По эту сторону двери
Лукреция лежала неподвижно, слушая собственное дыхание и пытаясь понять, что же её разбудило. Тело, привыкшее за последний месяц к жёсткому распорядку, видимо, просто забыло, как спать до полудня. Мысли текли лениво, не позволяя сконцентрироваться на чём-то одном. Она медленно повернула голову: на соседней кровати, укутанная в одеяло по самые уши, лежала Мортиша. Лицо было скрыто волосами, одна рука свесилась с края матраса, а пальцы слегка шевельнулись во сне. Зелье успокоения всё ещё держало её в своих границах, и Лукреция почувствовала облегчение. Хоть кто-то сейчас мог по-настоящему отдохнуть.
Комната, теперь, при дневном свете, выглядела одновременно до боли знакомой и чужеродной. Сторона Мортиши была, как всегда, образцом безупречного порядка: книги на полке выстроены по цветам и оттенкам, косметика и кисти для макияжа на туалетном столике лежали в идеальном порядке, даже складки на покрывале были идеально расправлены, несмотря на то что она с головой укуталась в одеяло. Её же половина комнаты буквально за те пару часов вчерашнего вечера приобрела привычный хаос: на спинке стула навалом висел вчерашний плащ, на тумбочке, рядом с книгой Сильвии Плат, лежала деревянная шкатулка и потрёпанный блокнот, а из открытого ящика стола выпирал уголок какой-то бумаги. Будто эти несколько недель были просто чудовищным сном, а она, наконец, проснулась в своей обычной жизни.
Нужно было чем-то заняться. Если сидеть и ждать, пока Мортиша проснётся, то в голову начнут лезть все те мысли, что она старательно откладывала на "понедельник", а Лу не собиралась этого допускать. Она потянулась, хрустя позвонками, а потом направилась к столу. Она взяла свой любимый блокнот для рисования и, покопавшись в ящике, нашла карандаш с почти сточенным грифелем. Рисование всегда срабатывало. Оно не требовало слов, а требовало только движения руки, в котором можно было утонуть с головой и не думать ни о чем.
Вернувшись на кровать, она устроилась поудобнее, прислонившись спиной к холодной стене, и открыла блокнот на чистом листе. Сначала это были просто бесцельные линии, петли и тени в углу страницы. Она не думала о том, что рисует. Мозг, освобождённый от необходимости контролировать процесс, начал крутить свою киноплёнку.
Перед внутренним взором проплывали обрывки: бабушка, смеющаяся у камина; дедушка, переворачивающий блинчик на сковорде; красные и синие огни, отражающиеся в пустых глазах Мортиши; тёмный силуэт в окне Башни Яго. Мысли текли отдельным потоком, параллельно движению карандаша. Она вспоминала запах ромашкового чая в поместье и тут же — резкий запах больничного коридора. Вспоминала тёплую тяжесть бабушкиной руки на своей спине и тут же — ледяную хватку пальцев Дамиана на запястье. Это было похоже на медитацию, только вместо пустоты был неконтролируемый водоворот образов и ощущений. Она не боролась с ним, просто позволяла ему быть, наблюдая со стороны, как её рука сама выводила на бумаге какие-то формы, тени и изгибы. Время в таком состоянии теряло привычные границы. Может, прошло полчаса, может, целый час. Солнечный луч медленно отполз с кровати на пол, освещая пылинки, танцующие в воздухе.
На кровати Мортиши раздался лёгкий стон, а затем шорох одеяла. Лукреция мгновенно опустила карандаш и захлопнула блокнот, не глядя на то, что там получилось. Этот шум будто вывел её из транса. Она встала и подошла к кровати сестры.
Мортиша медленно повернулась на спину и закинула руку на лоб, прикрыв глаза. Потом, словно с трудом вспоминая, где она и что произошло, открыла их и осмотрела комнату. Её взгляд скользнул по знакомым стенам, по беспорядку на стороне сестры и наконец остановился на самой Лукреции, стоящей у кровати. В её ещё мутных от сна и остатков зелья глазах, мелькнуло что-то вроде растерянности, будто она до сих пор не была до конца уверена, не мираж ли это.
— Эй, — прошептала Лукреция, наклоняясь чуть ближе. — Ты как?
Мортиша проморгалась и потерла виски кончиками пальцев. Потом с усилием подтянулась и села на кровати, свесив ноги. Она выглядела помятой и беззащитной, но уже не такой разбитой, что была прошлой ночью.
— Который час?
— Всего лишь десять утра, — ответила Лукреция, присаживаясь на край матраса рядом с ней.
— И ты не спишь в такую рань? — брови Мортиши поползли вверх. — Обычно ты раньше двух не просыпаешься, тем более в выходные.
— Мне не спалось, — Лу поджала губы в подобии улыбки.
Мортиша отвела взгляд, уставившись в точку на полу, и Лукреция буквально видела, как в её голове прокручивается киноплёнка вчерашнего вечера: мигалки, наручники на запястьях Гомеса и её истерика в объятиях сестры.
