Идеальный день
Первым ощущением стала непривычная тяжесть в конечностях и онемение, идущее от бедра, на котором лежала Лукреция. Она валялась на диване, запутавшись в ткани пледа, который пахнул остывшим камином, пылью и... им. Она потянулась, суставы слегка хрустнули, и её рука инстинктивно потянулась к месту рядом, всё ещё хранившем вмятину от его тела. Открыв глаза, она увидела лишь пустую подушку, брошенную на пол, и второй плед, аккуратно сложенный на спинке дивана.
— Айзек? — ответом была лишь тишина старого дома.
Лу крепче закуталась в плед, оттягивая момент, когда придётся покинуть этот островок тепла. Воспоминания нахлынули на неё отдельными вспышками, заставляя кожу покрываться приятными мурашками: его руки, скользящие по её бедрам, дыхание, сбившееся в единый ритм и звук его голоса, произносящего её имя. Она чувствовала эти воспоминания на коже, как тепло, всё ещё живущее в самых сокровенных уголках её тела. Это было похоже на то, как после долгой игры на фортепиано подушечки пальцев ещё долго хранили память о клавишах. Только эта память была сладкой, немного смущающей и бесконечно ценной.
С трудом оторвав себя от дивана, Лукреция наконец встала. Её помятый свитер и брюки валялись на полу. Она натянула их, и ткань лишь подчеркнула тепло, всё ещё живущее у неё под кожей. Надо было срочно найти ванную.
Она миновала кухню, где на столе стояли две пустые чашки из-под чая. Возле прихожей обнаружилась узкая дверь, ведущая в небольшую ванную, облицованную белой плиткой с желтоватыми прожилками. Лу щёлкнула выключателем, и лампочка под потолком мигнула раз, другой, прежде чем загореться тусклым светом. Она повернула кран, и трубы где-то в недрах дома содрогнулись, издав протяжный стон, прежде чем хлынула ледяная, а потом постепенно теплая вода.
Лу умылась резкими движениями, пытаясь смыть остатки сна и это пьянящее ощущение раздвоенности: она здесь, в холодной реальности пустого дома, и одновременно там, в тёплом хаосе вчерашнего вечера. Подняв голову, она встретилась с собственным отражением в старом зеркале: растрепанная копна черных волос с двумя серебристыми прядями, выбившимися и торчащими, как антенны, обычно бледные щёки сейчас горели румянцем, а губы казались чуть более припухшими и как обычно кровоточащими. Она внимательно рассматривала своё лицо, как будто впервые видя в нём того человека, которым стала прошлой ночью.
Вернувшись обратно в гостиную и всё еще не обнаружив там Айзека, она пошла к тёмному провалу лестницы на второй этаж. Наверху тянулся узкий коридор с тремя дверями, одна из которых была приоткрыта. Лу толкнула её.
После приглушённых тонов первого этажа, комната взорвалась розовым, бирюзовым и кислотно-жёлтым. Яркие обои с какими-то зайцами, полки, заставленные плюшевыми игрушками, гирлянда из бумажных фонариков, заброшенная над кроватью и покрытая вуалью пыли. Лукреция застыла на пороге, и по её губам поползла непроизвольная улыбка. Это была комната Франсуазы. Кончиками пальцев она коснулась пыльного носа огромного плюшевого медведя, восседающего на подушке, потом провела рукой по гирлянде из фонариков, они зашуршали, и с них осыпалась мелкая пыль. В углу валялась детская жёлтая гитара, на которой не хватало двух струн. Лукреция представила маленькую Франсуазу, пытающуюся извлечь из неё хоть какой-то звук, и её улыбка стала шире. Здесь, в этой застывшей капсуле детства, не было места ни проклятиям, ни силе, ни обязанностям. Она позволила этой атмосфере окутать себя ещё минуту, вдыхая этот сладковатый запах прошлого, прежде чем тихонько выйти, бережно прикрыв дверь.
Она продолжила своё небольшое исследование дальше, уже собиралась пройти мимо следующей двери, но её взгляд уловил одну маленькую деталь: на двери, где-то на уровне глаз, был приклеен кусок пожелтевшего скотча, а на нём был нарисованный от руки знак "Опасно! Высокое напряжение!". Линии были выведены старательно, но сама идея была чисто детской. Уголки её губ снова дрогнули. Она повернула ручку — не заперто.
Здесь царила совершенно иная атмосфера. Атмосфера порядка. Его порядка. Кровать была застелена так, что по покрывалу можно было проверять угол, а на стенах были приколоты пожелтевшие от времени листы бумаги. Лу подошла ближе, запрокинув голову.
Это были чертежи различных изобретений, которые в здравом уме вряд ли придумает обычный ребёнок: робот-собака с подробной схемой питания от "солнечной батареи-таблетки", летающий аппарат, похожий на стрекозу, с расчётами подъёмной силы на полях, и схема "ловушки для призраков" на основе электромагнитного резонанса. Внизу каждого рисунка была аккуратная подпись: "Айзек Найт, 1979г.", "Айзек Найт, 1981г. Версия 2.3". Она сдержанно фыркнула, но в груди что-то ёкнуло. Он и тогда, будучи маленьким мальчиком, жил в мире формул и структур. Пока другие дети мечтали о сказочных драконах, он конструировал ловушки для призраков, пытаясь заключить пугающий хаос в строгие клеточки расчерченной бумаги. Это было одновременно гениально и невероятно грустно.
