После
Лукреция проснулась с отчётливым ощущением, что её переехало что-то тяжёлое и крайне недружелюбное, причём не один раз, а медленно и с расстановкой, возможно даже с разворотом. Она не открывала глаза сразу, позволив сознанию медленно всплывать сквозь слои беспамятной усталости, потому что каждая часть тела напоминала о себе отдельно, и складывать эти ощущения в единое целое было неприятной задачей, требующей усилий.
Во рту было сухо, будто она проглотила горсть пепла, мышцы ныли, а общее ощущение от себя напоминало плохо собранный механизм: всё вроде бы на месте, но работает с задержкой и скрипом.
Слишком настоящее для сна. Значит, реальность.
Она всё же моргнула, позволив яркому январскому солнцу просочиться сквозь ресницы, и открыла глаза. Потолок оказался на месте — тот самый, с тенью от карниза, которая по утрам всегда ложилась немного криво, и с привычной трещиной в углу, напоминавшей кричащее лицо. Значит, как минимум, она в своей комнате. Уже неплохо.
Лукреция медленно повернула голову. Спутанные волосы неприятно потянули кожу у виска, и это мелкое, раздражающее ощущение почему-то зацепило её сильнее, чем ломота в теле.
Она обратила внимание на руку: её пальцы были заняты чужой ладонью. Привычно тёплой, с шероховатой кожей и знакомыми выступающими костяшками.
Она проследила взглядом вдоль своей руки и увидела Айзека, сидящего на полу у кровати, спиной к ней. Его плечо упиралось в матрас, голова была чуть наклонена вперёд, и даже со спины было видно, как всё его тело напряжено. Его пальцы всё ещё держали её так крепко, будто бы он боялся, что если хоть на секунду её отпустит, то она снова исчезнет, и в этот раз навсегда.
Что-то колючее внутри, с того самого момента, как она очнулась, вдруг ослабло. Айзек здесь, а значит, по крайней мере, мир ещё не окончательно развалился.
Лукреция секунду просто смотрела на него, не хотела тревожить, да и если честно, она совершенно не была готова к новому дню ни физически, ни морально. Она машинально провела большим пальцем по его костяшкам, проверяя, настоящий ли он, или это очередной фокус её уставшего сознания.
Айзек слегка дернулся от её прикосновения и сразу повернулся к ней, будто только что понял, что всё это время сидел неподвижно, не обращая внимания на происходящее. Лукреция успела заметить всё разом: фиолетовые синяки под глазами, следы усталости, которые он обычно умел прятать лучше, и эту странную, несвойственную ему скованность в движениях. Но когда он посмотрел на неё, выражение лица изменилось и на лице растянулась слабая улыбка.
— Эй, — прошептал он, сдвинувшись на коленях ближе к кровати, не отрывая взгляда от неё. — Ты как?
Лу попыталась ответить сразу и только тогда поняла, что горло у неё пересохло настолько, что язык будто прилип к нёбу.
— Воды... — выдавила она после паузы и тут же скривилась, ощущая, как пересушенные слизистые протестовали её незначительной попытке заговорить.
Айзек кивнул и осторожно высвободил руку, будто боялся, что любое резкое движение может ей навредить. Он потянулся к прикроватной тумбочке и налил воду из графина.
Лукреция попробовала приподняться сама, скорее по привычке, чем из реальной уверенности в своих силах. Тело сразу же отреагировало болью в мышцах, а в голове неприятно потянуло, будто кто-то резко сменил фокус.
— Не геройствуй, — Айзек оказался рядом быстрее, чем она успела возразить, и одним касанием ладони вернул её обратно. Затем одной рукой приподнял её голову, а другой подсунул под спину ещё одну подушку, устроив неровную, но работающую подпорку, и только потом протянул стакан.
Вода показалась болезненно холодной, но с каждым глотком мир вокруг становился чуть менее расплывчатым. Она жадно пила, не обращая внимания на то, как несколько капель стекает по подбородку.
— Помедленнее, — Айзек коснулся её пальцев, обхватывающих стакан, останавливая движение. — Ты будто никогда не пила.
Он забрал у неё почти пустой стакан, когда она потянулась за ещё одним глотком, и поставил его на тумбочку. Айзек смотрел на неё внимательно, слишком внимательно, отмечал про себя каждую мелочь: как она держит голову, как дышит, как иногда морщится, даже не осознавая этого.
Лукреция медленно покачала головой, пытаясь размять шею, но мир снова поплыл, и ей пришлось зажмуриться, вжимаясь затылком в подушку.
— Голова какая-то странная, — прошептала она, глядя в пространство перед собой сквозь прищуренные веки. — Будто всё через мутное стекло.
— Это нормально, — сказал он слишком быстро, и его взгляд на секунду уплыл в сторону.
Она хотела ему поверить. Правда хотела.
Просто обычно "странная голова" у неё была другой. Тяжёлой, вязкой, с ленивыми мыслями, которые цеплялись друг за друга. А сейчас... сейчас было по-другому.
Мысли возникали мгновенно и так же резко обрывались, будто кто-то щёлкал выключателем. Это пока что не пугало, но и не было привычным.
Лукреция пристально посмотрела на него, заставив зрение сфокусироваться. Только сейчас, в относительном спокойствии, она разглядела его по-настоящему. Он выглядел так, словно ночь для него так и не закончилась: рубашка была мятой, волосы — небрежно убраны назад, а под глазами залегли тени, которые не имели ничего общего с недосыпом.