— Нужно поехать в участок, — проговорила Мортиша скорее для себя, чем для сестры. — Бабушка с дедушкой наверняка уже проснулись.
Она сползла с кровати, и Лукреция наблюдала, как что-то в ней переключается, словно включился автопилот. Мортиша подошла к своему шкафу, откинула дверцу и принялась безо всяких раздумий перебирать вешалки. Она вытащила платье простого кроя, а затем — длинное шерстяное пальто. Лукреция сидела на кровати, поджав под себя ноги, и просто наблюдала за этим. Её поражала эта способность сестры: через несколько часов после шока, истерики и тяжёлого сна, встать и выбирать наряд для поездки в полицию. Сначала она подумала: "Мы такие разные. Я бы сейчас зарылась в одеяло с головой и не вылезала до вечера". Но потом, словно холодной водой, её окатило другое воспоминание: она сама, на следующее утро после той ночи у крипты, спокойно собиралась на прогулку с Франсуазой в город как будто ничего не произошло. Горькая усмешка скривила её губы.
Мда... Значит, не настолько они и разные.
Пока Лукреция размышляла об этом, Мортиша уже вернулась из ванной комнаты и принялась переодеваться.
— А почему ты не собираешься? — спросила Мортиша, не отрываясь от застёжки на спине. — Ты не едешь с нами?
Лукреция вздохнула, обхватив свои колени руками.
— Не думаю, что это хорошая идея. Я попрощаюсь с бабушкой и дедушкой и вернусь обратно. Не хочу светиться эти два дня. Меня и так с понедельника ждёт не лучший период, — она сделала паузу, глядя на спину сестры. — Так хоть дам себе передышку в пару дней.
Мортиша замерла на секунду, закончив с застёжкой, а потом медленно развернулась к ней.
— Слушай, Лу, насчёт того, что случилось... — начала она неуверенно, теребя пальцами пояс платья. — Я...
— Я не хочу об этом говорить, Тиш, — перебила её Лукреция. — Не сейчас.
Мортиша опустила взгляд и лишь кивнула, соглашаясь с сестрой. Она была права, сейчас не наилучшее время. Слишком много всего навалилось, и добавлять к этому ещё и разбор их личных предательств было бы жестоко. Она молча вернулась к сборам.
Лу, наблюдая за этим, почувствовала, как в груди что-то ноет. Она не хотела быть резкой, но мысль о том, чтобы сейчас, вот здесь, копаться в своей боли от их с Айзеком поступка, казалась невыносимой. Пусть сначала Мортиша разберётся со своей катастрофой. У Лукреции своей катастрофы пока что хватает.
Она тоже поднялась и подошла к своему шкафу. Нужно было найти что-то потеплее. Вчерашний плащ и осенние туфли не годились для долгого стояния на ветру. Внутри её шкафа было пустовато. Мортиша, видимо, отправила большинство её вещей в особняк, оставив лишь самое необходимое или, возможно, то, что просто забыла. Лу покопалась на верхней полке и нашла свёрнутое в неаккуратный ком старое пальто цвета мокрого асфальта. Она никогда его особо не любила, ведь оно было немного великовато и неудобно сидело на плечах, но сейчас казалось хоть каким-то спасением от февральских морозов. Рядом, в коробке, валялась пара потрёпанных ботинок на толстой подошве. Не слишком в её стиле, но зато пальцы не отмёрзнут в первые же десять минут на улице. Она натянула ботинки и накинула пальто поверх свитера и брюк.
Мортиша к тому времени была полностью готова. Она стояла у двери, закутанная в своё элегантное пальто и с сумкой через плечо. Когда Лу закончила собираться, они вместе вышли в коридор.
Воздух обжигал щёки, а солнце светило ярко, но совершенно не грело, лишь слепило глаза, отражаясь от редких участков нетронутого снега. Они вышли на аллею и направляясь в сторону домиков преподавателей, но не успели сделать и двадцати шагов, как увидели бабушку и дедушку. Те стояли недалеко от общежития, возле одной из каменных скамеек, и о чём-то беседовали. Дедушка Саймон что-то объяснял, разводя руками, а бабушка Корделия, закутанная в меховое манто, слушала его, кивая. Но как только они заметили внучек, все серьёзность мгновенно сменилась широкими улыбками.
— А вот и наши две принцессы! — громко сказал Саймон, делая шаг навстречу. — Мы с бабушкой как раз шли в сторону общежития. Не хотели будить, думали, вы ещё отдыхаете.
Корделия подошла быстрее и, не говоря ни слова, обняла обеих. Сначала Мортишу, крепко прижав к себе, а потом Лукрецию, задержав объятие на секунду дольше. Её руки были тёплыми даже сквозь перчатки, а запах дорогих духов и чего-то родного сразу же обволок Лукрецию, вызывая детское чувство защищённости.
— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — спросила бабушка, всё ещё держа Мортишу за плечи и внимательно изучая её лицо.
Мортиша перевела взгляд на Лукрецию, стоящую рядом, и её рука потянулась, найдя руку сестры. Она сжала пальцы и слабо улыбнулась.