Полки над кроватью были заставлены старыми радиодеталями, разобранными механизмами будильников и катушками провода, аккуратно смотанными в тугой моток. Всё лежало не как попало, а в строгом, лишь ему ведомом порядке — не по размеру, а, судя по всему, по частоте использования или типу. Она провела указательным пальцем по одной из пыльных полок, и на тёмном дереве осталась чёткая полоска, как свидетельство её вторжения в этот застывший мир.
Её внимание притянул письменный стол. На нём лежали блокноты с записями и чертежами, учебники по квантовой физике и высшей математике, явно опережавшие школьную программу, но не они заставили её сердце замереть.
В углу стола, слегка под наклоном, стоял фотоальбом в голубой картонной обложке, потёртой по углам. Лукреция присела на край его идеально заправленной кровати, положила альбом на колени и открыла.
Левая страница была почти целиком занята огромной фотографией кудрявого малыша лет четырёх с не по-детски сосредоточенными глазами, смотрящий прямо в объектив, будто изучая его устройство. Рядом, на правой странице, была вклеена маленькая, цветная фотокарточка: пухленькая девочка-младенец в розовом комбинезоне с оборками, со взрывом рыжеватых кудряшек и смеющимся, беззубым ртом. Франсуаза. Она провела кончиком пальца по серьёзной физиономии маленького гения, потом по смеющемуся личику его сестры. На следующем развороте они уже были чуть старше: он, лет шести, пытается чинить ей сломанную куклу отвёрткой, и она, лет четырёх, смеётся, облитая кашей. Лу представила эту сцену: сосредоточенный Айзек, пытающийся починить мир с помощью отвёртки, и маленький, сияющий хаос рядом с ним. Щемящее чувство в груди стало теплее.
Через пару страниц появились фото с родителями: женщина с очень добрыми чертами лица обнимала маленького Айзека, читая ему книгу, а он, вопреки своей серьёзности, прижимался к её плечу. Отец выглядел строгим, с таким же острым подбородком и пронзительным взглядом, что и у сына, но на этих фото он смеялся, подбрасывая Франсуазу в воздух. И да, Айзек был его копией — тот же разрез глаз, та же линия бровей, тот же взгляд. Франсуаза же была очень похожа на мать.
Она долго смотрела на эти лица, на эту застывшую в плёнке семью. Лукреция видела истоки и понимала, откуда в нём эта тяга к порядку, эта ответственность и эта вечная серьёзность. И видела, от кого Франсуаза унаследовала свою неукротимую жизнерадостность и свет.
Пролистав еще пару страниц, она наткнулась на кое-что особенное, не совсем похожее на остальное: на снимке был мальчик лет пяти, весь лицом и руками измазанный в шоколадном торте, на его лбу болталась картонная корона, сбитая набок, а за спиной виднелись самодельные бумажные гирлянды с криво выведенными фломастером буквами: "С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ". Он смотрел в камеру с видом маленького учёного, неожиданно столкнувшегося с интересной сладкой аномалией.
Лу непроизвольно засмеялась, зажав ладонью рот, чтобы звук не разнёсся по пустому дому. Слёзы сами по себе застыли в глазах. В этом снимке была вся его суть: вечный анализ, попытка систематизировать даже хаос дня рождения, и в то же время — его человечность. Детство, которое всё же было, несмотря на трагичную ситуацию его семьи.
Она сидела так, может, минуту, может, пять, перелистывая страницы назад и вперёд, впитывая эти образы. Видела, как он взрослеет, как серьёзность во взгляде становится не детской сосредоточенностью, а привычной защитной маской. Видела, как на фотографиях постепенно исчезают родители, и остаются только он и Франсуаза. Альбом заканчивался снимком, где Айзек, лет пятнадцати, стоял рядом с девочкой лет тринадцати. Он смотрел куда-то в сторону, лицо было напряжённое, а она, улыбаясь, держала его за руку.
В этот момент на лестнице скрипнула ступенька, потом ещё одна. Лукреция не успела оторваться от фотографии, как в дверном проёме возникла тень.
Айзек замер у входа в комнату, увидев её сидящую на кровати с фотоальбомом на коленях и мягкой улыбкой на лице, которую он видел, возможно, всего пару раз.
— Я смотрю, ты уже освоилась, — он вошёл в комнату, отряхивая кудри от капелек растаявшего снега.
— Ты был таким милым ребёнком, — Лу перелистнула страницы обратно, к тому самому снимку, и развернула альбом к нему, указывая на фото с тортом. — Смотри, настоящий учёный в процессе исследования кондитерского изделия.
Айзек присел рядом и взял альбом из её рук. Его пальцы скользнули по пожелтевшему краю фотографии.