— Ты сидел здесь всё это время?
Айзек не стал отрицать, лишь просто пожал плечами. Он не мог уйти, зная, какой ад она пережила вчера.
— Кто-то же должен был следить, чтобы ты не решила снова вляпаться в какую-то передрягу, — ответил он и, заметив её взгляд, добавил уже серьёзнее: — Я не хотел уходить.
В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату осторожно вошла Мортиша, держа в руках большой термос, жестяную банку с мазью, пару склянок с отварами и рулончики бинтов. Она выглядела на удивление свежее Лукреции и Айзека, хотя явно спала не больше пары часов. Удивительная способность, присуща только ей.
— О, ты уже проснулась, — Мортиша остановилась на пороге и окинула сестру и Айзека взглядом.
— К сожалению, — протянула Лукреция, отпуская руку Айзека, который всё ещё оставался рядом.
Мортиша осторожно поставила поднос на тумбочку, отодвинув графин с водой, и расставила всё так, чтобы было видно и доступно. Теперь на поверхности образовался мини-медпункт, который всегда был под рукой.
— Я была у миссис Фейн, — продолжила она, откручивая крышку термоса. — Она передала тебе мазь для ран и ссадин, настойки, бинты для колена и отвар, чтобы помочь избавиться от той... непонятной химозы, которой накачал тебя Стоунхерст.
Лукреция сдержанно оглядела весь арсенал, оценивая, сколько именно заботы на неё свалилось всего за одну ночь.
— Я не собираюсь начинать новый семестр с больничного, — пробормотала она, морщась только от одного вида этого медикаментозного набора. Лу с детства ненавидела болеть, а тем более посещать врачей и пить лекарства.
— Поздно, — Мортиша налила из термоса в стакан густую жидкость болотного цвета и протянула Лукреции. — Ты уже начала. Миссис Фейн сказала пить два раза в день.
Лукреция взяла стакан, поднесла к носу и тут же отодвинула, морщась всем лицом.
— Этой гадостью можно только пытать, — она сделала крошечный, чисто символический глоток, сглотнула с видимым усилием и протянула стакан Айзеку. Тот, движимый научным любопытством или просто глупостью, тоже понюхал, и его лицо выразило такое же полное отвращение, что Лукреция едва сдержала хриплый звук, похожий на кашель вперемешку со смехом. — Если та мазь пахнет так же, я к ней даже не притронусь.
— У тебя нет выбора, — ответил Айзек отставляя стакан подальше на тумбочку.
— Раньше меня опекала только Мортиша, а теперь вас, зануд, стало двое, — Лукреция закатила глаза и обречённо откинулась на подушки, сминая под ноги одеяло.
— Значит, теперь мы вдвое внимательнее будем следить, чтобы ты быстрее встала на ноги, — Мортиша не поднимала глаз от подноса, осторожно поправляя склянки.
Лукреция повернулась к Айзеку, ища в его лице союзника, но тот лишь покачал головой, и в его покрасневших от усталости и недосыпа глазах не было ни намёка на компромисс, только та же упрямая решимость.
— Впервые в жизни согласен с твоей сестрой. А теперь без шуток: как ты себя чувствуешь? — наконец сказал он.
Лукреция сделала паузу, вслушиваясь в своё тело и в свои мысли, которые ещё не успели восстановиться после ночи кошмаров:
— Честно? Как после той дикой попойки, которую Гомес устроил в прошлом году, помнишь, Тиш? Только без приятного начала и с гораздо более жутким концом.
Она попыталась пошевелить ногой под одеялом, проверить, слушаются ли её мышцы вообще, но мышцы бедра ответили резкой судорогой. Лу скривилась, впиваясь пальцами в шершавую ткань одеяла, и ждала, пока спазм отпустит.
Мортиша, стоявшая у тумбочки, наконец подняла на неё взгляд:
— Я рада, что, несмотря на всё, ты остаёшься такой же язвительной и невыносимой.
— Ну хоть что-то стабильно в этом нестабильном мире. Всё остальное, как видишь, под очень большим вопросом, — усмехнулась Лукреция.
— Тебе нужно отдыхать, а не острить, — Мортиша перевела взгляд на Айзека. — Тебя это тоже касается.
— Со мной всё в порядке, — он отмахнулся, пытаясь встать, опёршись ладонью о край кровати. Но когда он выпрямился, его лицо на мгновение скривилось, а спина непроизвольно сгорбилась, и он, не сдерживаясь, прошипел, растирая ладонью поясницу.
— Я вижу, — закатила глаза Мортиша. — Иди переоденься и поспи хоть пару часов, а я пока побуду с сестрой.
Айзек вопросительно посмотрел на Лукрецию, не двигаясь с места, будто ждал её прямого разрешения или отмены.
— Мортиша права, — сказала Лу, наблюдая, как он напрягается, готовый возразить. — Ты выглядишь даже хуже, чем я, а это о чём-то да говорит, — она слабо улыбнулась. — За эти пару часов со мной ничего не случится, и я никуда не денусь. Обещаю.
— С твоей феноменальной удачей, ты и в закрытой комнате с заколоченными окнами найдёшь способ пощекотать нам нервы, — он ещё раз провёл взглядом по её лицу, сверяясь с внутренним списком. Потом резко кивнул, больше самому себе, чем им, и вышел.
