Сквозь свет софитов
Айзек в сотый раз за утро поправил висящую на стене гирлянду из бархатных лент, хотя она и так висела идеально ровно с того момента, как он закрепил её телекинезом двадцать минут назад. Руки сами тянулись к чему-то, что можно было бы поправить, подкрутить или переставить — сделать что угодно, лишь бы занять себя делом и не думать о том, что Лукреция сейчас сидит на каком-то уроке, пока он торчит здесь и занимается откровенной ерундой.
Зал постепенно приобретал тот самый мрачно-торжественный вид, который Мортиша, судя по всему, и задумывала. Тяжёлые бархатные драпировки ниспадали с колонн плавными волнами, а на сцене уже установили дополнительное освещение, которое Гомес старательно настраивал, то и дело щёлкая выключателями. Айзек перевёл взгляд на высокие окна, где сейчас крепили очередной кусок чёрной ткани, чтобы приглушить дневной свет и создать в зале нужную атмосферу.
— Левее, ещё чуть левее, — командовала Мортиша, задрав голову и держа руки на поясе. Двое парней с младших курсов, которых она где-то раздобыла, послушно двигали тяжёлую ткань по карнизу. Айзек мельком глянул на них и снова вернулся к гирлянде, которую продолжал бессмысленно крутить в руках.
Он вообще не понимал, зачем его сюда позвали. Мортиша сказала, что нужна помощь с тяжёлыми декорациями, и он, конечно, мог бы просто уйти и сослаться на дела, но остаться было почему-то проще, чем искать оправдания. Тем более что благодаря этому Лу смогла нормально поучиться, да и Гомес тоже торчал здесь с самого утра, помогая с электрикой, и своим присутствием немного разряжал обстановку.
Айзек покосился на друга. Гомес стоял у распределительного щитка и с увлечением ковырялся в проводах, то и дело поглядывая в сторону Мортиши. На его лице блуждала та самая глуповато-счастливая улыбка, которая появлялась всякий раз, когда он находился рядом с ней. Айзек отвёл взгляд и снова уставился на драпировки.
Последние несколько дней превратились в какую-то странную пытку, которую он сам себе устроил и сам же в ней участвовал. Всё началось с того вечера в лаборатории, когда Лукреция играла ему на фортепиано и пела, и когда он смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. А потом она надела браслет обратно, и между ними снова выросла стена.
Он думал, что после того разговора, после того как он сказал ей, что она может приходить когда захочет, после того как помог с учебой, всё хоть немного сдвинется с мёртвой точки. Но Лукреция наоборот отступила ещё дальше. На общих уроках она всё так же сидела рядом, но стоило ему посмотреть в её сторону, как она сразу отворачивалась. В столовой она сидела за их общим столом, но говорила в основном с Мортишей, изредка перебрасываясь парой фраз с Гомесом.
А по вечерам они репетировали в лаборатории. И вот это было самым тяжёлым испытанием за весь день.
Лукреция приходила вместе с Мортишей, они скидывали сумки у входа, и Лу сразу направлялась к фортепиано. Она садилась, поправляла ноты, которые теперь постоянно лежали на пюпитре, и начинала играть, а Айзек делал вид, что занят своими чертежами, расчётами и бесконечными изобретениями, хотя на самом деле он только и делал, что слушал её музыку и ловил каждое движение краем глаза.
Он замечал всё: как она поправляла выбившуюся прядь, как покусывала губу, когда что-то не получалось, как её пальцы иногда слишком сильно давили на клавиши, как она смотрела в окно во время коротких перерывов, как её взгляд становился отсутствующим и далёким, и как она тут же собиралась, стоило Мортише заговорить с ней.
Айзек отлип от окна и прошёлся по залу, делая вид, что проверяет, ровно ли висят декорации на противоположной стене. На самом деле ему просто нужно было двигаться, потому что если стоять на месте слишком долго, мысли начинали закручиваться в болезненный клубок, который он отчаянно пытался распутать уже несколько дней.
Гомес тем временем закончил с освещением и теперь стоял рядом с Мортишей, обсуждая, как лучше расставить свечи по краям сцены. Мортиша что-то объясняла, активно жестикулируя, а Гомес слушал с таким серьёзным видом, будто от расположения этих свечей зависела судьба всего конкурса. Айзек отвернулся. Их лёгкость и умение быть рядом, не создавая друг другу проблем, вызывала у него раздражение, смешанное с завистью.
Он вспомнил, как вчера вечером, когда репетиция закончилась, Мортиша и Гомес начали собираться. Они что-то обсуждали, кажется, планы на вечер, и Гомес уже накидывал пальто, помогая Мортише застегнуть сумку. Айзек тогда сидел за столом, делая вид, что углублён в расчёты, и ждал. Ждал, что Лукреция, может быть, задержится хоть на минуту. Что она подойдёт, скажет что-то и наконец-то посмотрит на него не так, как смотрела последние дни — будто его и не существовало.
Но Лукреция торопливо надела пальто и, бросив короткое "пока", выскользнула за дверь следом за сестрой. Даже не обернулась. А Айзек так и остался сидеть за столом, глядя на закрытую дверь.
Он провёл ладонью по лицу, прогоняя воспоминание, и снова оглядел зал. Мортиша отошла к сцене, проверяя крепления декораций, а Гомес, оставшись без её внимания, направился к Айзеку.
— Красиво получается, правда? — спросил Гомес скорее риторически.
Айзек проследил за его взглядом. Зал действительно преображался: мягкий свет, падающий сквозь тёмные куски ткани, создавал почти мистическую атмосферу, на сцене уже установили микрофонные стойки, а в углу примостился старый рояль, который притащили ещё утром.
— Угу, — коротко ответил Айзек.
Гомес покосился на него, и Айзек почувствовал этот взгляд. Гомес вообще был удивительно проницательным, когда дело касалось чужих отношений.
— Ты как, друг мой? — спросил Гомес после паузы. — Всё в порядке?
— Нормально, — отрезал Айзек, давая понять, что тема закрыта.
Гомес, к его облегчению, не стал настаивать. Он просто хлопнул его по плечу и направился обратно к Мортише, которая как раз звала его помочь с очередной тяжёлой коробкой.
Айзек остался один посреди этого огромного зала и снова подумал о Лукреции. О том, как она избегает оставаться с ним наедине, как каждый вечер уходит, даже не взглянув в его сторону. О том, что он, чёрт возьми, понятия не имеет, как это исправить.
Он понимал, что она имеет полное право злиться. После всего, что случилось она имела право не хотеть его видеть. Он сам себе этого не простил, так с чего бы ей прощать?
Но эта мысль не помогала. Она только делала больнее, потому что каждый раз, когда он видел её, сидящую за фортепиано в его лаборатории, каждый раз, когда слышал её голос, когда она пела эти дурацкие французские песни о любви и боли, он ощущал, как внутри всё замирает. И он ничего не мог с этим сделать. Мог только сидеть за своим столом и делать вид, что его мысли заняты чертежами, а не тем, как она поправляет волосы или улыбается.