— А сейчас, что, нет? — спросил он, не глядя на неё, а изучая собственное испачканное тортом лицо.
— Иногда можешь быть, когда захочешь, — Лу наклонилась и быстро чмокнула его в щёку. Потом вскочила с кровати, оставив альбом у него на коленях, и подошла к полкам у окна.
Айзек закрыл альбом и положил его на тумбочку рядом с кроватью ровно уголок в уголок. Потом подошёл к ней сзади, так тихо, что она даже не услышала. Он обнял её за талию, прижался подбородком к её плечу, и его дыхание шевельнуло её волосы. Лукреция вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, её спина сама собой прогнулась, и она откинула голову, чувствуя, как его подбородок, чуть колючий от дневной щетины, упирается в её плечо.
Пальцы Лукреции скользнули по корешкам книг, смахивая слой пыли, и вдруг её взгляд зацепился за угловатый предмет на верхней полке, который выделялся на фоне его "технического порядка". Он стоял чуть в стороне от стопки аккуратно сложенных тетрадей.
Она встала на носочки и дотянулась до плёночного фотоаппарата мгновенной печати. Он был тяжёлым, с матовым чёрным корпусом, большим объективом и характерной щелью снизу, откуда обычно выезжали свежие снимки. Выглядел фотоаппарат так, будто его не трогали уже несколько лет: чуть потёртые углы, лёгкая царапина на крышке, но при этом всё ещё ухоженный, как и всё в этой комнате.
— Смотри что я нашла, — протянула Лукреция, не оборачиваясь. — Я и не знала, что ты увлекаешься таким. Это не совсем в твоем стиле.
Айзек, не выпуская Лукрецию из своих объятий, аккуратно забрал у неё из рук фотоаппарат и покрутил его из стороны в сторону, рассматривая находку.
— Отец подарил мне его на пятнадцатилетие. Сказал, что иногда полезно фиксировать что-то не в голове и не в блокноте, а... как у людей.
— Здравая мысль, — кивнула Лу, заинтересованно наблюдая, как он нажимает на едва заметную кнопку, и крышка отсека для плёнки со щелчком отскакивает. — Только есть одна проблема, — она наклонила голову, рассматривая открывшийся отсек. — Он явно пустой.
Айзек бегло чмокнул Лукрецию в макушку и высвободился из объятий, отойдя в сторону к соседнему стеллажу. Он начал перебирать вещи на верхней полке, вытаскивая одну коробку за другой: какие-то старые провода, аккуратно сложенный набор инструментов, стопку кассет с маркировкой и десятки исписанных блокнотов.
— Где-то должны были остаться картриджи, — пробормотал он себе под нос и спустя пару секунд наконец вытащил из глубины полки небольшую коробочку с чуть выцветшей наклейкой. — Нашёл, — сказал он и протянул её Лукреции.
Лу взяла коробку, вытащила из неё кассету, в которой хранилась заготовка для снимка и, не тратя времени на сомнения и инструкцию, ловко вставила её в корпус, щёлкнув крышкой обратно. Внутри что-то слабо зажужжало, и она подняла фотоаппарат к глазам, прищурившись, как ребёнок, которому дали новую игрушку.
— Так, — выдохнула она, — за оставшееся время нам обязательно нужно будет запечатлеть наши зимние каникулы. Нужно же что-то оставить на память.
— У нас ведь правда нет ни одной общей фотографии, — улыбнулся Айзек, наблюдая как Лукреция возится с камерой.
— Ну, значит, пора исправлять это ужасное недоразумение.
— Давай немного позже, — отозвался Айзек, забрав у неё из рук камеру и аккуратно положил её на стол.
Лукреция лишь фыркнула и обернулась обратно к полкам, слегка надув губы. Честно говоря, это только больше позабавило Айзека.
Она скользнула взглядом по идеально расставленным книгам: "Убить пересмешника", "Тригонометрия и начала анализа", "Память и восприятие" и многие другие.
— Цветовое разнообразие поражает, — съязвила Лукреция, тыча пальцем в серые и тёмно-синие корешки.
— Сказала та, у которой весь гардероб состоит из чёрного и очень чёрного, — его губы шевельнулись у краешка её уха, и Лукреция снова фыркнула. — Может, давай отложим детскую ностальгию и пойдём поедим чего-нибудь? — Айзек аккуратно развернул её к себе лицом к лицу. — Я знаю, что ты голодная, — продолжил он, и его руки слегка сжали её талию. — Аж чувствую, как урчит твой живот.
Она хотела возразить, что ничего подобного, но в этот самый момент её желудок предательски издал протяжный, совершенно недвусмысленный звук. Лу сделала вид, что пытается вырваться, но это было слабое движение, завершившееся тем, что её ладони упёрлись в его грудь, а не оттолкнули.
Они за руку спустились вниз, и на кухне Лукреция обнаружила два огромных пакета с продуктами, стоящих на столешнице. Она подошла и заглянула внутрь одного из них: две пачки яиц, бутылка молока, хлеб, сыр, в общем всё, чтобы не умереть с голоду в рождественские выходные.
