движение, одна глупая девчонка с букетом комплексов — и всё, его нет.
Они подошли к дверям столовой, и Лукреция на секунду задержалась, пропуская Мортишу вперёд. Внутри было шумно и тепло, пахло едой и кофе. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и шагнула внутрь, надеясь, что хотя бы обед пройдёт спокойно.
За их столиком уже сидели Гомес и Айзек. Гомес что-то активно втолковывал Айзеку, а тот сидел напротив, откинувшись на спинку стула, со скрещенными на груди руками и казалось толком его даже не слушал.
Лукреция двинулась следом за Мортишей, проходя между столами и стараясь не зацепить сумкой чей-нибудь поднос. Настроение после разговора с Лорой болталось где-то между раздражением и усталостью, но при виде оживлённого Гомеса, внутри чуть потеплело. Этот человек умудрялся выбешивать её до чёртиков и одновременно быть тем, рядом с кем становилось чуточку веселее и проще. Странное свойство, но Лукреция давно перестала его анализировать.
Они подошли к столу как раз в тот момент, когда Гомес, дойдя до кульминации своей пламенной речи, выдал:
— ...и хорошо провести время!
Мортиша, не обращая внимания на то, что он не договорил, скользнула на свободный стул рядом с ним и по-хозяйски потянулась к его чашке с чаем, а после заглянула ему в тарелку, разглядывая чего бы такого можно было попробовать. Но увидев жаренную картошку и кучу соуса, Мортиша лишь слегка поморщилась.
— О чём спорите? — спросила она, так и не отводя взгляда от еды.
Гомес, нисколько не смутившись тем, что его прервали, театрально поднял ладони к потолку.
— Я пытаюсь уговорить нашего упрямого гения устроить посиделки в лаборатории, — он кивнул в сторону Айзека. — Нужно ведь хоть иногда отдыхать! Проводить время с друзьями и наслаждаться жизнью!
Лукреция тем временем опустилась на стул рядом с Айзеком. Место было единственным свободным, так что выбора особо не было, но садясь, она машинально отметила, что Айзек сидит в точно такой же позе — откинувшись на спинку и скрестив руки на груди. Она перевела взгляд на свои собственные руки, сложенные точно так же, и на секунду замерла.
Хорошо хоть не синхронно дышим, а то можно было бы сдавать нас в цирк.
Мысли о Лоре всё ещё ворочались где-то на задворках сознания, не давая полностью расслабиться. Она смотрела на пятно от пролитого кофе на столе, которое никто не удосужился вытереть, и прокручивала в голове их разговор.
Мортиша с Гомесом тем временем обменялись какими-то быстрыми взглядами, и Лукреция краем глаза уловила, как уголки губ сестры изогнулись в улыбке. Она не видела, на что они смотрели, но догадаться было несложно. Наверное, со стороны их с Айзеком синхронная поза выглядела забавно. Она решила не реагировать, потому что если начинать комментировать каждую глупость, которую вытворяет её тело, то можно с ума сойти.
— Хм, неплохая идея, — сказала Лу, всё ещё глядя в стол. — Как раз не помешает отвлечься.
— Ну да, — язвительно усмехнулась Мортиша, смотря на сестру. — Лучше ты это сделаешь в лаборатории, а не в комнате у Лоры.
Лукреция подняла голову и уставилась на Мортишу, которая смотрела на неё с совершенно невинным выражением лица. Гомес, который явно не улавливал сути разговора, переводил взгляд с одной сестры на другую, пытаясь сообразить, что происходит.
— А что случилось? — спросил он.
Лукреция закатила глаза, ведь объяснять вообще не хотелось. Каждый раз, возвращаясь к этому разговору, хорошее настроение по капельке утекало сквозь пальцы, но Гомес, если уж вцеплялся в тему, мог доставать вопросами до бесконечности.
— Твоя подружка была сегодня слишком груба, — бросила она в сторону Айзека.
Парень удивлённо вскинул брови, явно не ожидая такого поворота. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гомес его опередил.
— Надеюсь с блондиночкой всё хорошо, — с улыбкой прошептал Гомес. — Или нужно помочь спрятать труп?
Мортиша, которая как раз тянулась за чашкой, фыркнула, едва не расплескав чай. Она положила свободную руку на ладонь Гомеса и посмотрела на Лукрецию с улыбкой.
— Не переживай, mon cher, все живы-здоровы. Они просто поговорили.
Лукреция пару секунд таращилась на сестру, пытаясь понять, что из того разговора Мортиша считает "просто поговорили", но спорить не хотелось, да и тема была неприятной. Она перевела разговор в другое русло, повернувшись к Айзеку.
— Так а что там с посиделками? — спросила она, глядя на него в упор. — Чего ты против?
— А ты не помнишь, чем закончилось наше прошлое чаепитие? — иронично спросил тот.
Лукреция открыла рот, чтобы выдать что-нибудь язвительное, потому что, чёрт возьми, она прекрасно помнила, чем оно закончилось, и напоминать об этом было лишним, но Гомес опять встрял раньше, чем она успела сформулировать ответ.
— Чаепитие? Нет, нет, ты что! — Гомес подался вперёд, обводя их троицу взглядом. — Мы будем пить кое-что намного интереснее. Нам же нужно отпраздновать и моё возвращение, и то, что наша Лукреция наконец закрыла все долги по учёбе! Бутылочка бурбона лежит у меня ещё с самого начала семестра в ожидании праздника! — прошептал он.
Он замолчал, явно ожидая бурной реакции, но за столиком повисла тишина. Лу смотрела на Гомеса, пытаясь переварить услышанное, и краем глаза заметила, как Мортиша медленно подносит чашку ко рту, явно не зная, смеяться ей или делать вид, что она здесь вообще случайно. Айзек, кажется, даже перестал дышать на секунду.
Первая пришла в себя Лукреция. Она пожала плечами и глянула на Гомеса.
— Я за, — сказала она, а потом добавила, вспомнив кое-что важное: — Только давай не как в прошлом году, ладно? Чтобы в итоге мы с Мортишей не искали тебя два часа в лесу.
— Как скажешь, наша ядовитая роза! — Гомес поднял руки в знак капитуляции.
Лукреция улыбнулась, а Мортиша вздохнула и покосилась на Гомеса.