Айзек провёл рукой по лицу и направился к выходу из зала. Нужно было проветриться, потому что если он простоит здесь ещё хотя бы пять минут, то начнёт двигать мебель не для украшения, а чтобы выпустить пар.
Он вышел на крыльцо главного корпуса, вдохнул холодный воздух и прикрыл глаза. Где-то там, в другом корпусе, сейчас шли занятия. Лукреция сидела за партой, слушала преподавателей и, наверное, даже не думала о нём.
А он думал. Постоянно думал. И это было просто невыносимо.
Следующие пару часов пролетели в каком-то тумане. Айзек помогал с декорациями, переставлял мебель, поправлял декорации, и всё это на автомате, не прилагая никаких усилий. Телекинез работал сам, стоило только захотеть, и он просто направлял предметы, не задумываясь о движениях.
Мортиша же носилась по залу как угорелая, проверяя каждую мелочь. Она то подбегала к сцене, то к столам, где позже должны были сидеть члены жюри, то к выходу, где вешали табличку с расписанием. Гомес таскался за ней хвостом, предлагая помощь и получая короткие указания, которые выполнял с удивительной для его обычно безалаберной натуры скоростью.
Айзек наблюдал за ними и снова ловил себя на мысли, что завидует этой лёгкости. Этому умению быть рядом, не бояться, не прятаться и не убегать. Мортиша и Гомес ссорились, мирились, спорили и снова были вместе, и это казалось таким естественным и таким правильным. А у них с Лукрецией всё было слишком сложно. Сплошные тайны, недомолвки, страхи и боль.
К обеду зал был почти готов. Оставалось расставить свечи на сцене и разложить программки на стульях для зрителей. Мортиша объявила перерыв и утащила Гомеса в столовую, бросив Айзеку на прощание что-то насчёт того, что он может идти, если хочет, или остаться и доделать то, что считает нужным.
Айзек лишь кивнул и прошёл вглубь зала, поднялся на сцену и остановился у рояля. Инструмент был старым, с потёртыми клавишами и слегка расстроенным звуком, но всё равно по-своему красивым. Айзек провёл пальцем по крышке, подцепил её и поднял.
Он вспомнил, как впервые увидел Лукрецию за фортепиано в лаборатории. Это было ещё относительно в начале их истории, когда она в один из дней пришла в лабораторию и он показал ей инструмент, который притащил специально для неё. Она тогда долго смотрела на него, будто не веря, что это правда, а потом села и начала играть, а он стоял за её спиной, смотрел, как двигаются её пальцы, как она слегка покачивается в такт музыке, и чувствовал, что готов слушать это вечно.
Сейчас она играла по-другому. Намного сильнее, увереннее и с какой-то новой глубиной, которой не было раньше. И каждый раз, когда её пальцы касались клавиш, Айзек на секунду терял себя.
Он опустил крышку рояля и отошёл от сцены. Не нужно больше мучить себя этими мыслями. Сегодня вечером конкурс, она будет выступать, а он будет сидеть в зале и смотреть на неё. И, может быть, после выступления, когда все эти дурацкие страхи и обиды отступят на второй план, у него получится с ней поговорить.
А может, и не получится. Может, она снова убежит, спрячется за Мортишу, за учёбу, за что угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине.
Айзек сжал челюсть и заставил себя выдохнуть. Он вернулся к работе, расставляя свечи на подставках. Руки двигались сами, а мысли продолжали крутиться вокруг одного и того же.
Он вспомнил, как несколько дней назад, когда они в очередной раз сидели в лаборатории, а Лукреция репетировала с Мортишей, он поймал себя на том, что смотрит на неё уже минут десять, забыв про чертежи, которые лежали перед ним. Она тогда почувствовала его взгляд (он был уверен, что почувствовала), потому что на секунду замешкалась и сбилась с ритма, но даже не обернулась. Просто продолжила играть, сделав вид, что ничего не случилось.
Айзек тогда чуть не запустил блокнотом в стену. Сдержался, конечно, потому что не хватало ещё, чтобы она увидела его в таком состоянии, но внутри всё кипело. Не от злости на неё, а на себя. На свою глупую надежду, на свою неспособность достучаться, на то, что он вообще не знает, как подступиться к человеку, который стал для него важнее всего на свете.
Мортиша, вернувшаяся из столовой, снова принялась командовать, и теперь расставляла программки на стульях, то и дело поправляя их, чтобы лежали идеально ровно. Гомес сидел в первом ряду, закинув ногу на ногу, и с улыбкой наблюдал за ней.
Айзек стоял у дальней стены, прислонившись плечом к холодному камню, и просто смотрел. Смотреть было легче, чем участвовать. Легче, чем думать о том, что через пару часов зал заполнят люди, на сцену выйдет Лукреция, и он будет сидеть в темноте и смотреть на неё, и не сможет подойти, не сможет сказать ни слова и не сможет дотронуться.
— Айзек, — голос Мортиши выдернул его из размышлений. Она стояла в паре метров, уперев руки в бока. — Можешь пожалуйста пойти помочь с освещением? Надо проверить, как падает свет на сцену.
Айзек молча кивнул и подошёл к распределительному щитку. Он щёлкнул несколькими тумблерами, и софиты над сценой зажглись, заливая пространство золотистым светом. Мортиша одобрительно кивнула и убежала дальше по своим делам.
Айзек снова остался один, глядя на пустую сцену и снова представляя, как через несколько часов на ней будет стоять Лукреция. Он глубоко вздохнул и заставил себя отвлечься. Нужно было ещё проверить звук, микрофоны, убедиться, что всё работает. Работа помогала не думать. Хотя бы ненадолго.
Он подошёл к пульту, стоящему в углу зала, и принялся настраивать уровни, в который раз прокручивая в голове события последних дней и пытаясь найти хоть какую-то зацепку и способ пробить эту стену, которую Лу выстроила между ними.
Но зацепок не было. Была только глупая надежда, от которой он никак не мог избавиться, сколько бы ни пытался.
***
Лукреция вышла из кабинета продвинутого ясновидения и прикрыла за собой дверь, ощущая, как в висках пульсирует усталость. Последнее занятие закончилось, и теперь у неё не осталось ни одной уважительной причины оттянуть неизбежное. Она перехватила сумку поудобнее и поплелась по коридору в сторону главного корпуса, мысленно проклиная ту минуту, когда согласилась на эту авантюру.
Она свернула к заднему входу в зал. Отсюда, со стороны кулис, всегда было удобнее проходить, не привлекая лишнего внимания. Лукреция толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь, и в следующую секунду поняла, что попала в эпицентр локального апокалипсиса.
За кулисами творилось что-то невообразимое. Участницы носились туда-сюда, на ходу затягивая наряды и поправляя причёски. Кто-то в углу в сотый раз повторял отрывок из своего номера, бормоча себе под нос и жестикулируя. Две виолончелистки пытались настроить инструменты, перекрикивая друг друга, а рядом с ними какая-то первокурсница разрыдалась прямо в плечо подруге, причитая, что забыла слова.