— Мы что, здесь на неделю остаёмся? — удивлённо спросила она, доставая пачку масла. — Зачем столько?
— Если захочешь, можем и на неделю, — Айзек прислонился к дверному косяку, сложив руки на груди. — Вейл всё равно думает, что ты уехала к Гомесу и Мортише на Рождество.
— Что... откуда? — Лу замерла с пачкой масла в руках, и её глаза округлились от удивления.
— У твоей матери довольно копируемая подпись. Надеюсь, ты не злишься, — он оттолкнулся от косяка, подошёл к столу и начал помогать разгружать пакет, доставая продукты и раскладывая их на столе: молоко в холодильник, хлеб в хлебницу, яйца в контейнер.
Лукреция рассмеялась, едва не выронив бутылку молока.
— Матушка меня убьёт, если узнает!
— Если узнает, — перебил он, ловя пачку печенья, которую она уже потянула из второго пакета. — А мы постараемся сделать так, чтобы не узнала.
Второй пакет оказался сокровищницей: Лу вытаскивала оттуда пудинги в стаканчиках, шоколадное печенье в ярких обёртках, пирожные в пластиковых коробочках, батончики и плитки шоколада. Она раскладывала их на столе, и скоро поверхность начала походить на прилавок кондитерской.
— Зачем так много? — прошептала она, ошеломлённая этим изобилием.
Айзек, раскладывая сыр по полкам почти пустого холодильника, пожал плечами.
— Я не знал, что именно шоколадное ты предпочитаешь, поэтому взял всё, что было в магазине, — они сгребли сладкую гору в охапку и убрали в нижний ящик стола.
— Я так понимаю, к концу дня мы будем состоять на 98% из шоколада, — констатировала Лукреция, притворно хмурясь.
— Технически это невозможно, — тут же отозвался Айзек, закрывая холодильник. — Впрочем, мы можем приготовить что-то, если хочешь. Яичницу, например. Или... — он запнулся, видя, как её лицо внезапно стало абсолютно пустым. — Лу?
Последняя фраза будто обдала её кипятком. Не то чтобы она совсем не умела готовить, просто в этом никогда не было нужды. В поместье была помощница по дому, а в академии — столовая. Единственный её кулинарный опыт ограничивался поджаренным до угольков тостов и чаем, который, в общем-то, заваривался сам. Представление о том, как она будет ковыряться у плиты на глазах у Айзека, чей мозг, несомненно, просчитает все её ошибки с точностью до миллиметра, вызвало приступ паники. Нужно было срочно выкрутиться. Стыдливое тепло разлилось по щекам, окрасив их в розовый цвет. Она слишком быстро кивнула, и её голос прозвучал неестественно высоко:
— Да, хорошо. Только давай я сама, ладно? — Лукреция настойчиво подтолкнула его в сторону выхода из кухни, упираясь ладонями в его грудную клетку. — А ты тем временем можешь заняться чем-то своим. Уверена, дел по дому найдётся валом.
Айзек позволил себя вытеснить, но его взгляд скользнул по её лицу и напряжённым плечам.
— Не любишь готовить с кем-то на одной кухне? — спросил он, задерживаясь в дверях.
— Просто ненавижу, — солгала она, глядя куда-то мимо его плеча, и чувствуя, как по шее расползается предательский жар.
— Только, может, давай ты переоденешься? Чтобы не запачкать то, в чём пришла, — он окинул взглядом её свитер и джинсы.
— Да, хорошее предложение, — Лу согласилась с облегчением, видя в этом небольшую отсрочку от неминуемого позора.
Они снова поднялись на второй этаж в его комнату. Айзек открыл шкаф: внутри висели аккуратные рубашки и свитера, лежали стопки футболок. Всё в тёмных, нейтральных тонах.
— И это ты ворчишь, что у меня мрачный гардероб.
— А если и ты продолжишь ворчать, то останешься в своей одежде, которая за один час готовки превратится в заляпанное жиром месиво.
— А не проще дать мне вещи Франсуазы? — спросила Лукреция, наблюдая, как он перебирает свою одежду в поисках чего-то подходящего.
Айзек, не глядя на неё, достал серый свитшот с выцветшей надписью какого-то университета и пару синих клетчатых домашних штанов.
— Здесь только её детские вещи, — пояснил он, протягивая одежду. — А учитывая, что даже сейчас она ниже тебя практически на голову, могу предположить, что её вещи будут тебе маловаты. Вот, держи, должно подойти.
— Спасибо, — она взяла свитер, ощущая мягкую, поношенную ткань. Айзек тем временем направился к двери. — А теперь выйди, пожалуйста, мне нужно переодеться.
— То есть то, что вчера вечером... — он обернулся, и на его губах расцвела хитрая ухмылка.
— Выйди! — рявкнула она, швыряя в него подушку. Он ловко поймал её одной рукой, смеясь, и вышел, прикрыв дверь.