После ухода Айзека, Мортиша помогла Лукреции подняться с кровати, держа за локоть, в то время как каждая мышца сопротивлялась любому движению. Шаги к ванной давались очень тяжело: колени ныли, спина тянула, а в висках стучала остаточная усталость и туман от седативных. Лукреция стояла под струями горячей воды, позволяя ей смывать не только грязь и кровь, но и вязкий след того ужаса, который ещё не успел полностью уйти из памяти. Мортиша молча наблюдала, держала полотенце, помогала протереть кожу, подтягивала волосы назад, обрабатывала раны и делала абсолютно всё возможное, лишь бы сестра хоть на мгновение забыла весь тот ужас.
После душа сил практически не осталось. Мортиша помогла ей добраться обратно до комнаты, аккуратно усадила на кровать, чтобы не нагружать дополнительно мышцы, завернула в сухое полотенце, а потом в тёплый халат, который пах чистым бельём и лавандой. Лу позволяла в этот раз обходиться с собой как с живой куклой, потому что на язвительность и едкие комментарии просто не было сил.
Когда Мортиша наклонилась, чтобы обработать ссадину на запястье, Лукреция невольно дёрнула рукой.
— Больно? — тут же спросила та.
— Нет... — Лукреция нахмурилась, прислушиваясь к ощущениям. — Странно.
Браслет ощущался иначе. Не прохладными и незаметным, как обычно, а тугим, будто металл стал плотнее и тяжелее. Под кожей зудело, словно после долгого давления.
Лукреция сжала и разжала пальцы. Ощущение прошло.
— Показалось, — добавила она уже увереннее, не желая, чтобы Мортиша начала задавать вопросы.
Она сидела, опираясь спиной на подушки, пока Мортиша принялась ходить по комнате, что-то перекладывала, убирала следы их утреннего "медпункта" и вчерашнего бардака, и время на несколько минут стало странно растянутым, будто никто никуда не спешил. Хотя, впрочем, и спешить то было некуда, по крайней мере ближайшие пару дней.
Через полчаса Мортиша спустилась в столовую и вернулась, держа в руках небольшой поднос с чашкой бульона, от которой струился слабый пар, и неглубокой тарелкой, где тёмно-зелёные листья салата соседствовали с тонкими ломтиками свёклы.
Лукреция приподнялась на локтях ещё до того, как Мортиша подошла к кровати. Движение вышло неловким, будто тело отреагировало раньше, чем она сама решила, что собирается делать.
— Тиш, я не хочу есть. И так тошно, — она сморщилась, отводя взгляд в сторону.
Мортиша поставила поднос на прикроватную тумбу, предварительно сдвинув в сторону графин с водой и склянки, освобождая ровно столько пространства, сколько было нужно. Затем она села на край кровати, так, чтобы не потревожить сестру.
— Я знаю, — прошептала она, и её пальцы бессознательно поправили складку на покрывале. — Но сделай хотя бы пару глотков. Телу нужно топливо, чтобы ты скорее смогла восстановиться, — она слегка придвинула чашку ближе, остановив её ровно на том расстоянии, где Лу могла до неё дотянуться сама.
Лукреция закатила глаза, но без привычной энергии, больше по инерции. Её взгляд скользнул к чашке, но внезапно комната слегка качнулась, а в висках загудело. Лу инстинктивно вцепилась пальцами в шершавую ткань одеяла, делая вид, что просто ищет опору, чтобы сесть ровнее. "Просто слабость", — промелькнуло у неё в голове.
— Ладно. Но только суп, никакого этого зелёного... чего бы это ни было, — она кивнула в сторону салата.
Она сама потянулась к чашке, отстаивая свою независимость даже в этом мелком жесте. Её пальцы дрожали, и тёплая керамика показалась невероятно тяжёлой. Она поднесла её к губам, закрыла глаза и сделала маленький глоток. Бульон был почти безвкусным, просто тёплой солёной жидкостью, которая мягко обожгла пересохшее горло и разлилась по груди смутным ощущением тепла изнутри. Второй глоток дался проще, хотя Лу всё равно сморщилась, будто выполняла неприятную, но обязательную процедуру.
Мортиша наблюдала, не отрываясь. Когда Лукреция поставила чашку обратно на поднос, отодвинув её с таким видом, будто только что совершила подвиг, лицо Мортиши на долю секунды расслабилось. Она молча забрала почти пустую чашку.
— Всё, я исчерпала лимит героизма на сегодня. Это всё, на что я способна, — заявила Лукреция, отворачиваясь к стене. Она устроилась поудобнее, уткнувшись носом в прохладную стену.
— Приму к сведению, — так же тихо ответила Мортиша, вставая. — Через пару часов повторим подвиг, с чем-то более съедобным.
Она унесла поднос к столу и занялась им дольше, чем требовалось на самом деле. В комнате на несколько минут установилась тишина, прерываемая только её шагами, шелестом простыни и неровным дыханием Лукреции. Мортиша что-то переставляла, выравнивала, складывала, будто вокруг следов лечения можно было выстроить небольшой остров порядка, который не позволял хаосу расползтись дальше.
Когда она вернулась, кровать скрипнула под её весом. Мортиша села на край и положила ладонь поверх одеяла там, где под ним угадывалось колено сестры.
— Лу? — пальцы чуть сжали ткань, а потом замерли. — А что он... что происходило, пока... — пауза растянулась, будто слова застряли где-то в горле. — Что происходило, пока нас не было?
Лукреция лежала, глядя в шершавую поверхность обоев, где причудливые царапины от её ногтей, оставленные ещё на втором курсе, преобразились в подобие цветка.