— Намного лучше, — уверенно сказала она, бросая взгляд на сестру.
— Мы поговорили с полицейскими и директором Вейлом рано утром, — начала бабушка, обращаясь в равной степени к обеим. — Гомеса пока держат в участке для дачи показаний. Его родители уже выехали, с ними их адвокаты. Они должны прибыть сегодня. Тебя, — она посмотрела прямо на Мортишу, — они тоже захотят услышать. Ты должна будешь рассказать свою версию истории.
Мортиша лишь кивнула, зная всё наперёд. Гомес говорил ей об этом в последние секунды перед тем, как она убежала, хрипло повторяя: "Запомни эту версию и говори то же самое что и я. Всё будет хорошо". И она собиралась следовать этому плану, потому что другого выхода не было.
— А как тебе спалось на привычном месте, солнышко? — бабушка развернулась к Лукреции и поправила выбившуюся пепельную прядь с лица.
Лукреция сглотнула и, стараясь не показывать нахлынувших чувств, решила разрядить обстановку. Всё ещё было непривычно слышать, как о тебе заботятся просто так.
— Не так уютно, как у вас в поместье, — сказала она, делая вид, что осматривает свои неказистые ботинки. — Там кровати мягче.
Корделия рассмеялась и потянулась, чтобы поправить воротник пальто на Лукреции.
— Ох, дорогая, ты можешь приезжать туда когда захочешь, — сказала она. — Даже если мы с Саймоном будем на другом конце планеты. Дом всегда открыт для тебя. Для вас обеих, — она приобняла за плечи Мортишу и Лукрецию, притянув их к себе в объятия.
От этого жеста внутри у обеих близняшек разлилось почти забытое за последние месяцы чувство спокойствия. Хоть на время бабушка одним своим присутствием и своей непоколебимой уверенностью, что всё наладится, ставила заслон всему этому хаосу в их жизнях.
К этому моменту дедушка Саймон, который отходил, чтобы пригнать машину к воротам академии, уже вернулся, и наступил момент прощания.
— Держись, родная, и помни — мы всегда рядом, — дедушка крепко обнял Лукрецию, погладив её по спине.
— Береги себя и сестру. Вы обе сильные, вы со всем справитесь, а мы скоро снова приедем, — бабушка опять обняла Лукрецию, поцеловав в щёку. — Директор пригласил нас на родительский уик-энд в следующем месяце. Так что ещё увидимся.
Лукреция кивала, не в силах выдавить из себя больше слов. Она смотрела, как они оба садятся в машину, и как Мортиша, обернувшись, машет ей рукой. Лукреция подняла руку в ответ, сжав пальцы в неуверенном жесте. Машина плавно покатила по аллее к главным воротам, а затем скрылась за поворотом.
Она осталась стоять одна посреди опустевшей площади. Ветер снова набросился на неё, забираясь под полы неудобного пальто и леденя щёки и ладони. Лукреция скрестила руки на груди, сжимаясь в комок от холода, и нехотя повернулась обратно к Офелии Холл.
Она шла, не глядя под ноги, а её взгляд рассеянно скользил по знакомым фасадам зданий. Всё здесь было таким знакомым и в то же время теперь это всё казалось чужим, как воспоминание из другой жизни. Она почти дошла до дверей общежития, уже мысленно представляя, как поднимется в комнату, заварит чай и будет сидеть в тишине, пытаясь не думать ни о чём.
Но её взгляд, сам по себе рванулся влево, где узкая тропинка вела через заснеженный газон к другим корпусам.
Айзек...
Он стоял вдалеке, у входа в главный корпус, закутанный в тёмное пальто, с руками, засунутыми глубоко в карманы. Он смотрел не в её сторону, а куда-то в пространство перед собой, будто размышляя о чём-то, но Лу тупо не могла пошевелиться и отвести взгляд.
Ветер резко дёрнул полы её неудобного пальто, и это движение вывело Лукрецию из ступора. Она увидела, как голова Айзека медленно повернулась в её сторону, и их взгляды встретились через пространство замерзшей площади.
Это не было похоже ни на один из тех сценариев, что она прокручивала в голове последний месяц. Это не было отстранённым наблюдением за его спиной в переполненном коридоре или вымученным диалогом за учебной партой под присмотром миссис Грейс. Это было совсем по-другому. И она не ожидала, что это произойдёт именно сегодня.
Злость, которую она так тщательно лелеяла, не вспыхнула ярким пламенем, а просто рухнула. Сердце, предавшее её в самое неподходящее мгновение, ударило с такой силой о рёбра, что воздух вырвался из лёгких. В висках застучало, а в глазах поплыли тёмные пятна, затуманивая его фигуру.
Мышцы среагировали раньше сознания, и Лукреция рванулась к дверям общежития. Она не видела, что сделал он, не слышала, окликнул ли он её. Мир сосредоточился на распахнутой тяжёлой двери Офелии Холл и темноте лестничного пролёта за ней.