— Любовь моя, это действительно так необходимо? — Гомес уверенно кивнул, и Мортиша, ещё раз вздохнув, сдалась. — Тогда ладно, я тоже за.
Все трое уставились на Айзека. Он переводил взгляд с Гомеса, который светился энтузиазмом, на Мортишу, которая делала вид, что её это всё не касается, а потом на Лукрецию.
"Ради этих очаровательных глаз я готов пойти на что угодно", — пронеслось у Айзека в голове, и внутри что-то щёлкнуло, сдаваясь без боя.
— Ладно, ладно, — сказал он, будто его действительно уговорили. — Только если мы не разнесём к чертям лабораторию.
— Не волнуйся, всё пройдёт в лучшем виде! — засиял Гомес. — После ланча мы пойдём приводить лабораторию в божеский вид, а наши две прелестные гадючки тем временем подготовятся к празднику.
Он улыбнулся Лукреции и Мортише, и Лу, не удержавшись, усмехнулась.
— Если под этим ты имеешь в виду "морально подготовиться к двум часам прослушивания твоих сонетов", — протянула она, — то да, нам нужно действительно подготовиться.
Мортиша, которая как раз делала глоток чая, поперхнулась и рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Лукреция поймала её взгляд и усмехнулась, ощущая, как раздражение от утреннего разговора окончательно отпускает. Гомес, вместо того чтобы обидеться, только развёл руками.
— Значит, мне нужно подготовить специальную шоу-программу, чтобы угодить тебе, — парировал он, обращаясь к Лукреции. — Давайте тогда соберёмся около восьми вечера в лаборатории.
Мортиша выгнула бровь.
— А это не слишком поздно?
— Любовь моя, сегодня пятница, и нам не нужно завтра на учёбу. Так что нет, это не слишком поздно.
Мортиша закатила глаза, а затем поднялась со стула и протянула руку Лукреции.
— Ну тогда идём, сестренка. Будем наводить марафет.
Лукреция взяла её за руку, позволяя себя поднять, подхватила сумку и пошла за Мортишей, чувствуя спиной взгляд Айзека. Не глазеть на него было трудно реализуемой задачей, но пока что Лу справлялась. С трудом, но справлялась.
Когда они отошли на достаточное расстояние, Мортиша чуть склонилась к её уху.
— Вы с Айзеком сегодня прямо синхронизировались, — прошептала она с едва заметной усмешкой. — Я про позу.
— Отстань, — беззлобно отозвалась Лукреция, но щёки всё равно предательски потеплели.
Лукреция глубоко вдохнула на выходе из здания, ощущая, как внутри разливается странное чувство. Она не могла точно определить, что это было, но знала одно: давно она не чувствовала себя так... легко.
Айзек проводил взглядом её фигуру, скрывшуюся в дверях, и только потом перевёл глаза на Гомеса. Тот смотрел на него с таким видом, будто только что выиграл спор, о котором Айзек даже не подозревал.
— Что? — спросил Айзек, на всякий случай принимая оборонительную позицию.
— Ничего, — Гомес широко улыбнулся. — Просто рад, что ты наконец согласился. Это будет великолепный вечер, обещаю.
Айзек только покачал головой и поднялся, собирая свою сумку.
Великолепный вечер. С бурбоном, Гомесом, который под алкоголем становится ещё более неуправляемым, и Лукрецией, которая будет сидеть рядом, и он даже не сможет к ней прикоснуться. Звучит потрясающе.
Гомес тем временем уже строил планы по поводу того, как именно они будут "приводить лабораторию в божеский вид". Айзек вздохнул и пошёл за Гомесом к выходу, надеясь, что к вечеру у него останется хотя бы пара нервных клеток, чтобы пережить то, что задумал этот безумный Аддамс.
***
После ланча они разошлись по делам. Мортиша упорхнула на тренировку по фехтованию, чему Лу была только рада, ведь сестре нужно было выпускать пар после всего, что случилось, а фехтование для этого подходило лучше всего. Сама же Лукреция приняла душ, натянула тот самый синий свитер, который теперь пах уже не только Айзеком, но и ею, и устроилась на кровати с книгой, которую нашла в библиотеке пару дней назад.
Она уже не читала, а просто лежала и позволяла мыслям течь в своём темпе, никуда не торопясь и не пытаясь их контролировать. Думала о том, как странно устроена жизнь: ещё месяц назад она была заперта в особняке, пила фиолетовую дрянь и считала минуты до очередного сеанса в звуконепроницаемой комнате, а сейчас валяется на кровати в общежитии и ждёт вечера, когда они соберутся в лаборатории и будут делать вид, что всё нормально. Что они — просто компания друзей, которые решили выпить родительского алкоголя в пятницу вечером. Прям как самые обычные нормисы.
Мысль об Айзеке снова пришла сама собой, и Лу позволила ей задержаться ровно настолько, чтобы вспомнить, как он смотрел на неё сегодня в столовой, а потом отогнала подальше. Пока не время и не место об этом думать. И вообще, она ещё не решила, что с этим делать.
Дверь распахнулась, и в комнату влетела Мортиша. Лукреция даже не повернула головы — только перевела взгляд с потолка на дверной проём, наблюдая, как сестра, не сказав ни слова, проносится мимо кровати и исчезает за дверью, держа курс в ванную. Лукреция лишь хмыкнула, возвращаясь к созерцанию потолка.
Она так и лежала, когда Мортиша вышла из душа, завёрнутая в полотенце, и направилась к своему шкафу. Лукреция краем глаза следила за её перемещениями, но не вмешивалась, пока сестра не начала вытаскивать вещи из шкафа и вываливать их на кровать. С каждым новым предметом одежды гора росла, и Лукреция наконец не выдержала, перевернулась на бок, подперев щеку рукой, и уставилась на этот творческий беспорядок.
— Тиш, — сказала она, глядя, как сестра перебирает вещи, — мы же в лабораторию идём, а не на красную дорожку. Зачем так выряжаться?
Мортиша даже не обернулась. Она продолжала перебирать наряды, иногда поднося то одно, то другое к себе и оглядывая в зеркале.
— Внешний вид — это состояние души, сестренка, — отозвалась она, отбрасывая в сторону очередное платье. — А я хочу выглядеть красиво и так, чтобы Гомес аж дар речи потерял.
Лукреция хмыкнула и перевернулась на спину, снова уставившись в потолок.