— Он говорил... о подарке для Джуди, — наконец выдохнула она, и её голос был лишённым интонаций, будто она зачитывала сценарий к очередному фильму ужасов. — О том, что моя сила — это такая красивая, уникальная вещь. И что жаль, что она пропадает в таком несовершенном носителе, — Лукреция поморщилась и на секунду прикусила внутреннюю сторону щеки. — Он собирался стереть меня, чтобы осталась пустая оболочка, а всё остальное... забрать. Говорил об этом так спокойно, будто обсуждал очередную тему занятия.
Мортиша не шевельнулась, но Лукреция заметила, как рука на её колене начала непроизвольно подрагивать.
— А потом... он что-то вколол. Сказал, чтобы я не волновалась, это просто... подготовка. И всё стало ватным и далёким, я слышала гул этой штуковины над головой... и видела его лицо за стеклом. Он смотрел на меня не как на человека, а как на... на интересный эксперимент, — Лукреция повела плечом под одеялом, до сих пор ощущая укол. В ушах снова нарастал тонкий шум, будто звон разбитого стекла. Она зажмурилась, делая вид, что просто устала.
— Дальше... помню только обрывками. Твои руки, которые меня тащили, холод земли. И этот взрыв... — она открыла глаза и наконец повернулась к сестре. В её взгляде был немой вопрос, на который она боялась услышать ответ. — Айзек... Он... Я видела, он был там. Что... что с ним было?
Мортиша вздохнула, и её взгляд стал отстранённым, будто она снова видела ту ночь перед глазами.
— Он... прижал Стоунхерста к стене, буквально за пару секунд до того, как тот нажал на рычаг. Держал его, пока я освобождала тебя, а потом сказал нам бежать. Когда мы уже были снаружи, раздался взрыв, — она говорила обрывисто, опуская самое страшное: жестокость в его глазах, мёртвую хватку Айзека и его лицо в момент, когда они увидели Лукрецию в той комнате. — А потом он просто... выбежал из темноты, весь в пыли. И первое, что сделал — накинул на тебя своё пальто, — она сделала паузу и мягко улыбнулась. — Он не спускал с тебя глаз. Пока мы ехали на машине, пока бежали через тот проклятый тёмный лес. Он постоянно был рядом. Я, честно говоря, впервые видела его таким... человечным.
— Я даже представить... не могу, что было бы, если бы вы... — Лукреция не могла договорить, не могла даже дорисовать в воображении этот вариант. Ей стало физически плохо от этого.
Мортиша, не говоря ни слова, натянула одеяло выше к её подбородку, и легонько ткнула её в плечо.
— Тебе и не нужно представлять. Всё уже позади. Теперь ты под нашим круглосуточным присмотром. И Айзек теперь вряд ли отпустит тебя хоть на шаг. Так что смирись.
Лу крепко зажмурилась, кивнув в подушку. Слова "спасибо" опять застряли где-то внутри.
— Замучаете меня, — прошептала она, и пальцы под одеялом нашли руку сестры и сжали её, всего на секунду.
На этот раз Лукреция не стала спорить. Она позволила глазам закрыться, и позволила тяжёлому мраку унести её подальше. Последним, что она ощутила на пороге сна, был едва уловимый треск где-то внутри. Треск, которого не должно было быть. Не с браслетом на руке.
Но сознание уже скользило вниз, и тревожная мысль потерялась в глубине, не успев сформироваться.
Следующие несколько дней прошли с видимым прогрессом. Туман в голове, оставленный седативными, рассеялся, обнажив чёткую картину последствий: каждое движение отдавалось болью в мышцах, а ссадины на коленях и ладонях жгли огнём при малейшей неосторожности. Но это была знакомая боль — боль от повреждений, которые можно увидеть и которые, как известно, заживают. С ней можно было договориться.
Мортиша, вернувшись после третьего занятия, застала Лукрецию сидящей на краю кровати, с видом мученика, пытающегося натянуть на себя носок, стараясь не сгибать колено и одновременно удерживать равновесие, упираясь пяткой в пол.
— Героический поступок, — заметила Мортиша, ставя на тумбочку стопку конспектов. — Но дай лучше я.
Лукреция, скрипя зубами от досады, всё же позволила помочь, но лишь после того, как язвительно поинтересовалась, не получает ли Мортиша дополнительный кредит по уходу за инвалидами. Мортиша в ответ лишь щёлкнула её по здоровому колену и принялась за дело. Её забота была практичной и без сюсюканий: она приносила еду (и следила, чтобы та была съедена, хотя бы наполовину), ставила рядом с кроватью графин с водой, меняла повязки на ссадинах и ранах и обрабатывала их той вонючей зеленоватой мазью, что передала миссис Фейн. Но по вечерам, когда уроки были закончены, она садилась в своё кресло у окна с книгой, и её молчаливое присутствие становилось чем-то вроде щита. И этого, как ни удивительно, было достаточно.
На третий день Лукреция уже вовсю практиковала своё главное оружие — упрямство. Она отказывалась лежать, предпочитая сидеть в кресле, закутавшись в плед, или делать медленные круги по комнате, опираясь на спинки стульев и комод. Синяки на рёбрах напоминали о себе при каждом глубоком вдохе, а колено по-прежнему не желало сгибаться полностью. Зато голова была ясной, почти. Она пыталась читать конспекты Мортиши по истории магических парадигм, но безупречный почерк сестры и её лаконичные заметки на полях вызывали у Лукреции лишь раздражение. Вместо этого она брала свой блокнот для эскизов. Карандаш сначала скользил неуверенно, но скоро рука вспомнила привычные движения, и на бумаге стали появляться абстрактные завитки, тени от веток за окном и силуэт вазы на столе. Это было успокаивающе нормально. Пока в середине дня, когда она пыталась заштриховать тень, карандаш в её пальцах не дёрнулся сам по себе, процарапав бумагу и сломав грифель. В левом ухе прозвенел тонкий звон, будто лопнула невидимая струна. Но он стих через секунду.