За спиной донёсся стук чьих-то шагов, но Лу уже влетела внутрь. Она ворвалась в комнату, резко обернулась и со всего размаха навалилась на дверь, щёлкая замком. Следом с другой стороны в дверь упёрлись руки Айзека. Он не успел. Опять.
Лукреция прислонилась спиной к двери, вжавшись в неё всем телом. Дышать было нечем, а перед глазами плясали тёмные пятна, и она зажмурилась, пытаясь выдавить их прочь, но вместо этого по внутренней стороне век поплыли ещё более чёткие образы: его лицо в больничном коридоре, отсутствие реакции, и пустой взгляд. И тут же всплыло совершенно другое: его смех, тепло его руки на её талии во время танца и сосредоточенный взгляд, когда он сидел в лаборатории и собирал свои изобретения. Два Айзека: тот, который предал, и тот, которого она любила. Они боролись внутри неё, разрывая на части, и она не знала, ненавидеть ей или плакать от тоски.
— Лу.
Его голос прозвучал не громко, но для неё это было оглушающе. Она вжалась в дверь сильнее, впиваясь пальцами в грубую ткань пальто. Молчание было её единственной защитой.
— Лу, пожалуйста, открой.
Он осторожно постучал в дверь, наивно полагая, что она откроет.
Лукреция резко вдохнула, пытаясь сдержать неминуемое, но было уже поздно. Первая слеза скатилась по щеке, оставив за собой влажный след. Потом вторая. Она открыла глаза, уставившись в противоположную стену, но картинка расплывалась в водянистых разводах. Она закрыла глаза снова, пытаясь убедить себя, что это сон, кошмар, последствие вчерашнего стресса, и она сейчас очнётся в своей кровати в поместье или, на худой конец, снова в своей комнате в особняке Фрампов. Но холод дерева двери под спиной и сдавленный звук собственного дыхания были ужасающе реальными.
— Лу, давай поговорим. Прошу, открой дверь.
Слёзы уже хлынули неконтролируемым потоком, заливая щёки и попадая на губы, от чего кровавые трещинки от постоянных покусываний начали щипать. Чтобы заглушить всхлип, который вырвался наружу, она прижала ладонь ко рту, вдавив подушечки пальцев в губы, но рыдания всё равно выходили, сотрясая всё тело. Её ноги подкосились, и она медленно сползла вниз по двери, присев на холодный пол. Спина всё ещё чувствовала твёрдую деревянную поверхность, а через неё — его присутствие. Она уткнулась лицом в колени, продолжая давить ладонью на рот, а другой рукой бессмысленно вцепилась в подол пальто.
Она слышала его. Слышала каждый его вздох за дверью, слышала, как он постучал ещё раз, и слышала его слова, которые доносились будто сквозь толщу воды:
— Лу, открой чёртову дверь! Я так хочу тебя увидеть... пожалуйста...
Она ничего не могла ответить. Горло было сжато спазмом, а разум разрывался на части. Открыть дверь? Это казалось немыслимым. За этой дверью был он. И если она откроет, произойдёт одно из двух: либо она, ведомая слепой яростью за тот месяц ада, ударит его, либо... либо она бросится к нему, вцепится в его пальто и будет зацеловывать каждый миллиметр его губ. И она не знала, чего боялась больше и какой из этих двух её частей она боится дать волю. Мысли метались, не находя выхода. Ни один из тех сценариев, что она выстраивала в голове в комнате без окон или в гостевой спальне у бабушки, не имел ничего общего с этой реальностью. Она не была готова. Не была готова к этой внезапности, к этому физическому присутствию, к этой слабости, которая парализовала её тело и разум. Что говорить? Как смотреть ему в глаза? Она не знала.
Браслет на её запястье издал лёгкое потрескивание, а затем мелькнула крошечная искра, тут же погасшая в воздухе. Он отзывался на её боль, пытаясь стабилизировать то, что уже давно вышло за рамки простого эмоционального всплеска. Но Лукреция даже не обратила на это внимания. Ей было не до браслета, не до силы, не до чего бы то ни было, кроме этой разрывающей грудную клетку боли и этого давящего присутствия за дверью.
Айзек стоял, уперевшись ладонью в дверь. Он видел, как она вздрогнула, увидев его, видел, как её глаза расширились от ужаса, прежде чем она развернулась и бросилась бежать. Он побежал за ней без раздумий, подгоняемый инстинктом, который оказался сильнее рассудка, — просто не дать ей снова исчезнуть.
Теперь он стоял здесь, слушая тишину по ту сторону двери. Он знал, что она там, чувствовал это каждой клеточкой своего тела. И мысль о том, что она в паре шагов от него, за тонкой деревянной преградой, но при этом дальше, чем когда-либо, сводила его с ума.
— Лу, — уже в который раз повторил он, но ответа всё так же не было. — Прошу...