— Чтобы Гомес потерял дар речи, — задумчиво протянула она, — достаточно надеть что-то не чёрное. Тогда в шоке будут все.
Лукреция едва успела среагировать, когда в неё полетело что-то мягкое. Она машинально подняла руки, ловя предметы, и через секунду разглядела, что именно прилетело: пуловер и штаны. Естественно, чёрные. Других у Мортиши просто не водилось.
— А ты не язви, — донеслось от шкафа, — а лучше тоже собирайся. Нам выходить через десять минут.
Лукреция села на кровати, разглядывая вещи в своих руках. Пуловер был мягким, явно дорогим, с широкими рукавами и глубоким вырезом. Штаны — обычные и удобные, как обычно чёрные.
— И зачем мне это? — спросила она, встряхивая пуловер. — У меня есть одежда.
Мортиша, которая как раз нашла длинное чёрное платье и теперь рассматривала его на свету, закатила глаза.
— Старый свитер Айзека и штаны, в которых ты блуждала по лесу — это не одежда, — отрезала она. — Так что держи и не выпендривайся, — она бросила платье на кровать и направилась к туалетному столику, где уже лежала косметичка.
Лукреция смотрела на пуловер в своих руках и задумалась. С одной стороны, Мортиша была права — её гардероб сейчас представлял собой жалкое зрелище. С другой стороны, признавать это вслух не хотелось.
Она фыркнула, отбросила вещи в сторону и подошла к своему шкафу: три вешалки сиротливо болтались на перекладине, а на нижней полке лежала стопка нижнего белья и пара старых футболок. Всё. Остальное осталось в особняке. Не то чтобы ей было жаль вещей — большинство из них она ненавидела, потому что их выбирала мать, но сам факт, что вся её жизнь последних месяцев уместилась в один чемодан, а тот чемодан остался запертым в особняке, вызывал раздражение.
— Может тогда завтра сходим в город, поищем мне что-то? — спросила Лу, не оборачиваясь.
Мортиша, которая уже сидела за туалетным столиком и сосредоточенно подводила глаза карандашом, бросила взгляд в зеркало, отражавшее фигуру сестры.
— Так завтра же бабушка с дедушкой приедут, — сказала она, не отрываясь от макияжа. — И наверняка привезут твои вещи.
Лукреция резко обернулась. Мортиша продолжала спокойно краситься, будто только что не ошарашила её новостью.
— Я что, забыла тебе сказать? — Мортиша опустила карандаш и повернулась к ней. — Завтра же родительский уик-энд. Бабушка звонила пару дней назад, сказала, что они с дедушкой заедут.
Лукреция скрестила руки на груди и прислонилась спиной к шкафу. Пару дней назад. Мортиша знала об этом пару дней и молчала. Впрочем, Лукреция не могла на неё злиться. Последние дни были такими, что сообщать новости было просто некогда. Но всё равно, внутри шевельнулось что-то похожее на обиду.
— Ты бы ещё завтра перед их приходом сказала, — проворчала она, поджимая губы. Она помолчала секунду, переваривая информацию, и добавила уже спокойнее: — Ну, хоть моя одежда ко мне вернётся, уже радует.
Мортиша улыбнулась и снова повернулась к зеркалу.
— Ну вот видишь, — сказала она, берясь за тушь, — везде нужно искать плюсы. Так что собирайся давай.
Лукреция ещё пару секунд постояла у шкафа, глядя на пустые полки, а потом вздохнула и вернулась к кровати. Пуловер, который прилетел в неё от Мортиши, так и лежал на покрывале. Тот оказался чуть свободнее, чем её обычные вещи, но сидел хорошо. Штаны тоже пришлись впору.
Краситься она не стала. Во-первых, не хотелось, а во-вторых, Мортиша и так уже навела марафет за них двоих. Их сестринская симметрия и так будет заметна, даже если Лукреция выйдет с неумытым лицом. В-третьих, ей было просто лень.
Мортиша тем временем закончила с макияжем и теперь осторожно натягивала платье, чтобы не размазать свеженарисованные стрелки.
— Готова? — спросила Мортиша, застёгивая тонкий ремешок на талии.
— Идём.
***
Мортиша толкнула дверь лаборатории, и Лу, перешагнув порог следом за сестрой, замерла на пару секунд, пытаясь понять, точно ли они попали туда, куда нужно. Потому что лаборатория, которую она помнила, исчезла, а на её месте теперь было нечто совершенно иное.
По стенам, где обычно висели полки с приборами и инструментами, теперь тянулись гирлянды. На столах, которые обычно были завалены чертежами и деталями, теперь стояли какие-то светильники (явно украденные из подсобки в Большом зале, судя по их виду). Но главное, что привлекло её внимание, находилось у стены. Там, рядом с её любимым креслом, теперь стоял диван. Настоящий диван, с тёмной обивкой и парой декоративных подушек, на которых красовались какие-то нелепые вышивки, а на спинку были небрежно накинуты пара пледов, ведь в лаборатории всегда было холодно.
— Боюсь спросить, где вы достали диван... — хмыкнула Лукреция. — Теперь лаборатория больше похожа на лобби какого-то отеля.
Голос Гомеса донёсся откуда-то из дальнего угла, где он, кажется, возился с проводами.
— Мы его, можно сказать, одолжили, — отозвался он. — Предыдущим владельцам он был не особо нужен.
Лукреция перевела взгляд туда, откуда шёл звук, и увидела Гомеса, который как раз заканчивал подключать очередную гирлянду. Он щёлкнул выключателем, и все лампочки разом зажглись, залив лабораторию мерцающим светом. Стало действительно красиво. По-своему, по-дурацки, но красиво. Так, как не должно было быть в этом помещении, но почему-то было.
Лукреция стянула пальто следом за Мортишей и прошла дальше, оглядываясь по сторонам. Парни явно постарались: рабочие столы Айзека, обычно занимавшие полкомнаты, были сдвинуты к стене, освобождая пространство, и стался только один, на котором сейчас стояли четыре низких стакана и бутылка с янтарной жидкостью, про которую Гомес говорил в столовой. Кресло и новоприбывший диван стояли теперь ближе друг к другу, соприкасаясь подлокотниками, а все более-менее ценные и бьющиеся приборы, как успела заметить Лукреция, исчезли с открытых полок. Айзек явно спрятал их подальше, чтобы Гомес в порыве энтузиазма не разнёс тут всё к чертям собачим.