Сила внутри всегда отзывалась на эмоции — на вспышку, на боль, на ярость или страх. А сейчас внутри было пусто, ровно и очень странно. Такого не должно было быть.
Айзек приходил каждый день после окончания занятий, и его появление быстро стало самой предсказуемой и тёплой частью этого домашнего ареста. Он не нёс с собой приборов для диагностики и не допрашивал её о симптомах (что уже было более чем достаточно). Он приходил с охапкой конспектов по предметам, которые они посещали вместе, с новостями из лаборатории и неизменно — с маленькой жестяной коробкой, откуда доносился манящий запах шоколада. Её любимое печенье.
— Франсуаза заваливает меня вопросами, — говорил он, устраиваясь на полу у её кресла, спиной к тёплому радиатору. — Она хочет навестить тебя, но я сказал, что тебе прописан строгий покой и общение только с проверенными лицами, — он отламывал половинку печенья и протягивал ей. — Она считает меня тираном.
— Ты и есть тиран, — парировала Лукреция, но брала печенье, чувствуя, как шоколад тает на языке, перебивая травяную горечь настойки. — Сахарная диктатура.
Он рассказывал о занятиях, о том, как Гомес на алхимии умудрился получить дымящуюся слизь цвета запёкшейся крови, которая преследовала его по коридорам, о новых сплетнях про Стоунхерста, которые уже ходили по школе. Говорил он своим обычным, ровным тоном, но его глаза постоянно возвращались к ней, сканируя её лицо, отмечая, как она сидит, как держит чашку, как двигает ногами. Однажды, когда она потянулась за книгой на верхней полке и слегка закачалась от резкого движения, он оказался рядом мгновенно, а его рука легла ей на спину, придерживая.
— Аккуратнее.
— Я же не фарфоровая, не разобьюсь, — буркнула Лукреция, но позволила ему помочь опуститься обратно в кресло. Его рука не убиралась ещё несколько секунд.
Вечером четвёртого дня, когда Мортиша ушла в библиотеку, а Айзек уже должен был вот-вот прийти, Лукреция решилась на небольшую экспедицию. Круглое окно в их комнате вело на небольшой участок плоской крыши, огороженный чугунной решёткой. Осторожно, прислушиваясь к каждому суставу, она отворила тяжёлую раму и ступила наружу. Колючий январский воздух ударил в лицо, обжигающе холодный после спёртой комнатной атмосферы. Она сделала несколько шагов к перилам, опираясь на них, и вдохнула полной грудью. Боль в рёбрах тут же напомнила о себе, но это того стоило. Сверху Невермор казался менее давящим, а снежные крыши придавали ему странную величественность. Она стояла так, позволяя холоду пробирать до костей, чтобы почувствовать хотя бы иллюзию свободы.
И тогда, глядя на тёмный лес вдали, она ощутила почти незаметный толчок где-то в самой глубине черепа, как если бы крошечная молния ударила в замкнутое пространство. Одновременно с этим кончики её пальцев, лежавшие на холодном чугуне, зачесались мгновенным статическим электричеством, хотя рукава халата должны были бы это исключить. Эффект длился долю секунды. Лукреция резко одёрнула руки, сунула их в карманы и лишь плотнее закуталась.
Когда она вернулась внутрь, дрожа от холода, но с упрямым чувством выполненного долга, на пороге уже стоял Айзек. Он взглянул на открытое окно, на её раскрасневшиеся от мороза щёки, и его брови поползли вверх.
— Не начинай, — предупредила она его немой вопрос, захлопывая окно.
— Я и не думал, — сказал он, протягивая ей новую коробочку. — Новый запас на сегодня. Нужно поддерживать уровень шоколада в твоем организме, чтобы ты снова не начинала грубить и спорить.
В этот раз помимо печенья, он принёс ещё и маленькое тёмно-красное яблоко. Простой жест заботы, который значил больше, чем любые слова.
— Ты сегодня лучше выглядишь, — сказал Айзек, но его взгляд при этом скользнул не к её лицу, а к руке, на которой мирно покоился браслет.
Лукреция это заметила.
— Это потому что я наконец-то могу двигаться, а не разваливаюсь на части, — отмахнулась она.
Он кивнул, но его пальцы чуть сильнее сжали край рубашки.
— Да, — сказал он спустя секунду. — Просто... обычно восстановление идёт более линейно, не так быстро, — он не стал развивать мысль. Но взгляд ещё раз вернулся к браслету, будто тот бы там покоились ответы на все его вопросы.
К концу пятого дня Лукреция уже могла сама дойти до ванной и обратно, могла сидеть за столом и даже делала вид, что разбирает домашнее задание. Физически она шла на поправку, и это было очевидно. Но внутри, под кожей, что-то новое и непонятное изредка подавало тревожные сигналы, которые она упорно списывала на общую разбитость и последствия пережитого. Она прятала их даже от себя, потому что признаться в них означало снова стать проблемой для тех, кто и так уже отдал за неё слишком много. Завтра она потребует выйти на занятия, а там — будет видно.