Он прислонился затылком к холодному дереву, закрыв глаза. В голове, против его воли, метались мысли. Она постоянно страдала из-за него или рядом с ним, а он ничего не мог сделать. Идея Мортиши отдать её в руки взрослого, пусть даже такого, как Эстер Фрамп, показалась тогда вполне логичным выходом. Глупость, которая теперь жгла ему внутренности раскалённым железом. Он не учёл главного — что самой большой опасностью для Лукреции была не внешняя угроза, а та самая "безопасность", которую он ей уготовил.
Он медленно опустился на пол в узком коридорчике, спиной к двери, откинув голову. Его руки, всё ещё дрожащие то ли от холода в неотапливаемом коридоре, то ли от выброса адреналина, то ли просто от бессилия, безвольно упали на колени. Он просто сидел и ждал. Потому что другого выхода не видел. Если она не откроет, он просидит здесь час, два, всю ночь. Потому что за этой дверью была она. И он не мог уйти. Не мог снова потерять её, даже если она сейчас ненавидела его всем своим сердцем. Мысль о том, чтобы обнять её, прижать к себе и больше никогда не отпускать, была такой острой и болезненной, что он сжал зубы.
Так они и сидели. Разделённые дверью и целой вселенной взаимных обид, боли и невысказанных слов.
Время потеряло всякий смысл. Для Лукреции оно измерялось пульсацией в висках и медленным высыханием слёз на щеках. Истерика постепенно выдохлась, оставив после себя обычную усталость. Она всё ещё сидела на полу, прислонившись к двери, но ладонь уже не давила на губы, а бесцельно лежала на коленях. Она чувствовала его спину по ту сторону. Чувствовала, как он почти не шевелится. И это молчаливое ожидание было невыносимее всего на свете. Даже в той чёртовой комнате без окон было не так паршиво, как сейчас.
Собрав остатки сил, она осторожно, стараясь не издавать ни звука, упёрлась ладонями в пол и поднялась. Ноги затекли и неприятно заныли, когда на них пришлась тяжесть тела. Лу замерла, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ничего. Может, он ушёл? Нет, она чувствовала, что нет. Он всё ещё там.
Она на цыпочках пробралась к тумбочке, взяла стакан с остатками вчерашней воды и залпом выпила. Затем, она отщёлкнула задвижку на раме и выскользнула на крышу через окно. Она сделала несколько глубоких вдохов, прислонившись затылком к холодному стеклу. Реальность потихоньку возвращалась: шершавая черепица под ботинками, пронизывающий ветер и безликое, теперь уже серое небо. Здесь, на крыше, не было Айзека, не было двери между ними. Было только пустое пространство и она сама, маленькая и измотанная, пытающаяся собрать в кучу разлетевшиеся осколки самообладания.
Айзек услышал едва уловимый шорох внутри комнаты. Он не пошевелился, лишь приоткрыл глаза, уставившись в противоположную стену коридора, где отслаивалась краска. Он не стал её звать, лишь просто ждал. Ждал какого-нибудь знака, любого звука, который бы означал, что она ещё здесь и что она его слышит.
По коридору прошли две девушки из младших курсов. Они замедлили шаг, перешёптываясь, бросая на него любопытные и немного испуганные взгляды: парень, сидящий на полу у двери в комнату к близняшкам Фрамп. Им, наверное, казалось, что это какая-то романтическая драма. Айзек даже не повернул головы, ему было абсолютно всё равно, что они думают. Весь мир, все люди и все проблемы сомкнулись до одной точки в пространстве — до двери, за которой была Лукреция. И пока она не выйдет, он никуда не денется. Он заслужил это ожидание, заслужил каждую секунду этой пустоты в груди, которая была ничем иным, как отражением той пустоты, которую он сам создал в её глазах.
Айзек сидел с закрытыми глазами, откинув голову на дверь, и уже почти перестал воспринимать окружающее: далёкие шаги где-то на другом конце этажа, скрип половиц и собственное дыхание. Он погрузился в какое-то оцепенение, где не было мыслей, а только тупая боль где-то за грудной клеткой и присутствие по ту сторону двери. Он даже не сразу осознал, что шаги, раздавшиеся теперь ближе, направляются именно к нему.
— Что ты здесь делаешь?
Айзек узнал чей этот голос, но даже при этом оставался сидеть неподвижно, всё ещё с закрытыми глазами. Он, полностью игнорируя её вопрос, пробормотал куда-то в пустоту:
— Как давно она здесь?
Он чувствовал, как Мортиша замерла рядом. Чувствовал её взгляд на себе, изучающий его сгорбленную фигуру, бледное от усталости и холода лицо и руки, безвольно лежащие на коленях. Пауза затянулась, и он понял, что она вычисляет по его виду, сколько времени он мог провести в этом неестественном положении на полу.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она наконец.
Айзек медленно открыл глаза. Перед ним был пыльный паркет и края его собственных ботинок. Он не поднимал головы.
— Как давно Лукреция вернулась в академию?
Он услышал, как Мортиша чуть сдвинулась с места, как сложила руки на груди или упёрла их в бока — он не видел, но знал эти её жесты. Она поняла весь этот абсурд: он, сидящий здесь, запертая дверь и его вопросы.
— Вчера вечером, после танцев.