Сам Айзек как раз вылезал из-за дальнего стеллажа, куда, судя по всему, запихивал последние улики своей обычной деятельности. Он отряхнул руки и направился к столу, где уже стоял Гомес, с довольным видом оглядывающий результаты своих трудов.
Лукреция подошла ближе, недоверчиво косясь на бутылку.
— То есть мы просто будем безбожно пить? — спросила она, поднимая взгляд на Гомеса.
Тот расплылся в улыбке и нырнул в ближайший шкафчик, а через секунду извлёк оттуда картонную коробку, которую с довольным видом поставил на стол.
— Дорогая наша Лукреция, я прям нутром чувствовал, что ты так скажешь, поэтому мы достали ещё кое-что!
Он открыл коробку, и Лукреция увидела внутри несколько пирожных. Все разные: одно с шоколадной глазурью, другое с ягодами, третье с каким-то замысловатым кремом. Она перевела взгляд с коробки на Гомеса, потом на Айзека, потом снова на коробку.
— Как вы успели... — начала она, но Гомес только загадочно поднял палец.
— А вот это уже секрет фирмы! — он взял в руки бутылку и покрутил её, разглядывая этикетку. — Вы пока располагайтесь, а я налью нам выпить.
Лу мельком взглянула на Айзека. Тот стоял, сложив руки на груди, и всем своим видом старался изобразить невозмутимость, но Лукреция видела, как он напряжён. Или, может, не напряжён, а просто пытается делать вид, что происходящее его совершенно не касается, хотя вся лаборатория сейчас больше напоминала декорации к любительскому спектаклю, чем его святая святых. Её это почему-то позабавило.
Она дождалась, пока Гомес разольёт бурбон по стаканам, взяла свой и направилась к креслу, но садиться в него не стала. Вместо этого она устроилась на широком быльце, свесив ноги, и обнаружила, что так сидеть даже удобнее, потому что подлокотник кресла почти вплотную примыкал к дивану, и ноги можно было вытянуть прямо на его сиденье. Получалось что-то среднее между креслом и диваном. Место для одного человека, но с возможностью занять сразу два предмета мебели.
Она оглянулась и поймала на себе три вопросительных взгляда.
— Что? — она повела плечом, показывая на конструкцию. — Это чтобы всем хватило места. Втроём на диване сидеть неудобно.
Мортиша опустила глаза и улыбнулась. Она явно раскусила замысел сестры, но виду не подала. Парни, впрочем, не стали заморачиваться: Гомес плюхнулся на диван, похлопал по сиденью рядом с собой, приглашая Мортишу, и та послушно опустилась рядом, подобрав под себя ноги, а Айзек, поколебавшись секунду, занял кресло.
Гомес тем временем поднял свой стакан, торжественно оглядывая компанию.
— Ну что, — провозгласил он, — давайте выпьем за спокойное и размеренное окончание учебного года! — он чуть наклонил голову и добавил уже тише: — По крайней мере, я надеюсь, что оно таким будет.
Они звякнули стаканами и сделали по глотку. Мортиша скривилась и замахала рукой перед лицом, Гомес, напротив, даже не поморщился, с интересом прислушиваясь к своим ощущениям и, кажется, остался доволен. Айзек же чуть дёрнул щекой, но виду не подал, проглотив напиток с невозмутимым видом.
Лукреция сделала глоток из стакана, и напиток обжёг горло, разливаясь по пищеводу. Крепко, но не так мерзко, как то сухое вино, которым матушка угощала их на летних каникулах, и уж точно не так унизительно, как та бодяга из фляжки Дамиана на вечере у озера. Вкус был странным, с какими-то древесными нотками и послевкусием, которое хотелось распробовать получше.
— Ну как вам? — поинтересовался Гомес, всё ещё смакуя свой глоток. — Когда я тырил его из погреба отца в поместье, там было написано, что ему около пятнадцати лет. Так что должно быть неплохо.
Мортиша, всё ещё кривясь, посмотрела на свой стакан с подозрением.
— А оно и должно так сильно жечь горло? — спросила она, явно не в восторге.
Лукреция пожала плечами, прислушиваясь к своим ощущениям.
— Я слышала, что его можно мешать с газировкой, — заметила она.
Гомес округлил глаза с таким видом, будто она предложила вылить этот бурбон в унитаз.
— Вы что! — возмутился он. — Такой благородный напиток нельзя портить сладкой водой!
Айзек, сидевший рядом, усмехнулся.
— Тебе ещё четыре года нельзя покупать алкоголь, а ты у нас теперь ценителем резко стал, — он кивнул в сторону, где у стола стояли две бутылки с кока-колой — видимо, Гомес и их притащил на всякий случай. — Достань там, возле стола.
Гомес, нисколько не обидевшись на подкол, подскочил и принёс одну из бутылок. Мортиша тут же потянулась к ней и плеснула себе в стакан, разбавляя бурбон в пропорции примерно один к десяти. Лукреция фыркнула, глядя на это действо. Сама она никогда особо не понимала этой всеобщей тяги к алкоголю ни у подростков, ни у взрослых. Но сегодня этот напиток казался почти уместным. Хотелось просто забыться. Может, даже напиться до потери сознания, но Лукреция прекрасно знала, что ей этого не позволят.
Айзек сделал ещё один небольшой глоток, покрутил стакан в руках, а потом перевёл взгляд на сестёр.
— А что это была за история, когда вы ловили Гомеса по лесу?
Мортиша, вспоминая, невольно улыбнулась. Она обвила руку Гомеса и облокотилась ему на плечо, устраиваясь поудобнее.
— Ой, это было очень забавно, — начала она. — Осенью прошлого года, в начале сентября, Гомесу взбрело в голову научить Лукрецию пить...
Гомес, услышав это, тут же перебил, возмущённо вскинув бровь.
— В нашей семье уже с четырнадцати лет ребёнок мог по одному глотку различать сорта вин, — пафосно заявил он, — а наша Лукреция в шестнадцать даже не пила тогда ни разу!