Шестой день застал Лукрецию сидящей на подоконнике, подтянув колени к подбородку, что уже само по себе было победой. Колено ныло, но уже не сводило судорогой, а синяки на рёбрах лишь глухо напоминали о себе при слишком резком повороте. Она держала в руках старый потрёпанный томик стихов, который нашла на полке Мортиши. Читала она не столько ради смысла, сколько чтобы занять хоть чем-то руки и мысли, которые, лишённые привычных занятий, начинали снова и снова наматывать круги вокруг одной и той же воронки воспоминаний. За окном моросил холодный дождь со снегом, превращая Невермор в размытую акварель в серых тонах.
Стук в дверь прозвучал негромко, но Лукреция вздрогнула от неожиданности. Никто не стучал так вежливо и официально. Мортиша и Айзек входили без предупреждения, а Гомес – обычно с возгласом за дверью.
— Входите, — сказала она, всё ещё ожидая увидеть в дверях озабоченное лицо Франсуазы или улыбающуюся физиономию Гомеса с каким-нибудь "взбадривающим" сюрпризом.
Дверь открылась, и в проёме возникла строгая фигура директора Вейла в его неизменном тёмно-сером костюме. На мгновение в комнате повисла тишина.
Лу медленно спустила ноги с подоконника, стараясь не скривиться от боли, и встала.
— Лукреция, — директор Вейл кивнул, мягко прикрыв за собой дверь. Его взгляд скользнул по аккуратно застеленной кровати Мортиши, по столу, заваленному конспектами и пустыми чашками, по её собственной, чуть менее опрятной постели, и наконец остановился на ней. — Не утруждайтесь, пожалуйста. Выглядите вы, надо сказать, гораздо бодрее, чем в при нашей последней встрече.
Лукреция позволила себе опуститься обратно на край подоконника, чувствуя, как под его взглядом снова становится маленькой и уязвимой ученицей. Вейл не стал садиться на её кровать или в кресло Мортиши. Он отодвинул стул от письменного стола, повернул его к ней и сел, сохраняя почтительную дистанцию.
— Если честно, я не слишком хорошо помню тот разговор в кабинете, — призналась Лукреция, глядя на свои руки, сплетённые на коленях. Пальцы сами собой начали теребить край рукава халата. — Всё было... как в тумане.
— Это и не удивительно, учитывая коктейль препаратов, который, по словам мистера Найта, циркулировал в вашей крови, — заметил Вейл. — Я пришёл прояснить несколько моментов и сообщить вам кое-что. В ходе взрыва в лечебнице... профессор Стоунхерст погиб.
Он сделал паузу, давая ей переварить информацию. Лукреция замерла. Ожидала ли она этих слов? Наверное. Но теперь, когда они прозвучали, внутри не возникло ни триумфа, ни даже облегчения. Была лишь пустота, а в ней — странная жалость к маленькой девочке с каштановыми локонами, которую они с Мортишей видели у антикварного магазина.
— Джуди... — вырвалось у неё невольно. — Его дочь. Как она?
— Она с матерью. Мы обеспечили им необходимое... содействие и поддержку. Ребёнок не виноват в грехах отца. Но вам, полагаю, от этого не легче, — Вейл слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
Лукреция лишь покачала головой. Ей не было легче. Ей было сложно. Сложно складывать в голове образ учтивого, чуть надменного профессора с тем чудовищем за стеклом, и теперь ещё и с этим необратимым словом "погиб".
— Лукреция, — Вейл снова заговорил, и его голос стал немного мягче, но не потерял деловой чёткости. — Мне нужно услышать вашу версию событий от начала и до конца. Для отчётности и для собственного понимания.
Она глубоко вдохнула, чувствуя, как рёбра протестуют. С чего начать? С тёмного коридора у башни? С запаха хлороформа? Или с того, что оказывается всё это время этот психопат следил за ней и Айзеком и, по сути, они сами в этом виноваты, потому что были недостаточно осторожны?
— Он... подстерёг меня после бала, — начала она, глядя в точку на полу возле его начищенных туфель. — У входа в башню Яго. И чем-то отравил. Когда я очнулась, я уже была в той комнате в Уиллоу-Хилл. Он сказал... — её голос дрогнул, и она на секунду сжала веки, — сказал, что хочет забрать мой дар. Передать его своей дочери, а меня... как пустую оболочку, планировал оставить там, в лечебнице. Сказал, что после процедуры ментальные последствия будут необратимы. Все бы решили, что у меня нервный срыв.
Она говорила монотонно, почти без эмоций, потом подняла глаза на Вейла. Он лишь слушал не перебивая.
— Мне удалось вырваться. Я не помню, как... наверное, адреналин или паника. Помню только холод и что я бегу, много падаю. А потом... я оказалась на улице, возле леса. И встретила Айзека и Мортишу. А потом... был взрыв.
Она закончила и опустила взгляд. В комнате снова стало тихо. Вейл медленно выдохнул, и его плечи под пиджаком слегка опустились, будто с них сняли невидимый груз.
— Искренне сожалею, что вам пришлось через это пройти. Ни один человек не должен становиться объектом такого... извращённого эксперимента, — он откашлялся, поправляя манжет рубашки. — Что касается полиции, я уладил все формальности. Ваша версия, а также показания Мортиши и Айзека, записанные той ночью, легли в основу дела. Больше они вас беспокоить не будут. Всё списано на трагическую аварию и неадекватность покойного профессора, которая, увы, осталась незамеченной вовремя.