Лукреция замерла у входа, вжавшись спиной в косяк, и постаралась дышать ровнее. Этот хаос давил на неё со всех сторон, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться. Она ненавидела такие места. Ненавидела толпу, шум, эту лихорадочную энергию, которая била через край и не оставляла ни одного спокойного уголка. Ей хотелось развернуться и уйти прямо сейчас, но ноги будто приросли к полу.
Она двинулась вдоль стены, вглядываясь в мельтешащие лица в поисках знакомого силуэта. Мортиша нашлась почти сразу — она стояла в окружении трёх каких-то девушек и что-то энергично объясняла, размахивая руками. Одна из девушек согласно кивала, а двое других переглядывались с видом полного непонимания.
Лукреция остановилась в паре метров, не решаясь подойти ближе и вклиниться в этот разговор. Она просто стояла, прислонившись к стене, и ждала, когда сестра её заметит. Внутри всё противно ныло от мысли, что сейчас придётся влезать во всё это, переодеваться, делать причёску, а потом выходить на сцену и чувствовать на себе сотни взглядов. От этой мысли желудок сжимался в тугой узел.
Мортиша наконец закончила разговор и, развернувшись, столкнулась с ней взглядом. Её лицо расплылось в улыбке, и она быстро подошла ближе, оставляя девушек позади.
— О, ты так рано!
Лукреция прищурилась, глядя на неё, и скрестила руки на груди:
— Вообще-то уже пять.
Мортиша распахнула глаза так широко, что на секунду стало даже смешно. Она перевела взгляд на часы, стоящие на одном из ящиков, и её лицо вытянулось.
— Чёрт... — выдохнула она. — Мне же ещё нужно успеть переодеться и привести себя в порядок.
— Ну и отлично, ты иди, — сказала Лу, — а я тут побуду. Как раз отдохну после учёбы. Всё равно прорепетировать мы уже не успеем.
Она надеялась, что Мортиша согласится и оставит её в этом хаосе, где можно забиться в самый дальний угол и просто переждать несколько часов, а потом, когда всё закончится, тихо уйти. Никто её не заметит, никто не будет пялиться.
Но близняшка только вскинула бровь и недовольно взглянула на сестру.
— Нет-нет! — Мортиша тряхнула головой и окинула Лу быстрым взглядом с ног до головы. Лукреция проследила за этим взглядом и сама посмотрела на себя: школьная форма, никакого макияжа, волосы стянуты в небрежный пучок, из которого выбились две пепельные пряди и теперь некрасиво торчали у висков. — Ты не будешь выступать в таком виде!
— Это ты у нас будешь блистать на сцене, — напомнила Лу, скрещивая руки на груди. — Я вообще планировала сидеть спиной к залу, чтобы меня никто не видел.
— Ага, размечталась, — фыркнула Мортиша и, не дожидаясь ответа, схватила её за руку и потащила к выходу. — Идём.
Лукреция позволила себя утянуть, мысленно перебирая все известные ей ругательства и понимая, что выбора у неё всё равно нет.
В общежитии было тихо и пусто, ведь все, кто не участвовал в конкурсе, либо торчали в столовой, либо уже заняли места в зале. Лукреция вошла в комнату и первым делом заметила то, чего не было утром: на дверцах шкафа висели два платья. Одно было длинное, чёрное, с изящным разрезом на бедре, которое наверняка предназначалось для Мортиши, а второе... второе было бордовым, с корсетом, очень похожим на то, в котором Лукреция ходила на Зимний бал, только без пышной юбки и без камней у выреза.
Лукреция замерла на пороге, разглядывая это платье, и не сразу заметила, как Мортиша влетела следом и уже принялась стаскивать с себя своё, в котором провозилась весь день.
— Лу, у нас всего один час на сборы, давай активнее! — донеслось до неё сквозь шум в ушах.
Она закатила глаза, скинула школьную сумку прямо на пол у входа и, не говоря ни слова, направилась в душевую. Горячая вода хоть немного расслабила затекшие мышцы, но мысли никуда не делись. Они крутились вокруг одного и того же: как она выйдет на сцену, как на неё будут смотреть, как она, возможно, ошибётся, и все эти люди увидят её нелепой и жалкой. Она с силой провела мочалкой по плечу, будто пытаясь стереть с себя этот страх, но он только глубже въедался в кожу.
Когда она вышла из душа, Мортиша уже сидела перед туалетным столиком и заканчивала с макияжем. Лукреция остановилась у неё за спиной, глядя в зеркало. Сестра выглядела потрясающе: ярко-красные губы, которые сразу приковывали взгляд, глаза лишь слегка подведены карандашом и накрашены тушью, отчего они казались ещё больше и выразительнее. Волосы она ещё не укладывала, и они свободно спадали на плечи тёмными волнами. Мортиша в этом отражении напоминала коллекционную фарфоровую куклу — такую же хрупкую и идеальную.
Лукреция отвернулась и подошла к шкафу. Она сняла бордовое платье с дверцы и провела пальцами по гладкой ткани. Красивое, конечно. Мортиша всегда умела выбирать. Но от одного вида этого корсета у неё внутри всё сжалось.
— Давай помогу, — Мортиша отвлеклась от макияжа и подошла ближе, жестом предлагая Лукреции повернуться.
Лукреция послушно развернулась спиной и вцепилась руками в шкаф, пока сестра затягивала шнуровку на корсете. С каждым движением дышать становилось труднее, и когда Мортиша наконец завязала последний узел, Лукреция ощутила, что грудь словно стиснули железными тисками.
Она подошла к большому зеркалу в углу комнаты и посмотрела на себя. Платье сидело идеально, подчёркивая талию и делая силуэт почти невесомым. Цвет выгодно оттенял бледную кожу и тёмные волосы. Лукреция смотрела на своё отражение и понимала, что выглядит великолепно, но внутри не было ни капли радости. Только тупое раздражение от того, что она снова надела то, что сковывает движения и что не даёт дышать полной грудью. Это платье напомнило ей о тех, что покупала матушка: дорогих, красивых, но таких же душных, как и её забота. В таких платьях она всегда чувствовала себя экспонатом, выставленным напоказ.
С волосами Лу решила не церемониться. Быстро высушила их полотенцем, потом феном, и просто заколола по бокам двумя заколками с россыпью рубинов, которые нашла в шкатулке Мортиши.
Макияж ей наносила Мортиша. Лукреция старалась не дышать, чтобы ничего не испортить, и думала о том, что сейчас, наверное, весь зал уже заполняется людьми. Айзек, скорее всего, уже там. Сидит где-нибудь в первом ряду или у стены, как он любит. Смотрит на сцену и ждёт.
При мысли о нём внутри что-то кольнуло. Она запретила себе думать об этом дальше.
— Открывай глаза, — скомандовала Мортиша.
Лукреция моргнула и посмотрела в зеркало. Глаза казались огромными и какими-то распахнутыми, на щеках играл лёгкий румянец, которого она обычно не замечала, а губы были накрашены так, что казались чуть припухшими, будто их долго целовали.