Она была здесь уже почти сутки. Дышала тем же воздухом, ходила по тем же коридорам, спала в этой самой комнате, а он об этом не знал. Он сидел в башне Яго, копался в своих чертежах, а она была здесь, и он даже не почувствовал этого. Иррациональная злость резко дёрнула его из оцепенения.
— Чёрт... — слово вырвалось у него, сквозь стиснутые зубы.
Айзек наконец поднял голову и посмотрел на Мортишу. Она стояла над ним, всё в том же элегантном, но теперь слегка помятом пальто и с сумкой через плечо. На её лице была усталость, но во взгляде было лишь сочувствие. Он ненавидел это почти так же сильно, как ненавидел себя в этот момент.
— Она не открывает, — сказал он, потирая затылок и шею. — Даже слова не сказала.
— И вряд ли откроет, — Мортиша сделала шаг вперёд и протянула ему руку, ладонью вверх. — Вставай, хватит здесь сидеть. Всех девочек распугаешь.
Айзек на секунду уставился на её протянутую руку, а потом всё же ухватился за её ладонь, и поднялся, чувствуя, как кровь с неприятным покалыванием устремляется в онемевшие ноги. Он прислонился плечом к стене напротив двери, чтобы не упасть.
— Плевать на всех, — почти неосознанно пробормотал он, а его взгляд снова прилип к деревянной поверхности, за которой была Лукреция. Потом сознание догнало более важную мысль. — Эстер просто так взяла и отпустила её?
Мортиша сунула руку в карман пальто, приняв такую же немного закрытую позу.
— Это долгая история, — сказала она, пожимая плечами. — Самое главное, что она вернулась.
Айзек проигнорировал эту попытку ободрения. Его мысли уже метнулись дальше, к другому источнику беспокойства, к ещё одному доказательству того, как хрупко всё, что им было дорого.
— Как там Гомес? — спросил он, наконец отрывая взгляд от двери и глядя прямо на Мортишу. — Я слышал о вчерашнем происшествии.
— Он в порядке, — прошептала она, опуская взгляд на свои туфли. — Адвокаты работают. Но я не знаю, сколько это всё продлится.
Айзек видел, как её пальцы в карманах сжались в кулак от напряжения. Он опустил голову и запрятал свои всё ещё слегка дрожащие руки в карманы пальто. Говорить что-то утешительное, казалось кощунством. Но молчать было ещё хуже.
— С ним всё будет хорошо, — он искренне заставлял себя в это верить. Потому что если с Гомесом будет плохо, то это сломает ещё и Мортишу, а тогда... тогда всё окончательно развалится.
Мортиша в ответ лишь кивнула, переминаясь с ноги на ногу.
Айзек оттолкнулся от стены. Сидеть здесь дальше не имело смысла. Лу не откроет, а он отнял у Мортиши уже достаточно времени. Он молча развернулся и пошел в сторону лестницы, не желая больше забирать у неё время.
— Айзек.
Он остановился, не оборачиваясь сразу, давая себе секунду, чтобы стереть с лица все проступившие эмоции, которые он планировал выплеснуть в лаборатории. Потом медленно развернулся. Мортиша стояла на том же месте, у двери в их комнату. Она наконец посмотрела ему в глаза.
— Дай ей время. Я уверена, скоро всё наладится.
Он смотрел на неё, на эту девушку, которая сама только что вернулась из полицейского участка, у которой её собственный мир едва не разлетелся в щепки прошлой ночью, и которая сейчас находила в себе силы утешать его. Их теперь связывало нечто большее, чем просто общие друзья или обстоятельства. Их связывало общее предательство и бессилие что-либо исправить.
Айзек не сказал ничего в ответ, только коротко кивнул и снова зашагал вниз по лестнице. Мортиша ещё какое-то время стояла, глядя на пустое место, где он только что был, но потом повернулась к своей двери, и, стараясь не шуметь, вставила ключ в замок.
Мортиша зашла в комнату, и первое, что бросилось ей в глаза, — это распахнутое настежь окно. Холодный воздух врывался внутрь, заставляя шторы развеваться и наполняя пространство морозным запахом зимы. Она нахмурилась, подошла ближе и выглянула наружу: на черепичной крыше, прислонившись спиной к стене у окна, сидела Лукреция. Она поджала под себя ноги, а пальцы правой руки бездумно перебирали серебряный браслет на левом запястье.
Шум открывающейся рамы, должно быть, заглушил шаги близняшки, потому что Лукреция вздрогнула всем телом, резко подняв голову. В её широко открытых глазах мелькнула паника, но увидев сестру, она облегчённо выдохнула. Щёки у Лукреции были усеяны следами высохших слёз, а веки припухли и покраснели.
— Он ещё там? — Лу не отводила взгляда от лица сестры, боясь пропустить хоть малейшую деталь.
Мортиша молча покачала головой, а затем вышла на крышу.
— Вставай, тут же холодно до ужаса, ты простудишься, — сказала она, протягивая руку.