Лукреция кивнула, чувствуя, как камень, который она даже не осознавала, что несёт, начинает понемногу крошиться.
— А... моя матушка? — спросила она почти шёпотом, боясь услышать ответ.
— Я не счёл необходимым информировать миссис Фрамп о произошедшем, учитывая разговор между вами, который я слышал перед каникулами. Я полагаю, подробности вы сможете обсудить это позже, если посчитаете нужным.
Волна облегчения, такая сильная, что от неё на мгновение перехватило дыхание, накатила на Лукрецию. Она не пыталась её скрыть, просто закрыла глаза и тихо выдохнула:
— Спасибо вам. Огромное спасибо.
— Это моя работа – обеспечивать безопасность и покой учеников, — сказал Вейл, поднимаясь.
Стул заскрипел, когда он поднялся, собираясь уйти, но в этот момент за дверью послышались приглушённые голоса. Они приближались, и вот дверь распахнулась, впустив Мортишу и Айзека, застывших на пороге в самом разгаре какого-то спора. Увидев директора, они замолкли разом, явно не ожидая увидеть его здесь.
Директор Вейл лишь почтительно кивнул им обоим, как человек, случайно заставший приватный момент и не желающий в него вмешиваться. Затем он развернулся к Лукреции:
— Продолжайте отдыхать и восстанавливайте силы, Лукреция. Надеюсь, в понедельник мы увидим вас на занятиях.
С этими словами он вышел, оставив в комнате лишь тишину, которую тут же заполнило тяжёлое дыхание двух ошарашенных людей. Их взгляды, полные немых вопросов, уставились на Лукрецию.
Та аккуратно сползла с подоконника, стараясь не дать колену согнуться под опасным углом, и, сделав несколько неторопливых шагов, опустилась на край своей кровати.
Мортиша, наконец сдвинувшись с места, прошла вглубь комнаты, поставила свою сумку на письменный стол и принялась доставать учебники и тетради.
— Не ожидала, что у нас будут такие гости, — произнесла она, расстёгивая сумку.
Айзек тем временем прикрыл дверь, убедившись, что она защёлкнулась, и подошёл к кровати.
— Что он хотел? — он присел на корточки перед Лукрецией, а его руки легли на край матраса по обе стороны от её бёдер, создавая невидимый круг. Его пальцы почти касались её руки.
— Спрашивал, как моё самочувствие. Сказал, что Стоунхерст погиб, — глаза скользнули на лицо Айзека, пытаясь поймать в его взгляде хоть какую-то реакцию, но там была лишь пустота. — И сказал, что не звонил матушке и не рассказал ей об инциденте. За что ему огромное спасибо.
Мортиша, закончив возиться с сумкой, подошла и встала рядом с Айзеком, скрестив руки на груди и уставившись на него.
— Кстати, ты так и не рассказал, что случилось тогда в лечебнице, когда мы с Лукрецией ушли.
Айзек не шевельнулся, лишь его челюсть слегка напряглась, выдавая движение под кожей.
— Вам и ни к чему это знать. Я обещал, что поквитаюсь с тем, кто забрал Лу. И я сдержал обещание.
В комнате повисла некомфортная тишина, а по спине Лукреции пробежал холодок, не связанный с температурой в комнате.
Айзек первым нарушил молчание, отвернувшись и порывшись в своей потрёпанной сумке. Когда он повернулся обратно, в его руках были две аккуратные тетради в тёмных обложках.
— Я принёс тебе конспекты по алхимии и магической ботанике, — он положил их на тумбочку, рядом с графином, постучав корешками по дереву, выравнивая в идеальную линию. — И Франсуаза всё же настояла и передала тебе небольшой презент.
Он достал из глубины сумки маленькую картонную коробочку с узнаваемым логотипом местной кондитерской. Через прозрачное окошко на крышке были видны два эклера, залитые фиолетовой глазурью.
Лукреция аж на секунду расцвела, и на её губах появилась первая за эти дни по-настоящему живая, не вымученная улыбка.
— Это те эклеры, которые я так и не попробовала, когда мы с ней заходили туда перед... — её голос оборвался, но рука уже потянулась к коробке.
Мортиша была быстрее. Она ловко перехватила коробочку, прежде чем пальцы Лукреции успели до неё дотронуться.
— Сначала тебе нужно пообедать, — заявила она, поднимая коробку выше, вне зоны досягаемости. — А потом уже есть сладкое.
— Я скоро свихнусь здесь в четырёх стенах, — Лу повернулась к Айзеку, ища союзника. — Я ведь не инвалид, мне уже намного лучше. Не нужно меня так сильно опекать.
— Мы просто переживаем за тебя, — Айзек, всё ещё присев на корточках, посмотрел на неё.
— Тогда верните мне грёбаный эклер, иначе я сейчас взорвусь, — парировала она, и в этот момент настольная лампа на тумбочке резко мигнула. Достаточно ярко, чтобы в полумраке комнаты это заметили все. Лукреция вздрогнула, инстинктивно отпрянув, Мортиша замерла с коробкой в руках, а Айзек медленно поднял голову, и его взгляд прилип сначала к лампе, потом, медленно переполз на её лицо.
— Что с тобой? Всё в порядке?
Лукреция сглотнула, заставив себя расслабить сжатые кулаки.
— Да, всё нормально. Проводка в общежитии всегда была паршивой, — она махнула рукой, стараясь, чтобы жест выглядел небрежным. — Отдайте мне коробочку, если не хотите пострадать.