Мортиша, не обращая внимания на его вмешательство, продолжила:
— Так вот, он где-то раздобыл три разные бутылки вина, якобы из разных сортов винограда, чтобы научить Лу базово разбираться в вине, — она непроизвольно улыбнулась. — Но в итоге Гомес сам не заметил, как распробовал эти три бутылки почти самостоятельно, и когда мы с Лу вели его обратно в общежитие, он убежал в лес!
Лукреция засмеялась, вспоминая ту ночь. Она сделала глоток из своего стакана и добавила:
— Да, а в итоге мы с Мортишей хрен знает сколько его искали, пока не нашли полуспящим у дерева.
Айзек прищурился, явно вспоминая что-то своё.
— А это не в тот день было, когда ты в два часа ночи ввалился в комнату и сломал прикроватную тумбу?
Гомес расплылся в улыбке, нисколько не смущаясь.
— Именно, друг мой! — подтвердил он. — С тех пор я вино больше не пью.
Мортиша, всё ещё прижимаясь к его плечу, рассмеялась.
— А Лу то несчастное вино даже толком не попробовала.
— А вот если бы ты тогда пошёл со мной, а не закрылся в комнате и не окружил себя книгами, — оживился Гомес, поглядывая на Айзека, — возможно, такого бы не произошло.
Лукреция, сидевшая на подлокотнике, покосилась на Айзека. Тот сидел с невозмутимым видом, но она заметила, как дёрнулся уголок его губ.
— Не забывай, что в прошлом году он был ужасным занудой, — вклинилась она.
Айзек возмущённо повернулся к ней.
— Это неправда, — заявил он.
Лукреция, Мортиша и Гомес переглянулись и ответили хором, не сговариваясь:
— Правда!
Лабораторию заполнил смех. Лукреция смеялась вместе со всеми, а Айзек, глядя на неё, тоже не сдерживал улыбки, хотя и пытался делать вид, что всё ещё обижен.
Дальше вечер пошёл своим чередом. Они пили, шутили и вспоминали истории, которые с каждым новым стаканом становились всё более нелепыми и смешными. Гомес рассказывал о своих приключениях в детстве, а Мортиша — о том, как они в начале общения с Гомесом чуть не подожгли комнату, потому что он решил проверить, как работает электрокинез на старой проводке. Айзек, поначалу державшийся отстранённо, постепенно расслабился и даже начал вставлять свои замечания, от которых компания заходилась смехом.
Где-то в середине вечера Гомесу взбрело в голову научить Айзека танцевать танго. Айзек сопротивлялся как мог, но Гомес был неумолим. Он вскочил, потащил его в центр лаборатории, и началось нечто невообразимое. Гомес, который, судя по всему, действительно умел танцевать, пытался объяснить Айзеку базовые шаги, а Айзек, с каменным лицом, едва переставлял ноги. Лукреция с Мортишей, сидя возле фортепиано и пытаясь подобрать мелодию для их танца, умирали со смеху. Особенно когда Гомес попытался изобразить страстный взгляд, а Айзек в ответ просто закрыл глаза и замер, делая вид, что его здесь нет.
Ближе к концу вечера, когда бутылка бурбона опустела почти до дна, Лукреция задумалась о том, что на самом деле не думает ни о чём таком. Мысли, которые обычно роились в голове без остановки, куда-то исчезли. Осталось только здесь и сейчас: тёплый свет гирлянд, разлитый по лаборатории, смех Мортиши, которая откинулась на плечо Гомеса и что-то рассказывала, размахивая руками, Айзек, сидящий рядом и его рука, случайно касающаяся её плеча, когда он тянулся за очередным пирожным. Она не дёргалась от этих касаний и не думала о том, что они значат, а просто позволяла им быть, как позволяла себе быть здесь, в этом моменте с этими людьми.
Гомес, допив свой стакан, вдруг подскочил так резко, что Мортиша, опиравшаяся на него, чуть не упала. Он замер на секунду, глядя на неё круглыми глазами, и Лукреция заметила, как в его голове будто что-то щёлкнуло.
— Любовь моя, — выпалил он, — ты же помнишь, что я обещал тебе...
Он забегал глазами, явно пытаясь вспомнить, что именно обещал и как это сформулировать, чтобы не звучало подозрительно. Мортиша, надо отдать ей должное, подыграла блестяще.
— Поделиться со мной идеями насчёт следующего мероприятия, да? — спросила она, кивая с самым серьёзным видом.
— Именно! — Гомес схватился за эту спасительную соломинку. — Нужно успеть сейчас, потому что завтра я уже могу всё забыть.
Он схватил Мортишу за руку и потащил к выходу. Она, на ходу подхватывая пальто, обернулась к сестре с Айзеком и коротко кивнула на прощание. Дверь за ними закрылась, и в лаборатории вдруг стало очень тихо.
Тишина оказалась какой-то неправильной. Не той, что бывает, когда просто замолкают, а той, что заполняет собой всё пространство, давит на уши и заставляет слышать собственное дыхание уж слишком отчётливо. Лукреция сидела на быльце, ощущая боком тепло от Айзека, и понимала, что эта тишина сейчас раздавит её, если ничего не сделать.
Она залпом допила остатки бурбона, поставила стакан на пол и медленно сползла с подлокотника, на котором сидела весь вечер. Ноги слушались не очень хорошо, но терпимо. Она отряхнула брюки и обвела взглядом лабораторию: гирлянды мерцали тёплым светом, но из-за выпитого их огоньки немного расплывались перед глазами, превращаясь в мелкие разноцветные пятна. В голове было странно — легко и тяжело одновременно. Легко от алкоголя и тяжело от всего остального.
Она смотрела на это всё и вдруг ей стало смешно.
Этот дурацкий уход под предлогом "поделиться идеями", этот диван, поставленный вплотную к креслу, гирлянды, создающие "романтическую" атмосферу... Мортиша и Гомес оставили их вдвоём специально.
Она ведь просила их не лезть, говорила, что они сами разберутся. Что ей нужно время, что она не готова... И что они сделали? Устроили им тут свидание под прикрытием.
— Я наверное тоже пойду, — бросила она и, не глядя на Айзека, развернулась к вешалке, где висело её пальто.
Она уже схватила его и стянула с крючка, когда голос Айзека заставил её замереть.
— Так спешишь снова убежать от меня?
Лукреция застыла с пальто в руках, так его и не надев. Она сцепила губы и вскинула взгляд на Айзека. Он уже встал с дивана и стоял в паре футов от неё.