Она сглотнула и отвела взгляд.
— А мы разве не должны быть идентичными на выступлении? — спросила она, скорее чтобы отвлечься.
Мортиша, которая уже закалывала свои локоны у висков, улыбнулась своему отражению.
— Вообще-то нет. Задумка такая, что ты — это как первая невинная любовь, а я — это боль, обретённая в результате этой любви. Мне кажется, достаточно символично.
Лукреция подняла бровь, глядя на неё через зеркало.
— Угу, и не поспоришь, — хмыкнула она. — Вот только почему я выгляжу как оленёнок Бэмби, которого одели в вечернее платье?
Мортиша рассмеялась и, развернувшись к ней полностью, окинула её лицо довольным взглядом.
— Я решила поэкспериментировать. Мне кажется, тебе очень идёт. Макияж удачно подчеркнул глаза, — она склонила голову набок. — Ну и, глядя на тебя сейчас, вообще не складывается впечатление, что ты способна одним махом разрушить корпус академии.
Лукреция фыркнула, но ничего не ответила. Она ещё раз посмотрела на себя в зеркало и постаралась запомнить это ощущение — быть кем-то другим, а не той Лу, которая может разрушить всё вокруг одним неосторожным движением. Это было почти приятно.
Они вышли из комнаты, когда до начала оставалось ещё полчаса. В коридорах уже было пусто — все, кто не участвовал, давно расселись по местам. Лукреция шла рядом с сестрой, цокая каблуками по каменному полу, и старалась дышать ровно, несмотря на корсет. С каждым шагом ближе к залу сердце билось всё чаще, и она никак не могла понять, от чего именно: от страха сцены или от мысли, что Айзек будет сидеть в зале и смотреть на неё.
Она запретила себе об этом думать. Нужно просто перетерпеть несколько часов ради Мортиши, а потом всё закончится, и она снова сможет спрятаться в своей ракушке, где никто не будет на неё пялиться и оценивать.
Они подошли к заднему входу, и Мортиша, уже взявшаяся за ручку двери, вдруг обернулась.
— Только, пожалуйста, не сбеги в последний момент, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Я знаю, что ты хочешь.
— Хочу... — ответила Лукреция и, глубоко вздохнув, шагнула внутрь, в этот сумасшедший дом, который назывался закулисьем конкурса талантов.
***
Айзек стоял, прислонившись плечом к холодной стене у самого выхода, и наблюдал, как ряды постепенно заполняются учениками, преподавателями и важными гостями в строгих костюмах, которых директор Вейл, судя по их сосредоточенным лицам, лично пригласил для оценки номеров. В первом ряду, прямо перед сценой, поставили длинный стол, накрытый тёмной скатертью, и сейчас туда как раз усаживались члены жюри, раскладывая перед собой программки и ручки.
Айзек перевёл взгляд на сцену. Тяжёлый бархатный занавес был пока опущен, скрывая от зрителей то, что происходило за кулисами. Где-то там сейчас была Лукреция. Он поймал себя на том, что уже несколько минут просто смотрит на складки бархата и пытается представить, что она чувствует. Волнуется? Может злится? Заставляет себя улыбаться, чтобы не расстраивать Мортишу? Или просто сидит где-нибудь в углу и отгораживается от всего этого хаоса?
Рядом возник Гомес, который всё это время где-то пропадал, и теперь, встав вплотную, обвёл зал восхищённым взглядом.
— Ты только посмотри на это! — Гомес театрально развёл руками. — Мне кажется, вся академия решила здесь поместиться. В остальных корпусах сейчас, наверное, мыши от скуки дохнут.
— Если ты задумал сжечь проводку в остальной части академии из-за очередного грандиозного фокуса, я бы не советовал, — покосился на него Айзек. — Мортиша тебя на веревки порежет, если ты хоть чем-то испортишь ей выступление.
Гомес округлил глаза в притворном ужасе, но в следующую секунду его лицо расплылось в хитрой улыбке.
— Ты что, друг мой! Не то чтобы во всей академии... Может быть, всего один маленький корпус...
Айзек не сдержался и коротко рассмеялся. Гомес, со всей своей дурашливостью, умудрялся разряжать обстановку лучше любого успокоительного. И это было сейчас очень кстати, потому что внутри у Айзека уже который час сидело какое-то смутное беспокойство, которое он никак не мог идентифицировать. Просто иррациональное чувство, что должно случиться что-то плохое. Чувство, от которого хотелось отмахнуться, но оно упорно возвращалось каждый раз, когда он смотрел на сцену.
Он заставил себя переключить внимание на Гомеса, который продолжал что-то говорить о своих гениальных планах по улучшению академии. Айзек слушал вполуха, кивал в нужных местах, но мысли то и дело ускользали обратно, за этот тяжёлый занавес.
И вдруг чей-то локоть ткнул его в бок с такой силой, что он едва не качнулся вперёд. Айзек раздражённо обернулся к Гомесу, но тот уже не смотрел на него, а уставился куда-то в сторону входа.
Айзек проследил за его взглядом и увидел Лору. Она пробиралась сквозь толпу учеников, столпившихся у двери. На её лице сияла улыбка, а белокурые локоны были уложены с идеальной небрежностью, и направлялась она, к явному неудовольствию Айзека, прямо к ним.
Внутри начало закипать раздражение. Ладно один раз, ладно два, но это уже начинало походить на какую-то хроническую болезнь. Лора появлялась везде, где появлялся он, и делала это с таким видом, будто это чистая случайность. В столовой она "случайно" оказывалась за соседним столиком, в библиотеке она "случайно" выбирала стул напротив, на общих уроках она "случайно" забывала свои вещи и возвращалась за ними именно в тот момент, когда он выходил из кабинета. Это уже было не смешно.
Лора наконец добралась до них, втиснувшись в узкое пространство между Айзеком и стеной. Она встала так близко, что он почувствовал запах её приторно-сладких духов, от аромата которых захотелось отодвинуться, но отодвигаться было некуда, ведь с другой стороны напирала толпа, и Айзек лишь сжал челюсть плотнее, сдерживая раздражение.
Гомес, заметив его состояние, взял удар на себя. Он повернулся к Лоре, пытаясь отвлечь её внимание.
— А ты почему не выступаешь? — спросил Гомес. — В прошлом году вы вроде бы показали неплохой номер.
Лора поправила локоны, закинув их за плечо, и её взгляд скользнул по Гомесу, но тут же вернулся к Айзеку.
— Да как-то времени особо не было, — сказала она и, сделав паузу, обратилась уже непосредственно к нему: — Ой, Айзек, ты же наверняка не видел мой прошлогодний номер, — она улыбнулась той самой улыбкой, которая, видимо, должна была его очаровать, но у Айзека вызвала лишь желание закатить глаза. — Если хочешь, я могу показать его тебе, когда будет свободное время.