Она сказала это с такой наигранной, почти детской угрозой, что Айзек, кажется, не удержался и молча взял коробку из рук Мортиши, протянув Лукреции. Та, стараясь не выхватывать, взяла её, открыла крышку и достала один эклер.
— Вау, — выдохнула она искренне. — Это действительно божественно. Твоя сестра была права.
Мортиша и Айзек переглянулись. Этот взгляд длился доли секунды, но в нём уместился целый немой диалог: тревога, вопрос, понимание, что другой тоже это заметил. Мортиша первая отвернулась.
— Но нормально поесть тебе всё ещё надо. И выпить лекарства, — сказала она, направляясь к столу, где стояли склянки.
— Хорошо, — неожиданно легко согласилась Лукреция, доедая эклер. — Но для начала хочу кое-что пояснить: я собираюсь с понедельника вернуться на учёбу.
Айзек, всё ещё сидевший на корточках, резко выпрямился, но она опередила его.
— Это не обсуждается. Я просто ставлю вас перед фактом. Мне действительно уже лучше, и я не хочу просидеть весь семестр в этой комнате, переживая, что какой-то очередной психопат соберётся меня убить, — в этот момент лампа на тумбочке снова мигнула, уже дважды подряд.
— Ты уверена, что готова? — Мортиша, стоявшая у стола со склянкой в руках, медленно повернулась.
— Тиш, со мной всё в порядке. Всё будет хорошо, — настаивала Лукреция. — Я не хочу быть для вас обузой.
— Лу, ты не обуза, — быстро сказал Айзек, делая шаг вперёд.
— Нет, обуза! — она перебила его, и её голос слегка сорвался. — Вместо того чтобы жить своей нормальной жизнью и заниматься своими делами, вы всё своё свободное время торчите здесь, со мной. Ты, — она повернулась к Мортише, — не была ни на одной тренировке по фехтованию. А ты, — теперь её взгляд упёрся в Айзека, — вместо сна ночами сидишь в лаборатории, потому что днём находишься со мной. Мне очень приятно, что вы здесь, рядом со мной, что вы спасли меня, и я вас... очень сильно люблю. Но я не хочу быть сломанным механизмом, который нужно постоянно чинить. Я хочу вернуться на учёбу, вернуться к нормальной жизни и забыть об этом всём как о страшном сне.
Последние слова она произнесла уже почти шёпотом, уставившись в свои руки и крошки от эклера на пальцах. Мортиша молча подошла, села на кровать рядом с ней и положила свою холодную ладонь поверх одеяла.
— Хорошо, — сказала она так же тихо. — Хочешь идти на учёбу — иди. Я буду рядом всё время, если понадобится помощь. Мы не против того, чтобы всё вернулось в привычное русло. Мы просто хотим, чтобы ты восстановилась.
Лукреция подняла голову. Она дотронулась до руки Мортиши и слабо улыбнулась сначала ей, а потом Айзеку, который стоял, сжав руки в кулаки, и не сводил с неё взгляда, будто пытался прочитать между строк её речи что-то ещё.
Мортиша вздохнула и поднялась.
— Мы сходим, принесём тебе обед, — она повернулась к Айзеку. — Поможешь?
Тот, после секундной паузы, кивнул, бросив последний взгляд на Лукрецию. Они вышли вместе, оставив дверь слегка приоткрытой. Лукреция слышала, как их шаги затихают в коридоре, и осталась сидеть на кровати, глядя на пустой дверной проём и ощущая странную пустоту там, где только что было тепло от их присутствия.
В коридоре, отойдя на несколько метров от двери, Мортиша резко остановилась, повернувшись к Айзеку.
— С ней что-то не так, — прошептала она.
— Что ты имеешь в виду? — Айзек прислонился плечом к холодной каменной стене, закрыв глаза на мгновение.
— Ты ведь видел вспышку, эти резкие перепады настроения. От язвительности до почти истерики. На неё это не похоже, не до такой степени.
— А браслет... — начал Айзек, но его тут же перебила Мортиша.
— Он на месте.
— И что ты предлагаешь?
— Позвонить матушке. Пусть заберёт её домой. В фамильном особняке она будет в безопасности. Хотя бы на время, чтобы прийти в себя.
— Что? Нет, ни в коем случае. Ты сама знаешь, что Эстер считает её чудовищем. Она не станет её лечить, она запрёт её в комнате и забудет о её существовании. Это не спасение, это казнь.
— У нас нет другого выхода! — прошипела Мортиша. — Мы не врачи. Мы не знаем, что с ней сделал этот маньяк! Ты видел эти мигания? Это не просто усталость! Что, если это побочный эффект? Что, если то, что он вколол, продолжает действовать?
— Ей станет лучше, — Айзек оттолкнулся от стены. — Ей просто нужно ещё немного времени. И... и наблюдения. Я найду...
— Найдёшь что? — Мортиша снова перебила его. — Ты не всесильный, Айзек. И я тоже. Нам нужна помощь.
Они стояли молча.
Мортиша первой отвела взгляд и пошла по коридору, не оглядываясь, будто разговор уже был закончен и возвращаться к нему не имело смысла.
Айзек же остался на месте ещё на несколько секунд. Он поймал себя на том, что всё ещё ждёт какого-нибудь слова, жеста, хоть намёка, что она сомневается. Но ничего не произошло. Тогда он медленно оттолкнулся от стены и пошёл следом.