— Да, спешу, — отрезала она. — И я уже ухожу.
Она дёрнула ручку двери, и та приоткрылась ровно на пару дюймов, а потом дверь захлопнулась обратно, будто её кто-то толкнул с той стороны.
Лукреция замерла, глядя на эту закрытую дверь, и медленно развернулась обратно. Айзек стоял на том же месте, правая рука была чуть приподнята возле кармана, и он спокойно смотрел на неё в упор.
Злость, которая до этого просто тлела где-то внутри, полыхнула с новой силой.
— Открой.
— Нет.
Она смотрела на него и не верила своим ушам.
— Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
Хорошее настроение, которое ещё полчаса назад казалось таким прочным, испарилось без следа, оставив после себя только пустоту и раздражение. И страх. Глубоко внутри, там, куда она старалась не заглядывать, сидел страх, что сейчас произойдёт что-то, после чего всё изменится. Но она заглушала его злостью, потому что злиться было намного легче.
— И долго ты собираешься меня здесь держать?
— Столько, сколько потребуется, чтобы ты перестала убегать, и мы наконец поговорили.
Лукреция швырнула пальто на вешалку. Руки тряслись, и она сжала их в кулаки, пытаясь унять эту дурацкую дрожь. Алкоголь притуплял реакции, делал мысли чуть более вязкими, но эмоции, наоборот, вылезли наружу, лишившись привычного контроля.
— Я не убегаю.
— Правда? А что ты делала последние несколько недель? Жила своей жизнью? Делала вид, что ничего не было? Что между нами ничего нет?
Она видела, как он напряжён. Как сжата челюсть, как пальцы сжимают стакан, который он так и не выпустил из рук. И внутри что-то отозвалось на это зрелище, но она не позволила себе прислушаться к этому чувству. Вместо этого она вцепилась в злость, как в спасательный круг.
— А что между нами, а? — не выдерживала Лукреция.
— Ты серьёзно спрашиваешь? — Айзек шагнул ближе. — Ты даже смотреть на меня не хочешь! Я пытался дать тебе пространство, пытался не давить, пытался ждать, сколько нужно! А ты просто...
— Потому что я не знаю, как иначе! — перебила Лу.
— А ты пробовала узнать?! Ты хоть раз за эти дни попробовала просто остаться? Просто посмотреть на меня и не отвернуться?
Она отступила на шаг назад, натыкаясь спиной на край одного из стеллажей. Руки упёрлись в холодную поверхность, и это хоть немного отрезвило.
— А ты пробовал понять, что со мной происходит?! — закричала она в ответ. Голос дрожал, и она ненавидела себя за эту слабость. — Что я каждый раз, когда вижу тебя, у меня сердце останавливается? Что, если я хочу подойти, но знаю, что тупо не смогу уйти?
Чёрт, она не должна была этого говорить.
— А кто тебя просит уходить?! — выкрикнул он. — Кто тебя гонит?! Я? Я только то и делаю, что пытаюсь тебя удержать!
— Потому что так надо!
— Кому надо?! — рявкнул он.
Лу рванула в сторону, обходя его и увеличивая расстояние между ними. Нужно было двигаться, иначе она просто задохнётся в этом споре.
— Мне! — выкрикнула она, разворачиваясь к нему лицом. — Мне надо! Потому что если я перестану контролировать себя, то...
— Что? — перебил он, делая шаг следом за ней. — Что случится? Ты взорвёшься? Убьёшь меня? Убьёшь себя?
— Я не знаю! — кричала Лукреция, пока слёзы застилали всё перед глазами. — Я не знаю, что случится! И это меня пугает!
Она отвернулась и вцепилась руками в волосы, пытаясь успокоить дрожь, которая сотрясала всё тело. Спиной она чувствовала его взгляд, и это было невыносимо. Перед глазами всплывала картинка: тот вечер в лаборатории, когда она чуть не убила его, когда её сила вырвалась наружу, и как он стоял на коленях перед Дамианом, готовый умереть. Она не могла это пережить снова. Просто не могла.
— Посмотри на меня, — спокойно сказал Айзек.
— Нет.
— Лу.
— Я сказала — нет! — она резко развернулась, готовая кричать дальше, но он стоял так близко, что между ними не осталось расстояния. В момент у неё перехватило дыхание.
— Ты думаешь, я не боюсь? — спросил он. — Думаешь, я не боюсь, что однажды ты не справишься? Что твоя сила вырвется, и я не смогу тебя удержать? Что я потеряю тебя навсегда?
Разум кричал, что нужно уйти, что нельзя подпускать Айзека так близко, что это опасно, а сердце тянулось к нему, хотело верить, и, чёрт возьми, хотело остаться.
— Тогда почему ты...
— Потому что страх не имеет значения, — перебил Айзек.
Она отвернулась, не в силах больше смотреть в его глаза. Сделала пару шагов к окну и упёрлась ладонями в холодный подоконник. За стеклом была ночь, и ей хотелось провалиться в неё, лишь бы не чувствовать всего этого.
— Откуда мне знать, что ты опять не решишь, что для меня лучше? — выкрикнула она, не оборачиваясь. — Что не посоветуешься с Мортишей, и вы не придумаете очередной "гениальный" план?
— Потому что я люблю тебя, чёрт возьми! Пойми это уже наконец! Люблю так, что готов сжечь весь этот грёбаный мир, если ты попросишь! — кричал он в попытке достучаться. — А ты даже не даёшь мне шанса!
— А если я дам тебе шанс, ты снова меня предашь?
— Я никогда тебя не предавал! — рявкнул он, делая шаг к ней. — Я ошибался, да! Я принимал идиотские решения, потому что боялся за тебя! Но я никогда не желал тебе зла! Никогда!
Лу отступила назад, вжимаясь спиной в холодное стекло. Руки упёрлись в подоконник по бокам, и это было единственное, что удерживало её от того, чтобы не рухнуть.
— А толку от твоих желаний, если в итоге я сидела в той комнате и сходила с ума?!
— А толку от твоей любви, если ты готова похоронить её ради этой дурацкой безопасности?!
— Потому что я боюсь! — закричала она, и слёзы, которые она так старалась сдержать, хлынули по щекам.