Айзек искренне не понимал, что ей от него нужно. Они пять лет проучились в одной академии, и за все эти пять лет она ни разу не обратила на него внимания. А теперь вдруг этот интерес, эти взгляды и эти "случайные" встречи. Это раздражало. Сильно раздражало. Потому что у него не было ни сил, ни желания разбираться с тем, что у неё в голове. У него в голове была только одна девушка, и эта девушка сейчас находилась за сценой и, скорее всего, даже не думала о нём.
Он покосился на Гомеса, ища поддержки, но тот лишь приподнял брови, давая понять, что это его территория и разбираться придётся самому. Айзек выдохнул, собираясь с мыслями, и посмотрел на Лору.
— Давай выйдем, — сказал он и, не дожидаясь ответа, развернулся и направился к выходу из зала.
Он не смотрел, идёт ли она за ним. Ему было всё равно. Он просто хотел покончить с этим раз и навсегда, чтобы она отстала и дала ему спокойно дождаться выступления.
Гул голосов остался где-то позади, приглушённый тяжёлой дверью. Айзек отошёл от входа, прислонился спиной к одной из каменных колонн и скрестил руки на груди. Лора выскочила следом буквально через пару секунд, и он заметил, как она запыхалась, будто боялась, что он уйдёт, и она его не догонит. Она встала напротив, и на её лице всё ещё сияла та самая надежда, которую он сейчас собирался разбить вдребезги.
— Прекращай это, — сказал Айзек.
— Что ты имеешь в виду? — растерянно спросила она.
Айзек вздохнул и закатил глаза. Жест вышел настолько выразительным, что Лора на секунду опешила. Он перенял это у Лукреции, даже сам не заметил когда, но сейчас это пришлось как нельзя кстати.
— Хорошо, если ты не понимаешь так, я скажу напрямую, — он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. На её лице всё ещё теплилась надежда, и от этого становилось только противнее. — Ты мне не интересна, и ты мне не нравишься, — Айзек видел, как меняется её лицо. Улыбка исчезла в одно мгновение, а глаза распахнулись шире, и в них появилось что-то, чему он не хотел давать название. Ему было действительно плевать. Плевать на её чувства, на её надежды, на то, что она, возможно, сейчас расплачется. Он хотел только одного — чтобы она исчезла из его поля зрения. — Не нужно за мной бегать, — продолжил он, не давая ей опомниться. — Не нужно пытаться со мной заговорить или искать повод оказаться в одном помещении. Давай вернёмся к исходной точке, когда мы с тобой не общались ни разу за все пять лет совместной учёбы. Меня этот вариант более чем устраивает.
Он оттолкнулся от колонны, собираясь уйти, но Лора вдруг шагнула вперёд, перегораживая ему дорогу. Айзек замер, чувствуя, как раздражение сменяется злостью.
— Это из-за Лукреции, верно? — выпалила Лора. — Ты не забыл её?
Айзек смотрел на неё и не верил своим ушам. "Она что, серьёзно?" — вдруг пронеслось в голове.
— Тебя это не касается, — огрызнулся он. — У меня нет желания вести с тобой этот разговор, — он сделал шаг к ней, глядя прямо в глаза. — Дай пройти.
Лора стояла неподвижно ещё секунду, и Айзек видел, как её глаза наполняются слезами. Губы дрогнули, и она судорожно сглотнула, пытаясь сдержать слёзы. Потом она всё-таки сделала шаг в сторону, освобождая проход.
Айзек прошёл мимо неё, даже не взглянув, толкнул тяжёлую дверь и снова оказался в зале, где шум, духота и суета навалились на него со всех сторон. Он почти физически ощущал, как этот шум обволакивает его и затягивает обратно, но это было лучше, чем стоять там и смотреть, как Лора пытается не расплакаться.
Он пробрался обратно к тому месту, где оставил Гомеса. Тот стоял на том же месте, прислонившись к стене, и при его появлении оживился.
— Так а что хотела наша Лора? — поинтересовался Гомес.
Айзек снова прислонился к стене, запрокинув голову, и выдохнул, отпуская напряжение.
— Надеюсь, больше она от меня ничего не захочет, — сказал он.
— Так ты у нас получается разрушитель женских сердец? — Гомес усмехнулся и ткнул его локтем в бок.
Айзек покосился на него, и невольно ухмыльнулся. Гомес снова разрядил обстановку, и за это хотелось сказать ему спасибо, но Айзек знал, что Гомес и так всё понимает.
— Не начинай, — отмахнулся он и перевёл взгляд на сцену. Занавес дёрнулся, и из-за него выглянула чья-то голова, а потом скрылась обратно. На сцене явно шла какая-то подготовка. — Лучше смотри конкурс, — сказал Айзек, кивая в сторону сцены. — Уже первые номера скоро начнутся.
Гомес послушно перевёл взгляд, и они оба уставились на сцену, где как раз начинали разворачиваться первые выступления.
Номера шли один за другим. Кто-то танцевал, кто-то читал стихи, кто-то пел, а кто-то разыгрывал смешные сценки. Айзек смотрел на всё это, но не видел. Мысли то и дело ускользали обратно, за кулисы, где сейчас сидела Лукреция. Он представлял, как она нервничает, как поправляет платье и как кусает нижнюю губу.
Где-то на краю сознания мелькнула мысль о Лоре, о том, как она стояла там, в коридоре, и пыталась не расплакаться. Айзек отогнал эту мысль. Ему не было её жаль. Не потому что он был жестоким, а потому что его сердце было занято другим человеком, и на жалость к кому-то другому там просто не оставалось места.
Он снова посмотрел на тяжёлый занавес, за которым пряталась его Лукреция, и заставил себя просто ждать. Скоро он её увидит. А пока оставалось только ждать и надеяться, что это дурацкое предчувствие ничего не значит.
***
За кулисами было душно, хотя Лукреция стояла почти у самого выхода на сцену, где от занавеса тянуло сквозняком. Она вцепилась пальцами в край деревянной стойки, в которую упиралась боком, и попыталась выровнять дыхание. Дрожь в коленях никак не проходила, и чем больше она думала о том, что сейчас придётся выйти на сцену, тем сильнее тряслись руки.
Мортиша снова куда-то убежала. Минут десять назад она возникла рядом, что-то быстро проговорила про финальные приготовления, про то, что они последние, про то, что надо подождать совсем чуть-чуть, а потом исчезла в этом бесконечном лабиринте кулис, оставив Лукрецию одну. Лу попыталась удержать её за руку, но Мортиша только отмахнулась и пообещала вернуться через минуту. Минуты тянулись бесконечно.
Лукреция опустилась на корточки, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза. В голове лихорадочно прокручивалось всё, что она выучила за эти бесконечные дни репетиций. Она знала эту песню наизусть, могла сыграть её с закрытыми глазами, в любой тональности и в любом темпе, но страх был сильнее логики. Он сидел где-то в животе холодным комом и разрастался с каждой секундой.
Она машинально крутила на запястье браслет, который Айзек починил пару дней назад. Это хоть немного отвлекало от навязчивых мыслей. Лукреция водила большим пальцем по гладкой поверхности, пытаясь сосредоточиться на этом простом движении, но внутри всё равно нарастала паника.