Лукреция быстро переоделась. Свитшот оказался на пару размеров велик, свисая почти до бёдер, а штаны пришлось подвернуть, но было удивительно мягко и... уютно. Она засучила рукава, зарылась лицом в ткань на груди и глубоко вдохнула. Так приятно было чувствовать на себе частичку его мира... Она погладила себя по рукавам и только потом спустилась вниз.
В гостиной происходило почти магическое действо. Айзек стоял посреди комнаты, его пальцы были слегка расставлены, а взгляд сосредоточен. По воздуху плавно проплывали предметы: пустая кружка направлялась к кухне, смятый бумажный пакет складывался сам по себе, отправляясь в мусорное ведро, а плед с дивана расправлялся в воздухе и опускался на спинку.
Это было красиво. Странно, но красиво.
Лукреция, не тратя ни секунды, схватила камеру, которую она все же не забыла спустить со второго этажа и быстро сделала снимок, пока Айзек был занят уборкой. Резкая вспышка привлекла внимание Айзека, и он тут же обернулся, ловя Лукрецию на мини-преступлении.
— Так не честно, — с ухмылкой пробормотал он, пока Лукреция с победоносным выражением лица уже держала в руках небольшую карточку, на которой скоро проявится свежий снимок.
— Я люблю, когда фото получаются живыми, — улыбнулась она и отставила фотоаппарат на уже чистую от пыли тумбочку, а фотографию положила изображением вниз, чтобы не попортить плёнку от дневного света.
— Тогда напомни купить еще картриджей, потому что тех трёх штук в коробке тебе явно не хватит, — продолжая уборку, сказал Айзек.
Лукреция постояла ещё мгновение, наблюдая, как в воздухе
опускается на место последняя книга. Затем, с глубоким вдохом, словно ныряя в ледяную воду, она развернулась и направилась в кухню. Дверной проём казался порталом в зону повышенной опасности.
В кухне её охватила тихая паника. "С чего, чёрт возьми, вообще начинают?" — пронеслось у неё в голове. Она начала открывать шкафчики один за другим: посуда, кастрюли, банки с крупами и специями, половина из которых, похоже, были куплены ещё во времена его прабабушки. Ни намёка на спасительную книгу с рецептами, заляпанную жиром тетрадку, ничего.
— Идиотка, — сквозь зубы процедила она, роясь в ящике со столовыми приборами. — Надо было просто признаться и сказать: "Айзек, я могу поджарить человеку мозги силой мысли, но не умею взбивать яйца". Гениально, Лукреция. Просто гениально.
Отчаявшись, она присела на корточки перед нижним шкафчиком. Там, в глубине, её взгляд уловил что-то белое и бумажное. Она вытащила потрёпанную пачку муки, покрытую слоем пыли, будто её засунули туда и благополучно забыли. На обороте, рядом с маркировкой, мелким шрифтом был напечатан рецепт: "Классический рецепт блинчиков с ягодным джемом".
— Ну, это уже что-то, — пробубнила она, сканируя строчки. — Блинчики... Вроде бы не сложно. Просто всё смешать и вылить на сковородку. Надеюсь, справлюсь.
В верхнем шкафу она откопала старую эмалированную миску, потрёпанный венчик и сковородку с толстым дном. Начало было положено. Потом, сверяясь с рецептом, она выстроила на столе нужные ингредиенты: яйца, молоко, сахар, соль, разрыхлитель и муку.
— Так, два яйца, — диктовала она себе под нос, разбивая их о край миски. Скорлупа, щедрой горстью, упала внутрь. — Чёрт!
Лукреция отложила второе яйцо в сторону и попыталась выловить скорлупки пальцами, но они ускользали, растворяясь в белковой слизи. После трёх бесплодных попыток она махнула рукой. "Считай, дополнительный кальций", — решила она, разбивая второе яйцо уже с меньшим энтузиазмом, но с тем же результатом.
Она схватила венчик и принялась взбивать. Масса не хотела становиться однородной, разлетаясь липкими брызгами по столу и её свитеру. Одна капля приземлилась ей на щёку, и Лукреция смахнула её тыльной стороной ладони, оставив белую дорожку.
— Дальше, — она снова сверилась с рецептом на упаковке, — добавить молоко, сахар и соль.
Она долила молока, создав в миске уже нечто, отдалённо напоминающее подобие теста. С сахаром не церемонилась — насыпала щедрую горку, от которой в её воображении нарисовался Айзек, поднимающий бровь и произносящий что-то о суточной норме глюкозы. Щепотка соли полетела следом, и она принялась взбивать всё венчиком. Теперь это была жидкая солнечная лужа с плавающими островками недоразмешанного белка.
"Постепенно добавляйте муку в смесь маленькими порциями, постоянно перемешивая", — глаза снова метнулись к коробке. Она насыпала муки, разрыхлителя и снова месила. Тесто стало густым и комковатым, больше похожим на клей. Она хмурилась, добавила ещё молока. Теперь оно стало жидким и водянистым. Она добавила ещё муки. Казалось, процесс балансирования между жидким и густым мог длиться вечно.