Они вдвоём перебрались обратно в комнату, и Мортиша с силой захлопнула окно, защёлкнув задвижку.
Лу, казалось, вообще не чувствовала холода. Она плюхнулась на свою кровать, скинула неудобное пальто, и села, уставившись в красные от мороза ладони, которые она принялась медленно тереть друг о друга, как бы пытаясь вернуть в них ощущение тепла. Зная, о чём первой начнёт спрашивать Мортиша, Лукреция решила сыграть на опережение, переведя тему на более безопасную, хоть и не менее болезненную.
— Ну что, как съездила? — спросила она, не поднимая глаз со своих рук.
Мортиша, сбросив пальто на спинку стула, присела на свою кровать напротив. Она провела ладонью по лицу, сгоняя усталость.
— Мне не позволили с ним увидеться, — начала она. — Но миссис Аддамс сказала, что он в порядке. Шутит как обычно и везде находит позитив. Говорит, что ещё прежде никогда не был в полицейском участке, поэтому этот пункт можно со смелостью вычеркивать из списка жизненного опыта.
Близняшки одновременно улыбнулись. В этом безудержном оптимизме, сохраняемом даже в такой ситуации, был весь Гомес. Всегда на позитиве, всегда ищет что-то хорошее в любой ситуации.
— А что говорят адвокаты? — Лукреция перестала тереть руки и обхватила свои колени, прижав к груди.
— Что оказывается, есть свидетель, который видел, как Гомес ударил Гаретта в спину шпагой, — дрожащим голосом сказала Мортиша, опуская взгляд на свои ноги.
— Дай-ка угадаю, никакого свидетеля нет?
— Естественно, — Мортиша с силой выдохнула, и её плечи слегка опустились. — Но родители сказали, что разберутся с этим. Это ведь был несчастный случай.
— А бабушка с дедушкой... — начала Лукреция.
— Поставили на уши весь участок, — перебила её Мортиша, улыбаясь. — Я думала, бабушка там все кишки с шерифа вытрясет. Разговаривала с ним так, будто он мальчишка-недоучка, а не начальник полиции.
— Она умеет, я в этом даже не сомневалась, — бабушка Корделия, несмотря на всю свою мягкость по отношению к внучкам, всегда могла поставить на место тех, кто даже косвенно попытается обидеть её близких.
После этих слов в комнате повисла неловкая тишина. Они обе поникли, опустив взгляды: Мортиша таращилась на сплетённые на коленях пальцы, а Лукреция — на ковёр у своих ног. Кто бы мог подумать, что они, семнадцатилетние подростки, которым оставалось буквально четыре месяца до выпуска, будут вот так сидеть и разбирать последствия убийства, полицейских допросов и собственных разбитых сердец. Всё это казалось сценой из какого-то плохого взрослого фильма, а не их жизнью.
Первой тишину нарушила Лукреция.
— Он... он что-то говорил, когда ты подошла к двери? — прошептала она. В горле тут же встал ком.
Мортиша сразу поняла, о ком речь. Она подняла глаза и посмотрела на сестру, которая теперь избегала её взгляда, уставившись в стену над кроватью.
— Ты действительно хочешь это знать? — спросила Мортиша, давая ей шанс отступить и не слышать ответа, который мог причинить ещё больше боли.
Лукреция снова начала теребить край грязного бинта на правой руке, подцепляя распустившиеся нитки.
— Не уверена, если честно.
Мортиша, заметив это движение, молча открыла ящик прикроватной тумбочки и достала оттуда небольшую аптечку. Потом вернулась к кровати Лукреции и присела на край. Вскоре она достала баночку с мазью, которую месяц назад передала им миссис Фейн для обработки ссадин на коленях Лукреции, полученных во время побега от Стоунхерста.
— Даже не вздумай. Запах этой гадости я ещё раз не переживу, — увидев это, Лукреция поморщилась и отодвинула руку.
Мортиша ухмыльнулась и поставила баночку обратно в аптечку.
— Значит, обойдёмся свежим бинтом, — заключила она и, осторожно взяв руку Лукреции, начала разматывать старый, пересохший и местами прилипший к ране бинт. Пока её пальцы работали, она заговорила, не глядя на сестру.
— Бабушка с дедушкой мне всё рассказали, — Лукреция в ответ лишь поджала губы, а взгляд стал отстранённым, будто она смотрела сквозь стену. — Мне жаль, — продолжила Мортиша, наконец подняв глаза. — Правда жаль. Я не знала, что так получится.
— Все ты знала, — холодно отрезала Лукреция, но не вырывала руку.
Мортиша вздохнула, концентрируясь на аккуратном наложении чистого слоя бинта.
— Мы поняли, что совершили ошибку в тот же день, но было уже поздно. Мы пытались что-то сделать, но матушка...
— Это ничего не меняет, — перебила её Лукреция, явно показывая, что в этом разговоре для неё больше нет никакого смысла.
Мортиша виновато кивнула и закрепила конец бинта маленькой металлической застёжкой.
— Лу... мы думали, что там ты будешь в безопасности. Подальше от всяких психов и маньяков.