Мимо то и дело проносились участники. Кто-то уже отыграл свои номера и теперь расслабленно бродил по закулисью с довольными лицами, кто-то, наоборот, метался в поисках реквизита или партнёров. Лукреция ловила на себе любопытные взгляды, но старалась не обращать внимания.
Она мысленно прокляла Мортишу в сотый раз за то, что та поставила их номер в самый конец. Лучше бы они выступили первыми. Вышла бы, отыграла, и всё — можно было бы сидеть в зале и спокойно смотреть на остальных, а не сидеть здесь и накручивать себя до такого состояния, что коленки трясутся.
Она не помнила, когда в последний раз так нервничала. Наверное, никогда. Даже когда её сила впервые вырвалась наружу, даже когда матушка запирала её в той комнате без окон — тогда было страшно по-другому. Тогда страх был тупым и давящим, а сейчас был острым и колючим, он разъедал изнутри и не давал дышать полной грудью. Хотя, может дело было в корсете, но Лу не хотела сейчас с этим разбираться.
Из динамиков над головой донёсся голос ведущего, объявляющего номер. Лукреция не слушала, что он говорит, просто уткнулась лбом в колени и постаралась дышать ровнее. Глубокий вдох, медленный выдох. Ещё раз. И ещё.
— ...а завершают нашу конкурсную программу сёстры Фрамп!
Голос ведущего грянул так неожиданно, что Лукреция дёрнулась всем телом. Она вскочила на ноги, и в этот момент рядом возникла запыхавшаяся Мортиша.
— Пошли! — выдохнула она и схватила Лукрецию за руку.
Дальше было как в тумане. Мортиша тащила её за собой, и Лу послушно переставляла ноги, хотя совершенно не чувствовала их. Занавес распахнулся, и её ослепил яркий свет софитов. Лукреция зажмурилась на секунду, но потом заставила себя открыть глаза и смотреть прямо перед собой, хотя видела только белое пятно там, где должен был быть зал.
Лукреция подошла к роялю и пустилась на жёсткий деревянный стул, и в этот момент поняла, что забыла взять ноты. Руки сами вцепились в край стула, и она лихорадочно огляделась по сторонам, будто листы могли материализоваться из воздуха. Но нот не было. Они остались за кулисами, на том самом стуле, где она сидела и ждала.
"Чёрт, — пронеслось в голове. — Чёрт, чёрт, чёрт".
Она перевела взгляд на клавиши и вдруг поняла, что ноты ей на самом-то деле и не нужны. Она же знает эту песню. Она играла её сотни раз, в разных интерпретациях, с разным настроением и в разное время суток.
Лукреция положила руки на клавиши, и пальцы сами нашли первые аккорды. Зазвучало вступление, и в этот момент гул в зале вдруг стих. Лу краем уха услышала, как сотни голосов замолкают одновременно, и это было даже страшнее, чем когда они шумели. Тишина давила на уши, и в этой тишине осталась только она, её пальцы на клавишах и Мортиша где-то сбоку, у микрофонной стойки.
Мортиша запела. Голос у неё был мягким и обволакивающим, и слова ложились на мелодию так естественно, будто эта песня была написана специально для неё. Лукреция играла, и краем сознания отмечала, что всё получается идеально. Пальцы двигались без запинки, переходы были плавными, а ритм был ровным.
Но внутри творилось что-то невообразимое.
Мысли неслись в голове бешеным вихрем, цепляясь одна за другую, и Лукреция никак не могла их остановить. Она пыталась сосредоточиться на музыке или на дыхании, но перед глазами всплывали совсем другие картинки.
Она вспомнила, как в четырнадцать лет матушка решила устроить званый вечер. В гостиной тогда собрались какие-то важные гости, все в дорогих костюмах и с фальшивыми улыбками. Матушка подошла к ней и сказала: "Сыграешь Шопена. Тот этюд, который ты учила". Лукреция тогда попыталась отказаться, сказала, что помнит его плохо, что у неё не получается, но матушка только сжала губы в тонкую линию и процедила: "Ты не опозоришь меня перед этими людьми".
Пальцы путались, сбивались, она фальшивила и останавливалась, пытаясь начать заново. Гости вежливо хлопали, говорили что-то ободряющее, но матушка потом не разговаривала с ней два дня. Два дня полной тишины, когда Лукреция ловила на себе её ледяные взгляды и не понимала, что сделать, чтобы это прекратилось. Её молчание было хуже любых криков. Оно высасывало силы и заставляло чувствовать себя пустым местом.
Воспоминание нахлынуло с такой силой, что Лукреция на секунду перестала чувствовать клавиши под пальцами. Она играла на автомате, тело делало свою работу, но сознание ушло куда-то глубоко внутрь, в тот самый день, когда она стояла в гостиной, полной чужих людей, и мечтала провалиться сквозь землю.
Платье вдруг стало невыносимо тесным. Корсет сдавил грудь так, что дышать получалось только мелкими, поверхностными вдохами. Туфли жали, заколки впивались в голову, и Лукреции казалось, что она сейчас задохнётся. Всё тело покрылось липким потом, а руки дрожали, но продолжали двигаться по клавишам.
Она не знала, как ей удаётся не сбиваться. Наверное, потому что за эти дни она выучила песню на уровне мышечной памяти. Пальцы знали, что делать, даже когда мозг отключался и проваливался в прошлое.
Где-то издалека она слышала голос Мортиши, напевающий финальные строчки. Мелодия приближалась к концу, и Лукреция из последних сил заставляла себя держаться. Она ударила по последним аккордам, и в ту же секунду в зале взорвались овации. Лукреция слышала этот шум будто из-под воды. Она убрала руки с клавиш и посмотрела на них — пальцы тряслись мелкой дрожью.
В зале кричали, хлопали, кто-то даже свистел. Мортиша, стоявшая у микрофона, сияла и кланялась. А Лукреция сидела за роялем и думала только о том, что ей нужно немедленно убраться отсюда, потому что если она останется здесь ещё хоть на секунду, то случится что-то непоправимое.
***
Айзек стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню, и не мог отвести взгляд от сцены. Когда занавес раздвинулся и Лукреция вышла к роялю, у него перехватило дыхание.
Он смотрел, как она садится за рояль, как поправляет платье, как кладёт руки на клавиши. И когда зазвучала музыка, он забыл, где находится. В зале не существовало больше никого. Четыреста человек, заполнивших ряды, просто испарились, и осталась только она. Её пальцы, порхающие по клавишам, её профиль, освещённый мягким светом и её присутствие, заполнившее собой всё пространство.
Он смотрел и не мог насмотреться. Как изящно двигаются её руки, как она слегка покачивается в такт музыке, как иногда прикусывает губу в особо сложных местах. Она была прекрасна. Самая прекрасная из всего, что он когда-либо видел.
Мортиша пела, и голос у неё был красивым, Айзек не мог этого отрицать. Но он слушал не её, а музыку, которая рождалась под пальцами Лукреции.