В конце концов, она сдалась и поставила сковородку на огонь, налив туда масла, которое удивительно быстро нагрелось и начало пузыриться, выстреливая мелкими каплями. Лу отпрыгнула, держа миску с тестом на почтительном расстоянии. Одна капля приземлилась на тыльную сторону её ладони, заставив её аж подпрыгнуть. "Так и должно быть, наверное", — убедила она себя.
Она зачерпнула полный половник своего сомнительного творения и вылила содержимое на сковородку. Тесто начало пузыриться по краям, но в центре оставалось сырым островком. Лу взяла лопатку и подсунула под край — блинчик порвался, обнажив сырую середину и подгорелый низ. Она скомкала и сбросила на тарелку это бесформенное месиво, обожжённое с одной стороны.
Лукреция попробовала снова, в этот раз налив меньше теста. Снова шипение, снова рваные края. Третий блинчик, казалось, подавал надежды. Он мучительно зарумянился с одной стороны, и Лукреция, затаив дыхание, подсунула лопатку. Всё было почти идеально. Блинчик, с неохотным шуршанием, оторвался от дна, перевернулся в воздухе... и упал обратно точно на то же место, но сложившись пополам. Она повторила движение, и он уже превратился в промасленный рулет, украшенный парой прилипших к нему ошмётков от предыдущих попыток.
Она стояла, уперев руки в боки, смотря на эту маленькую катастрофу. На столе — лужи масла, рассыпанная мука и разбитое яйцо, которое она не заметила. На тарелке — три уродливых, обгорелых комка. Запах гари висел в воздухе плотной пеленой.
Тишину кухонного апокалипсиса нарушил едва уловимый скрип половицы в дверном проёме. Лукреция, всё ещё стоявшая в ступоре перед своими кулинарными "трофеями", вздрогнула, медленно оборачиваясь.
Она даже не успела полностью развернуться, как вдруг её глаза ослепила яркая вспышка, а через секунду послышался звук выезжающего снимка. Айзек стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, а в руках держал камеру, которая запечатлела испуганное лицо Лукреции, перепачканное мукой, и весь бардак на кухне. Он ловко выхватил фотографию и положил её вместе с камерой на верхний ящик.
Лукреция хотела возразить и вот уже открыла рот, но Айзек её опередил:
— Сама ведь говорила, что любишь, когда фотографии живые, — его взгляд скользнул по заляпанному мукой столу, по дымящейся сковороде, по тарелке с тремя неудавшимися кулинарными шедеврами, и, наконец, уставился на её лицо.— Может, тебе всё-таки требуется помощь? — улыбнулся он.
— У меня всё под контролем! Не мешай! — Лу моментально бросилась к нему, пытаясь заслонить собой сковородку и тарелку с "блинчиками".
— Уверена? По-моему, этот несчастный блинчик сейчас так обуглится, что будет похожим на полено из камина, — Айзек даже с места не сдвинулся. Он лишь слегка приподнял подбородок, используя преимущество в росте, чтобы заглянуть за её плечо.
Лукреция обернулась, следуя его взгляду. Из сковородки, которую она в панике забыла снять с конфорки, уже валил едкий дымок, а внутри лежало нечто чёрное и бесформенное. Она вскрикнула и бросилась к плите, пытаясь спасти то, что уже не подлежало спасению. Она судорожно потянулась к ручке крана, чтобы залить это безобразие водой, но в последний момент сообразила, что это плохая идея, и просто швырнула сковородку в раковину, где она с грохотом встретилась с железной поверхностью. Айзек тем временем спокойно подошёл к окну и распахнул его. Морозный воздух ворвался в кухню, смешиваясь с запахом гари.
Она выкинула очередной чёрный комок в мусорное ведро под раковиной с таким выражением лица, словно хоронила свои надежды на кулинарное мастерство. Айзек подошёл к ней сзади, заглянув через плечо в ведро, потом на сковородку, потом опять на её перепачканное мукой лицо.
— Честно говоря, я думал, ты сдашься ещё после первого. Но ты молодец. Сожгла всё до конца.
— Это не смешно! — огрызнулась Лукреция, чувствуя, как жар от плиты перекочевал на её щёки. — Просто рецепт какой-то неправильный попался! — в качестве доказательства она схватила со стола полупустую коробку из-под муки и с силой ткнула ему в грудь.
Айзек пробежался глазами по рецепту, потом перевёл взгляд на плиту, где всё ещё горела конфорка, выставленная на максимум, которую она так и не выключила, и его брови поползли вверх.
— Именно поэтому ты решила жарить их на самом большом огне? — не дожидаясь ответа, который, он знал, будет оправдательным и несвязным, он поставил коробку на стол, затем подошёл к заляпанной миске, взял её и без тени сомнения отнёс к раковине. Затем Айзек открыл холодильник и начал доставать оттуда те же ингредиенты для блинчиков. Делал он это с такой привычной лёгкостью, будто каждый день этим занимался.