И тут Лукреция не выдержала.
— А в итоге отправили меня в место гораздо хуже, чем даже гребанный Уиллоу Хилл! — осознание того, что эти слова говорит ей самый близкий человек на земле, просто разрывало её на части.
В этот момент лампочка на прикроватной тумбе Лукреции резко вспыхнула неестественно ярким светом, а её браслет издал отчётливое потрескивание. От металла отскочила крошечная искра, которая приземлилась на кожу её запястья. Лу вздрогнула и отдернула руку, потирая обожжённое место о грубую ткань своих штанов. Она зажмурилась, пытаясь взять под контроль дыхание, которое снова стало сбивчивым.
Мортиша, увидев это, побоялась спрашивать о браслете или о силе, видя, как сестра балансирует на самой грани.
— Прости меня... нас, — она сделала паузу, собираясь с мыслями для этих непривычных слов. — Мы идиоты, — Лукреция пристально смотрела на неё, и Мортиша выдохнула, сдаваясь под этим взглядом. — Ладно, я идиотка, — она подняла голову, встречая взгляд сестры. — Я не должна была звонить матушке и рассказывать ей о случившемся. Это был самый дурацкий поступок за всё время.
Лукреция рассматривала сестру, и в её глазах мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с горькой иронией. Мортиша никогда не извинялась. Даже в детстве, когда она ломала её игрушки или съедала тайные запасы сладостей, она никогда не говорила "прости". Она могла потом молча отдать свою куклу или достать новую плитку шоколада, но слова... слова были другим делом.
— С этим не сравнится даже то, как ты в восемь лет съела все мои шоколадки из заначки, а мне сказала, что это матушка их нашла и забрала, — наконец сказала Лукреция, закатывая глаза с преувеличенным драматизмом.
Мортиша облегчённо улыбнулась, завязывая узелок из бинта на ладони.
— Хочешь, я куплю тебе столько сладостей, сколько захочешь? Если от этого ты перестанешь меня ненавидеть, я готова на всё, — сказала она, закончив перевязку и положив руку поверх руки сестры.
— Достаточно будет просто не рассказывать матушке обо мне ничего. Вообще ничего.
— Договорились, — кивнула Мортиша, и её пальцы слегка сжали руку Лукреции, а потом отпустили.
Затем, видя, как взгляд сестры снова становится отрешённым и уходящим в себя, Мортиша, собравшись с духом, всё же решилась спросить о том, о чём Лукреция явно не хотела говорить.
— Почему ты его не впустила?
Лукреция высвободила свою перевязанную руку и снова ухватилась за браслет.
— Потому что не хотела его видеть.
— Лу, он ведь не виноват...
— Нет, Тиш, — резко перебила её Лукреция, отсаживаясь глубже на кровать и разворачиваясь к сестре лицом. — Он как раз таки и виноват.
Она замолчала, собираясь с мыслями и подбирая слова, которые носила в себе все эти недели.
— Хочешь знать правду? Я знала, что ты рано или поздно позвонишь матушке. Думаешь, я не видела, как вы переглядывались, когда из-за моего настроения мигали лампы? Или как вы шептались за дверью в коридоре? Я знала, что ты позвонишь, потому что я знаю тебя как облупленную! Единственной моей надеждой на то, что этого не произойдёт, был Айзек. Я думала... я была уверена, что после всего, что я ему рассказывала о матушке, о том, что она со мной делала, у него хватит мозгов не делать этого, но нет, — её голос сорвался, и Лу уже не могла остановиться. — Он стоял в этом гребанном коридоре и ничего не сделал! Он просто стоял и смотрел, как меня уводят! — лампочка на тумбе снова мигнула, а Лукреция по привычке начала неосознанно царапать кожу на левом запястье возле браслета. — И я не хочу, чтобы он снова сделал мне больно. Потому что он может. Он единственный, кто по-настоящему может.
Мортиша опустила взгляд, потому что не могла больше смотреть в эти глаза, полные такой ранящей откровенности.
— Но вам ведь придётся общаться, — прошептала Мортиша. — Он наш друг, всё-таки...
— С каких это пор вы стали друзьями? — Лукреция удивлённо подняла брови.
Мортиша вздохнула, устало потирая переносицу.
— Лу...
— Ладно, ладно, — Лукреция махнула рукой, отмахиваясь от темы. — Значит, вернёмся на год назад, когда мы пересекались только на общих уроках и за ланчем. Терпеть осталось недолго, — она начала кусать нижнюю губу, а её взгляд снова устремился в одну точку на стене.
— Ты хоть сама в это веришь?
— Хотелось бы верить.
Но в её голосе не было ни капли веры. Было только понимание, что ничего не вернётся назад, и каждая следующая встреча с ним будет маленькой личной катастрофой, которую ей предстоит переживать снова и снова. Она просто закрыла на это глаза, потому что сейчас, в этой комнате, с сестрой, которая впервые за много лет сказала "прости", это казалось хоть каким-то выходом. Пусть и иллюзорным.