— А я боюсь, что ты уйдёшь! — выкрикнул он в ответ. — Боюсь, что однажды ты просто сядешь в грёбанный поезд и уедешь, а я так и буду стоять в этой лаборатории и смотреть на пустое кресло до конца жизни! Ты думаешь, твоя сила — самое страшное, что может случиться?
Лукреция вытерла слёзы тыльной стороной ладони, размазывая их по щекам. Руки тряслись, дыхание сбивалось, и она ненавидела себя за эту слабость, но остановиться не могла.
— Ты не понимаешь! — она почти рыдала. — Ты просто не понимаешь, каково это — знать, что ты можешь убить человека одним движением! Я уже погубила одну жизнь, и я не хочу допустить это снова!
— А ты не понимаешь, каково это — любить человека, который каждый день выбирает страх вместо тебя! — рявкнул Айзек. — Я задолбался, Лу! Я устал быть тем, от кого ты бежишь! Устал доказывать, что я никуда не денусь! Устал смотреть, как ты разрываешься между желанием быть со мной и своей дурацкой самоизоляцией!
Она отошла от окна и заметалась по лаборатории, не зная, куда себя деть. Руки сами собой скрестились на груди, будто это могло защитить от его слов. Каждая его фраза била в цель, и внутри всё трещало по швам.
— А что ты предлагаешь?! — закричала она, разворачиваясь к нему. — Чтобы я просто забыла всё и притворилась, что я нормальная? Что моя сила не убьёт тебя в один прекрасный момент?
— Я предлагаю тебе перестать решать за меня! — не выдерживал Айзек. Он крепче сжал стакан в своей ладони и швырнул его в одну из дальних стен. Осколки разлетелись в углу, а жидкость окрасила стены в янтарный оттенок. — Дай мне самому выбирать! Дай мне право рискнуть!
— А если я не хочу, чтобы ты рисковал?!
— А меня ты спросила? — рявкнул Айзек. Он шагнул в сторону, и расстояние между ними сократилось до пары шагов. — Ты вообще когда-нибудь меня спрашивала, чего хочу я? Или всегда решала, что для меня лучше, как та самая матушка, которую ты ненавидишь?
Лу замерла. Это уже был удар ниже пояса.
— Не смей, — выдохнула она. — Не смей сравнивать меня с ней.
— А чем ты отличаешься? — Айзек не отступал. — Она боялась твоей силы и запирала тебя в комнате без окон, чтобы ты не навредила ни себе, ни окружающим, а ты запираешь меня снаружи, чтобы я не подошёл близко. Это одно и то же, чёрт возьми!
— Нет, это не так!
— Тогда докажи, что ты не такая! — выкрикнул Айзек. — Докажи, что ты не боишься! Что ты любишь меня настолько, чтобы перестать контролировать каждый свой грёбаный шаг!
— Это ничего не меняет!
— Меняет! — рявкнул он. — Если ты любишь — перестань убегать! Перестань делать вид, что я тебе безразличен! Перестань смотреть на меня так, будто я твой враг!
Она сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла и не давала провалиться в ту чёрную бездну, которая разверзлась у неё под ногами. Сила, дремавшая внутри всё это время, вдруг шевельнулась, отозвавшись на её ярость пульсацией где-то в груди. Лукреция чувствовала её, чувствовала, как она подпитывает злость, делает её острее и ярче, но браслет пока держал, глуша импульсы и не давая вырваться наружу. Это было единственное, что удерживало её от того, чтобы разнести эту лабораторию в щепки вместе с ними обоими.
— А как я должна на тебя смотреть?! — в горле пересохло от постоянных криков и ругани, и Лу нагло прошла мимо Айзека, задев его плечом, и допила остатки алкоголя из бутылки. — Как на человека, который заставляет меня забывать, кто я, и ради кого я готова уничтожить всё вокруг?! Как мне на тебя смотреть, Айзек?!
— Как на того, кто любит тебя, чёрт возьми! — выкрикнул он. — Как на того, кто никуда не уйдёт, что бы ты ни сделала! Как на человека, который постоянно выбирает тебя, несмотря ни на что! Но ты слишком занята своей паранойей, чтобы это заметить!
Лу рванула к стеллажу с книгами и вцепилась пальцами в корешок какого-то потрёпанного учебника, просто чтобы занять руки и не сорваться(ну, или швырнуть в него со всей силы), но книга выскользнула и упала на пол. Лукреция даже не посмотрела на неё.
— Паранойей?! — она почти задыхалась. — Ты называешь паранойей то, что я не хочу тебя угробить?!
— Я называю паранойей то, что ты готова уничтожить всё, лишь бы не рисковать! — рявкнул Айзек, и его голос эхом разнёсся по лаборатории, сотрясая окна. — Ты думаешь, я не знаю, чего ты боишься на самом деле? Ты боишься не за меня! Ты боишься, что если я увижу тебя настоящую, то я сбегу! Ты боишься, что не выдержу!
— Замолчи!
— Нет уж, дослушай! — Айзек не останавливался. Он подошёл ближе, и теперь она ощущала его дыхание на своём лице. — Ты привыкла, что все вокруг считают тебя сломанной. Твоя мать, твои учителя, все эти придурки в академии. И ты сама в это поверила! Ты решила, что раз ты "поломанная", то никто не сможет тебя принять! А я могу, Лу! Я уже давно принял! Мне плевать на твою силу, на твои срывы, на всё! Мне нужна ты! Но тебе проще списать всё на страх за меня, чем признать, что ты просто боишься испытать хоть капельку счастья!
Она отшатнулась от него, натыкаясь спиной на холодную металлическую полку стеллажа. Где-то за спиной что-то звякнуло, упало, разбилось — она не смотрела. Она смотрела только на его глаза, в которых горело столько ярости, что от этого у неё внутри всё переворачивалось.
— Не смей говорить мне, что я чувствую!
— А ты сама скажи! — продолжал наседать Айзек. — Скажи хоть раз правду! Скажи, что ты чувствуешь, когда я рядом! Скажи, что происходит у тебя внутри, когда ты на меня смотришь! Или ты настолько труслива, что даже себе в этом признаться боишься?!
— Не называй меня так! — выкрикнула Лу, и в глазах на секунду потемнело от того, насколько много сил забирала эта ругань.
Сила начинала пульсировать под кожей, а электричество собиралось в кончиках пальцев, готовое вырваться наружу. Браслет на запястье нагрелся, предупреждая о перегрузке, но ей было плевать. Плевать на всё, кроме него, стоящего напротив и готового разорвать её в клочья своими словами.