— Кстати, я не говорил, что прекрасно готовлю? — бросил он через плечо, мельком взглянув на её ошарашенное лицо. И снова эта ухмылка, смягчающая всё. Он взял чистую миску и разбил в неё яйца одним точным ударом, без единой скорлупки. — А ты, — продолжил он, взбивая яйца венчиком, — действительно ужасная лгунья, — он наклонился и чмокнул её в макушку. — Но соглашусь, за этим было забавно наблюдать.
Лукреция, всё ещё кипящая от обиды, но уже больше от стыда, схватила со стола грязную тряпку и легонько шлёпнула его по спине.
— То есть, — её голос слегка задрожал от нахлынувших эмоций, — ты позволил убить целый час на эти пытки, и наблюдал, как я извожу полпачки муки и всю свою нервную систему, чтобы сейчас встать и приготовить всё заново за пять минут?
— Ну, я же говорю, что это было забавно, — парировал он, уже добавляя в миску муку, соль и сахар в идеальных пропорциях, которые он, казалось, знал наизусть. Тесто под его руками становилось гладким и однородным, идеальной консистенции.
— Мы могли уже давно позавтракать, — Лукреция прислонилась к столу, сложив руки.
Айзек перевёл глаза на часы на стене: стрелки показывали без четверти четыре.
— Ты имела в виду пообедать? — уточнил он, наливая ровный круг теста на теперь уже правильно разогретую сковородку.
— Не важно! — махнула она рукой.
— Ну, ты же сама предложила свою кандидатуру, — напомнил он, ловко переворачивая блинчик одним плавным движением запястья. Золотисто-коричневая сторона была идеальной. — Не злись, скоро всё будет готово. А ты пока можешь сделать то, что у тебя прекрасно получается. Завари чаю.
Он кивнул в сторону зеленой жестяной банки. Лу закатила глаза, но послушно поставила чайник и принялась искать чашки. Пока вода закипала, она стояла, облокотившись о столешницу, и смотрела, как Айзек ловким движением лопатки подбрасывает блинчик в воздух. Он перевернулся один раз, поймал отблеск света, и приземлился обратно на сковородку уже румяной стороной. Это было гипнотизирующее зрелище. Лёгкость, с которой он справлялся с тем, что для неё стало квестом, вызывала странное умиротворение. Она на секунду позволила себе помечтать: вот было бы так всегда. Эта кухня, он мается у плиты, а она готовит чай. Мечта была такой простой и такой невозможной, что от неё в груди жалобно заныло.
Лу заварила чай, пока Айзек раскладывал готовые блинчики по тарелкам, смазывая их черничным джемом и шоколадной пастой.
Они перенесли трапезу в гостиную. Лукреция несла две чашки, от которых поднимался густой пар, а Айзек — две тарелки, на которых золотистые блинчики лежали, как произведения искусства. Они плюхнулись на диван и поставили еду на низкий столик перед ним.
Лукреция взяла свою тарелку, отломила вилкой кусочек и поднесла ко рту. Вкус был потрясающим: тёплый, нежный блинчик, сладость джема и горьковатость шоколада. Она закатила глаза, издав невольный, почти стонущий звук удовольствия.
— Вау... Это очень вкусно.
Айзек, уже приступивший к своей порции более сдержанно, лишь кивнул, прожевывая.
— Наверняка твои кулинарные шедевры были не хуже, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Но увы, сегодня мы их не попробуем.
— Не начинай, — Лу даже не взглянула на него, просто ткнула его локтем в бок, не прерываясь от еды. Он слегка качнулся, сдерживая улыбку, и продолжил есть, наблюдая, как она с наслаждением поглощает блинчики.
Они ели в тишине, прерываемой лишь звоном вилок о фарфор и её тихими вздохами удовольствия. Потом заговорили ни о чём. Они перебрасывались фразами, подкалывали друг друга, и каждый такой укол был обёрнут в вату нежности, которую они теперь позволяли себе не скрывать.
Когда последний кусочек исчез, а чай был допит до дна, Лукреция поставила пустую тарелку на край столика. Она потянулась, кошачьим жестом выгнув спину, и без лишних слов опустила голову ему на грудь, устроившись на диване. Айзек не протестовал, и его рука автоматически обняла её плечи, а пальцы по привычке начали перебирать её волосы.
За окном уже давно стемнело, синий зимний сумрак сменился чёрным бархатом ночи, в котором редкие уличные фонари рисовали жёлтые круги. Лу лежала, слушая ровное биение его механического сердца сквозь ткань свитера. Её взгляд блуждал по комнате, выхватывая детали в свете ёлочной гирлянды: тень от вазы на полке, узор на потолке от ажурного плафона, пыльную паутину в углу у лестницы. Она хотела запомнить всё, каждый скол на плинтусе, каждую трещинку на потолке. Потому что спустя буквально полторы недели они снова вернутся в привычную учебную рутину, и она сможет возвращаться к этим моментам лишь в памяти.
Потом её внимание привлекла небольшая полка в углу, рядом с телевизором. На ней, в разноцветных коробочках, аккуратно стояли видеокассеты. Она резко поднялась, выскользнув из-под его руки. Его пальцы на мгновение задержались в воздухе, словно не понимая, куда девать себя.