А потом песня закончилась.
Последние аккорды затихли, и Лукреция убрала руки с клавиш. В зале взорвались овации, но Айзек смотрел только на неё. И видел то, чего не видел никто другой.
Она дышала неровно, плечи были напряжены, пальцы дрожали, хотя она пыталась спрятать их, сжав в кулаки, а глаза бегали по сторонам, не останавливаясь ни на чём, и во всём её облике читалось одно-единственное желание: провалиться сквозь землю, только бы не находиться здесь больше ни секунды.
Айзек повернулся к Гомесу, который стоял рядом и тоже хлопал, и быстро проговорил, почти не разжимая губ:
— С Лу что-то не так.
Гомес обернулся к нему, открыл рот, чтобы что-то спросить, но Айзек уже не смотрел на него. Он смотрел на сцену, где Лукреция вдруг резко поднялась, оставляя Мортишу одну у микрофона, и быстрым шагом скрылась за кулисами.
Айзек не раздумывал ни секунды. Он оттолкнулся от стены и, лавируя между рядами, ринулся к боковому выходу. Гомес что-то крикнул ему вслед, но он не расслышал. В голове билась только одна мысль: она там, ей плохо, и он должен быть рядом.
***
Лукреция вылетела за кулисы, почти не видя ничего перед собой. В глазах всё ещё стояли белые пятна от софитов, смешиваясь с темнотой коридора в какую-то мутную пелену. Она двигалась почти на ощупь, выставив руку вперёд, чтобы не врезаться в стену, и через несколько шагов наткнулась ладонью на холодный камень.
Она прижалась спиной к стене и сползла по ней вниз, потому что ноги перестали держать. Неровности впивались в голую спину, царапали кожу, и это хоть немного приводило в чувство, но не помогало. Вообще не помогало.
Дышать было нечем.
Лукреция схватилась рукой за горло, пытаясь понять, что происходит, но пальцы нащупали только гладкую кожу — никакой верёвки, никакой удавки, ничего, что могло бы объяснить это удушье. Но воздух всё равно не проходил. Она делала вдох, и лёгкие будто сжимались, отказываясь принимать кислород. Ещё вдох. Ещё. Бесполезно.
Тремор сотрясал всё тело. Руки дрожали так сильно, что она не могла сжать их в кулаки, а пальцы бессильно скребли по камню. Перед глазами плыли чёрные пятна, расползаясь от центра к краям и сужая и без того узкий коридор до размеров туннеля. Она смотрела прямо перед собой и видела только темноту, и от этого становилось ещё страшнее.
Она попыталась встать. Дёрнулась, опираясь рукой о стену, но ноги не слушались. Они будто приросли к этому проклятому месту, и она не могла даже пошевелить ими. Паника накатила новой волной, ещё сильнее и ещё страшнее. Она задыхалась, она ничего не видела, она не могла двигаться и она совершенно не понимала, что с ней происходит.
Такого не было никогда. Ни после особняка, ни после Дамиана, ни после лечебницы. Она привыкла к страху, привыкла к боли, привыкла к тому, что тело может подводить, но чтобы вот так — такого не случалось.
Она зажмурилась и заставила себя сделать очередной вдох. Воздух всё же проходил с хрипом, а значит она не умирает. Значит, это просто... что-то другое.
Она открыла глаза и уставилась в одну точку на противоположной стене, пытаясь сфокусировать зрение. Пятна понемногу отступали, и она смогла разглядеть грубую каменную кладку и свет от тусклых ламп.
Внутри всё ещё было темно и страшно, и она не знала, как сделать так, чтобы это прошло.
Тем временем Айзек вылетел из зала и на секунду замер в коридоре, пытаясь сообразить, в какую сторону она могла побежать. Сердце колотилось, мешая дышать, и он заставил себя сделать глубокий вдох, чтобы хоть немного успокоиться и начать думать логически. Зал был огромным, из него вело несколько выходов, и каждый вёл в разные части здания. Она могла убежать куда угодно — в общежитие, за кулисы, на улицу или просто в какой-нибудь тёмный угол, где можно спрятаться.
Он рванул в сторону ближайшего выхода, ведущего к кулисам, потому что это казалось самым очевидным направлением. В голове билась только одна мысль: найти её, просто найти и убедиться, что с ней всё в порядке. Он не знал, что будет делать, когда найдёт, не знал, захочет ли она его видеть, не пошлёт ли куда подальше. Но это было неважно. Важно было просто быть рядом.
Коридоры тянулись бесконечной чередой, и Айзек петлял по ним, заглядывая в каждый угол, в каждый тёмный закуток. Он свернул за очередной поворот и вдруг увидел её.
Лукреция сидела на корточках, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и её всю трясло. Руки обхватывали колени, пальцы впивались в кожу, оставляя красные полосы, а взгляд был устремлён куда-то в пустоту, будто она смотрела сквозь стены.
Айзек рванул к ней и упал на колени, оказавшись с ней лицом к лицу. Она даже не среагировала. Просто сидела и смотрела в одну точку, тяжело дыша, и каждый вдох давался ей с таким трудом, будто она задыхалась. Будто кто-то сжимал её горло и не давал воздуха.
— Лу, — она не отреагировала.
Он протянул руку и коснулся её голого плеча. Кожа была ледяной, хотя в коридоре было достаточно тепло.
— Лу, посмотри на меня, — он взял её лицо в ладони, разворачивая к себе. Щёки были холодными и мокрыми от слёз, которых он даже не заметил сначала. — Смотри на меня. Что с тобой?
Он смотрел в её глаза и на секунду забыл, где находится. Даже сейчас, в этом состоянии, раздавленная и напуганная, с трясущимися руками и бегающим взглядом, она была самой красивой из всего, что он когда-либо видел. Эта мысль мелькнула и исчезла, потому что нужно было действовать.
— Сделай вдох, — сказал он. — Один вдох. Просто попробуй.
Она пыталась вдохнуть — он видел, как расширяется грудь, как напрягаются мышцы, но воздух будто не проходил. Она будто задыхалась. Прямо сейчас, у него на глазах, задыхалась, и он понятия не имел, что делать.
Прошла минута, может, две, Айзек не считал. Он просто сидел перед ней на коленях, держал её лицо в ладонях и смотрел в глаза, пытаясь передать ей хоть немного своего спокойствия, хотя внутри у самого всё кипело от паники. И вдруг она заговорила:
— Я не знаю, что это, — выдохнула она. Каждое слово давалось с трудом. — Тяжело... дышать. Всё душит.
Айзек не знал, что это, никогда не видел ничего подобного. Она выглядела так, будто её что-то сдавливало со всех сторон, будто стены надвигались на неё, и он понятия не имел, как это остановить.
— Давай встанем, — сказал он, принимая решение. — Попробуем встать, хорошо?
Он помог ей подняться, обхватив за талию. Ноги у неё подкашивались, она повисла на нём почти всей тяжестью, и Айзек чувствовал, как дрожит её тело. Каждый шаг давался с таким трудом, будто она шла по пояс в воде.