— А что мне ещё думать?! — Айзек тоже был на пределе. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него всё, что накопилось за эти месяцы. — Ты готова умереть за меня, но не готова быть со мной! Ты готова рискнуть жизнью, но не готова рискнуть сердцем! Это не храбрость, Лу! Это бегство! Самый грязный и трусливый способ сбежать — это сделать вид, что ты жертвуешь собой!
— Да как ты смеешь?!
— Тогда сделай хоть один шаг мне навстречу, а не в сторону! Перестань прятаться за своей силой и своими страхами! Посмотри на меня и скажи, что ты чувствуешь на самом деле! Или ты настолько слабая, что даже этого не можешь?!
— Ты считаешь меня слабой?!
— Я считаю, что ты боишься! Боишься признать, что я тебе нужен так же сильно, как ты мне! Боишься, что я увижу тебя настоящую и пойму, что ты не та идеальная картинка, которую пытаешься из себя строить!
— Я никогда не пыталась быть идеальной!
— Тогда какого чёрта ты притворяешься, что тебе всё равно?! — Айзек взмахнул рукой и стеллаж, стоящий за ними, ударился о стену и повалился под давлением невидимой силы. Лу на секунду оклемалась и отскочила, глядя на то, как дрожат его руки от злости. Ему нужно было сделать хоть что-то, чтобы выплеснуть эту ярость. — Зачем делаешь вид, что я для тебя пустое место?! Что между нами якобы ничего не было и уже не будет?! Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не замечаю?! Это не безразличие, Лу! Это чёртова война с самой собой, и ты её проигрываешь!
— Замолчи!
— Нет! — огрызнулся он. — Потому что я устал молчать! Устал ждать! Устал смотреть, как ты убиваешь себя изнутри, и делать вид, что я ничего не замечаю! Я люблю тебя, Лу! И если ты сейчас снова уйдешь и снова выберешь свой грёбаный страх вместо меня — я не знаю, что буду делать! Потому что без тебя мне ничего не нужно! Ты слышишь?! Н-и-ч-е-г-о!
Она смотрела на него и впервые видела, как он по-настоящему ломается. Не тот Айзек, который всегда всё контролирует, всегда держит лицо и знает, что сказать, а просто человек, который... устал. Устал ждать, надеяться и доказывать то, что должно быть очевидным.
В голове мелькнула мысль о матери, о её ледяных глазах и словах про сломанную куклу. О комнате без окон, где она сидела часами и училась ничего не чувствовать. О Дамиане, о его руках на её запястьях, о том, как она стояла под душем и тёрла себя мочалкой до крови, пытаясь стереть его прикосновения. О Стоунхерсте и его аппарате, о том, как она лежала на столе и ждала, когда её сила вытечет из неё вместе с жизнью.
И о нём. О его глазах, когда он смотрел на неё сквозь дождь и говорил о своих чувствах. О его руках, когда он держал её в коридоре после выступления и помогал дышать. О его голосе, когда он говорил, что боится потерять её.
В висках пульсировала кровь, заглушая все звуки. Сила, дремавшая внутри весь вечер, вдруг затихла, будто тоже ждала, что она решит. Браслет на запястье больше не жег, а просто лежал холодным ободком, напоминая о том, что она всё ещё контролирует себя. Но контроль был иллюзией. Она никогда не контролировала себя рядом с ним.
Разум и сердце боролись в равной схватке, и она чувствовала, как эта битва разрывает её на части. Разум кричал о безопасности, о страхе, о том, что она уже один раз чуть не убила его, что она может сделать это снова, что она — бомба замедленного действия, которая однажды взорвётся и уничтожит всё вокруг. Он перечислял все причины, по которым ей нужно уйти, закрыться, спрятаться обратно в свою ракушку и никогда не вылезать.
А сердце кричало о нём. О том, как он заваривал ей чай и приносил её любимое печенье. О том, как он сказал, что будет делать для неё всё, даже когда они в ссоре. О том, как он стоял сейчас перед ней, полностью раздавленный и сломленный, и всё равно говорил, что любит.
Она смотрела в его глаза и видела в них отражение своего собственного страха. Страха потерять его и остаться одной. Страха, что если она сейчас не сделает этот шаг, то будет жалеть об этом всю жизнь.
— Я... — начала она, но в горле стоял ком.
— Что? — отчаянно выкрикнул он. Сил на эту ссору уже не оставалось, но он не мог допустить того, что всё закончилось именно так. — Что ты хочешь сказать? Что я тебе не нужен? Что ты справишься без меня? Что нам лучше быть знакомыми? Говори! Потому что я больше не могу гадать! Я не могу читать твои мысли, Лу! Я не могу угадывать, что у тебя в голове! Я просто хочу знать — ты со мной или нет? Потому что если нет — скажи сейчас, и я оставлю тебя в покое раз навсегда! Но если да — если ты хоть немного чувствуешь то же, что и я — тогда какого чёрта ты...
Она не дала ему договорить.
Внутри что-то щёлкнуло, и все аргументы разума исчезли, смытые волной чего-то гораздо более сильного.
К чёрту всё.
Лукреция не поняла, как это произошло. Просто в какой-то момент между ними не осталось расстояния, и она почувствовала на губах привкус шоколадных пирожных вперемешку с крепким бурбоном, а ледяную шею вдруг обдало теплом от его горячих пальцев. Ноги в момент подкосились, и если бы не его руки, удерживающее её, она бы, наверное, осела на пол.
Тем временем за дверью лаборатории, прижимаясь ухом к замочной скважине, стояли двое. Мортиша замерла, стараясь дышать как можно тише, и краем глаза косилась на Гомеса, который пытался заглянуть в щель между дверью и косяком, хотя там ничего не было видно.
— Я думала они друг друга поубивают, — прошептала Мортиша, едва шевеля губами.
— Я до последнего надеялся, что они не такие глупые. И не прогадал, — он повернулся к Мортише и взял её за руку, помогая подняться.
— Как хорошо, что мы всё-таки это придумали, правда?
— Конечно, любовь моя, — Гомес расплылся в довольной улыбке. — Я же говорил, что выдержанный бурбон и вынужденная изоляция творят самые изящные чудеса. Высшая алхимия примирения.