— Эй, — пробурчал он, но она уже была на полу, присев на колени перед полкой.
Лукреция перебирала коробки: "Терминатор", "Назад в будущее", какая-то документалка про космос. И тут... её пальцы наткнулись на знакомую обложку: чёрно-белое фото, а на нём — элегантная девушка в чёрном вечернем платье, огромных очках и с длинной мундштучной сигаретой в руке.
Она замерла, пытаясь вспомнить, где её видела. И тогда её осенило: вечер кино, на который они ходили вместе с Мортишей и Гомесом около месяца назад. Они с Айзеком тогда успешно сбежали с показа где-то на середине, так и не узнав, чем всё закончилось для Холли Голайтли.
— Айзек, смотри! Это же тот фильм, что мы так и не досмотрели! — она резко повернулась, разворачивая обложку кассеты к нему. Глаза горели, как у ребёнка, нашедшего спрятанный подарок.
— "Завтрак у Тиффани"? — он приподнялся на локте и слегка прищурился. — Я и не знал, что она у нас есть. Наверное, мамина.
— Давай посмотрим! Мне интересно узнать, чем всё закончилось.
Айзек сел, потирая затылок. Его взгляд скользнул по комнате.
— Видеомагнитофон должен быть на чердаке, но я не помню, работает ли он. Лет пять, наверное, не включали.
— Не работает? В доме Айзека Найта? Я тебе не верю, — Лу вскинула бровь и широко улыбнулась. Она схватила его за руку и потащила за собой к лестнице на чердак. Айзек позволил себя увлечь, и его протесты были чисто формальными, сопровождаемыми ворчанием, которое тут же тонуло в её решительном энтузиазме.
Пять минут они, чихая от пыли, рылись среди коробок со старыми игрушками, книгами и рождественскими украшениями на чердаке. Наконец Айзек вытащил откуда-то из глубины громоздкий ящик видеомагнитофона "Панасоник".
— Вот оно, чудо инженерной мысли восьмидесятых, — пробормотал он, спускаясь вниз, под её восторженным взглядом.
Он протёр аппарат тряпкой от пыли и подключил к маленькому, тоже древнему телевизору в углу гостиной. На панели магнитофона загорелась зелёная лампочка, а потом раздалось мягкое жужжание.
— Вот видишь, — торжествующе сказала Лукреция, вставляя кассету, — я была права, всё работает.
Она снова потащила его к дивану. На этот раз они устроились по-домашнему: Лу устроилась полулёжа, прислонившись спиной к его боку, а он обнял её, и его руки скрестились у неё на животе. Она положила свои ладони поверх его и начала хаотично поглаживать большими пальцами его костяшки.
На экране заиграла уже знакомая мелодия "Moon River". Они немного перемотали и начали досматривать с того самого места, на котором остановились: как Холли, сбегает из своей квартиры через окно ванной, и проводит вечер в компании Пола.
— Она же абсолютно безрассудная, — прошептала Лукреция, следя за действием.
— Социопатические тенденции, компенсируемые инфантильным восприятием реальности, — глухо отозвался Айзек у неё над ухом.
— Ты всё портишь, — фыркнула она, но прижалась к нему сильнее.
Они смотрели, изредка обмениваясь комментариями. Лу смеялась над выходками Холли, Айзек сухо анализировал логику (или её отсутствие) в поступках персонажей. Но по мере того, как фильм близился к финалу, к той душещипательной сцене под осенним дождём в Нью-Йорке, где Холли, промокшая до нитки, в слезах, ищет в грязном переулке своего безымянного кота, в комнате наступила тишина. Шутки смолкли, осталось только мерцание экрана, отбрасывающее синеватые блики на их лица, и их синхронное, чуть замедлившееся дыхание.
Дыхание Айзека стало ровнее, а его пальцы перестали лежать неподвижно, и он начал медленно водить большим пальцем по её руке, маленькими кругами.
И когда Холли наконец нашла кота и прижала к промокшему плащу, а потом обернулась к Полу, и они стояли под ливнем, целуясь, пока "Moon River" звучала снова, Лукреция заметила, как по её щеке скатывается предательски тёплая слезинка. Она даже не сразу поняла, отчего. От фильма? От этой тёплой тяжести на плече? От всей этой хрупкой, украденной у реальности идеальности момента?
Она быстро смахнула её, надеясь, что Айзек не заметил. Но его рука поднялась, и его тёплые, немного шершавые пальцы осторожно провели по её щеке, собирая влагу. Он ничего не сказал, просто притянул её ближе, так что её затылок упёрся в его плечо. На экране пошли титры, а жужжание магнитофона стало громче в тишине комнаты.
Лу закрыла глаза. Звук его сердца, тиканье часов на стене, далёкий гул котла в подвале — всё это слилось в один убаюкивающий гул. Она больше не пыталась запомнить детали. Она просто была здесь, с ним. Время в доме Найтов застыло в этом мгновении, и ей этого было более чем достаточно.