Он развернул её к себе и крепко обнял, прижимая к груди и пытаясь передать ей хоть немного тепла, потому что она была совсем ледяной. Одной рукой он гладил её по голове, второй придерживал за спину, ощущая под пальцами выступающие позвонки и бешеное сердцебиение, которое отдавалось сквозь ткань платья и этот дурацкий корсет, который, наверное, и душил её больше всего.
Она вжалась в него, спрятав лицо, а её пальцы вцепились в ткань его рубашки на спине, будто она боялась упасть, если отпустит. Он продолжал гладить её по голове и шептал что-то. Он сам не слышал, что именно, какие-то бессвязные слова, лишь бы она слышала его голос, лишь бы знала, что он рядом.
— Дыши со мной, — говорил он. — Просто дыши. Это же рефлекс, тебе не нужно думать, как это делать, оно ведь происходит само.
Её дыхание постепенно выравнивалось. Дрожь всё ещё сотрясала её тело, но уже не так сильно, как минуту назад.
Сколько они так простояли он не знал. Может, минуту, может, десять. Время будто остановилось. А потом он услышал её хриплый голос, приглушённый тканью его рубашки.
— Уведи меня отсюда, — прошептала она. — Я не хочу здесь находиться. Всё душит.
Айзек кивнул и осторожно отстранился, перехватывая её за талию.
— Пойдём, — сказал он. — Я отведу тебя в общежитие.
Она шла, опираясь на него, и каждый шаг всё так же давался ей с невероятными усилиями. Айзек видел, как она дрожит, и понимал, что в этом тонком платье на улице она замёрзнет насмерть. Он мысленно обругал себя за то, что не додумался захватить пальто, но возвращаться было нельзя.
— Может, я донесу тебя? — предложил он, когда она споткнулась на ровном месте. — Так будет быстрее.
— Нет, — упрямилась она. — Я сама.
Спорить он не стал. Просто придержал крепче и повёл к выходу.
На улице было холодно. Ветер пробирал до костей, и Лукреция непроизвольно вздрогнула, когда они вышли из здания. Но она не попросила остановиться и не пожаловалась, просто шла, вцепившись в него, и смотрела прямо перед собой отсутствующим взглядом.
Он вёл её через пустой двор, мимо замёрзших клумб и голых деревьев, и думал только о том, чтобы побыстрее добраться до тепла. Она была ледяной. Вся, от плеч до кончиков пальцев.
В общежитии было тихо. Все, наверное, ещё торчали в зале, дожидаясь результатов конкурса. Айзек довёл Лукрецию до двери её комнаты и завёл внутрь.
Он усадил её на кровать, она опустилась на матрас и сразу же согнулась, уткнувшись лбом в скрещенные на коленях руки. Плечи вздрагивали, дыхание всё ещё было неровным, но уже не таким ужасающим, как там, в коридоре.
Айзек стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Подойти? Не подходить? Дотронуться? Уйти? Он чувствовал себя здесь чужим, на её территории. Она имела полное право выгнать его в любую секунду. Но она не выгоняла.
Он сделал осторожный шаг, опустился перед ней на корточки и положил руку ей на колено. Она подняла голову: глаза были красными, опухшими, но взгляд уже не такой пустой, как там, в коридоре.
— Хочешь, я поищу какое-нибудь зелье Мортиши? — спросил он. — У неё же там целая аптечка.
— Просто воды, — Лукреция покачала головой.
Айзек встал, подошёл к тумбочке, налил воды из графина в стакан и протянул ей. Она взяла стакан дрожащими пальцами, поднесла к губам и медленно выпила всё до дна. Руки тряслись так сильно, что вода расплёскивалась по подбородку, но она не обращала внимания.
Она поставила стакан на тумбочку, выпрямилась и впервые за всё это время осмысленно оглядела комнату, будто только сейчас поняла, где находится. Потом потянулась к волосам, выдернула заколки и отбросила их куда-то в сторону. Провела пальцами по волосам, распутывая их и придавая им тот небрежный вид, который Айзек так любил.
— Помоги развязать корсет, — хрипло сказала она. — Я... я не могу дышать.
Айзек кивнул и помог ей встать. Она развернулась к нему спиной, одной рукой опершись о край письменного стола. Через пару минут корсет ослаб, и Лукреция глубоко вздохнула. Она, придерживая платье, чтобы оно не свалилось, скинула туфли и, даже не взглянув на него, пошла к шкафу. Айзек услышал, как ткань скользнула по телу и упала на пол, и автоматически отвернулся, уставившись в окно.
За спиной шуршала одежда и скрипели дверцы шкафа, а потом она снова села на кровать. На ней был его свитер, он доходил ей почти до колен, скрывая всё, и в этом свитере она выглядела такой маленькой и беззащитной, что у Айзека снова перехватило дыхание.
Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку на покрывале, пока пальцы машинально крутили браслет на левом запястье. Дышала она уже ровно, и это было самым главным.
Айзек осторожно, считывая каждое её движение и каждую реакцию, присел на край кровати. Она не отодвинулась, даже не взглянула на него. Просто продолжала смотреть в одну точку и крутить браслет.
— Лу, — позвал Айзек. Она подняла глаза. — Тебе лучше?
Она помолчала, обдумывая вопрос, будто пыталась понять, что именно она сейчас ощущает.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Очень... очень странно себя чувствую. Будто задыхалась, стены давили, и перед глазами всё плыло. А потом... — она запнулась, повела плечом. — А потом всё закончилось.
Ему хотелось дотронуться до неё, обнять, поцеловать, сделать хоть что-то, чтобы она перестала выглядеть такой потерянной. Но он не решался.
— Ты очень меня напугала, — сказал он вместо этого.
Лу слабо улыбнулась.
— Значит, мы с тобой оба... испугались.
Айзек глубоко вздохнул и наконец решился.
— Хочешь, я останусь? — спросил он. — Пока тебе не станет лучше?
Лукреция подняла на него взгляд и открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент щёлкнул замок двери.
В комнату влетела встревоженная Мортиша, в том самом красивом платье, в котором выступала на сцене. Она подлетела к кровати и плюхнулась прямо между ними, придвигаясь к сестре.
— Всё в порядке? — выпалила она, вглядываясь в лицо близняшки. — Ты так резко убежала, даже не дождалась окончания. Гомес сказал, что что-то случилось.
Она положила руку на плечо сестры, пытаясь успокоить, и только потом обернулась на Айзека. Он всё ещё сидел на краю кровати, не двигаясь.
— Спасибо, что помог ей, — сказала Мортиша. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Но дальше я сама, ладно?
Айзек на удивление понял этот непрозрачный намёк. Он кивнул и направился к двери. У самого порога он обернулся, задержал взгляд на пару секунд, но потом открыл дверь и вышел в коридор.
Дверь закрылась, отрезая его от неё. А Лукреция всё смотрела на эту закрытую дверь, и думала о том, как сильно она хотела, чтобы он остался. Как сильно хотела, чтобы он был рядом. И как сильно боялась себе в этом признаться.