Рождество
Академия Невермор, обычно кипящая мрачной энергией сотен студентов, замерла в глубоком оцепенении. Каникулы опустошили коридоры, превратив замок в безжизненную гробницу. Лукреция была одной из немногих, кого оставили в этом ледяном царстве на четыре долгие недели, и одиночество давило на её плечи тяжелым грузом.
Она сидела в своей комнате, ставшей непривычно просторной и пустой без присутствия Мортиши. Пространство, которое они делили, теперь казалось чужеродным. Её окружали баррикады из учебников: латинские манускрипты с потрёпанными углами, трактаты по архаичной алхимии, разложенные на полу веером, пособия по энергосдерживанию, заложенные десятками самодельных закладок из обрывков бумаги. Они лежали хаотичными стопками, подобно надгробиям на кладбище её прежней академической репутации.
Край её стола был заставлен целым сборищем пустых чашек. На дне каждой был тёмно-коричневый осадок от чёрного чая, кристаллизовавшийся сахар, прилипший к стенкам и смятые бумажные пакетики с обрывками ниток. Между стопками книг и листами исписанной бумаги валялись крошки шоколадного печенья, ведь это было единственным, что помогало хоть как-то поднимать настроение. Она съедала по одной штуке, не отрываясь от текста, и мелкие тёмные крошечки рассыпались по формулам и конспектам.
Её дни теперь были разделены на два вида активности.
Начиная с утра, она вгрызалась в теорию, стараясь наверстать весь пропущенный материал за семестр. Кончик карандаша в её пальцах постоянно ломался, и она с раздражением трясла автоматическую точилку, пока стружка не сыпалась горкой на уже испачканный черновик. Глаза горели от напряжения, зрение расплывалось, и буквы в учебнике по магической ботанике начинали плясать и сливаться: "Aconitum lycoctonum... волчий аконит, свойства... антагонист...". Она зажмуривалась, с силой тёрла переносицу, оставляя на коже красное пятно, и бормотала себе под нос, отбивая ритм карандашом по краю стола: "А-ко-ни-тум... антагонист нервно-паралитическим ядам... нет, просто паралитическим... чёрт".
Память совершенно отказывалась служить, а термины и даты выскальзывали из её сознания ровно в тот же миг, как глаза перепрыгивали на новую строчку. Она стискивала челюсти до хруста, а её нижняя губа, которую она в моменты сосредоточения неосознанно покусывала, уже была покрыта мелкими засохшими корочками и иногда кровоточила, оставляя на языке металлический привкус. Она вскакивала, начинала похаживать по комнате, заложив руки за спину, и нараспев повторяла список компонентов, но через пять минут снова садилась, хваталась за волосы и тихо ругалась: "Идиотка, почему ты не можешь ничего запомнить... давай же".
Пальцы её левой руки, будто жившие отдельно от всего тела, выстукивали нервную дробь по обложке тетради — то быструю, то замедляющуюся, в такт её отчаянным попыткам собрать мысли в кучу. Иногда она замирала, уставившись в одну точку на стене, где трещина в штукатурке образовывала подобие карты неизвестного континента, и просто сидела так минутами, в ступоре усталости и бессилия, пока резкий звук падения снежной глыбы с крыши за окном не заставлял её вздрогнуть и снова погрузиться в пучину формул.
За окном беззвучно падал густой снег, окончательно замуровывая её в этой холодной темнице. Свет за день менялся от серого и плоского утром до синеватого и призрачного в сумерках, а она даже не всегда замечала этот переход, включая настольную лампу, когда комната уже тонула во мраке.
Но с наступлением ночи, когда и без того пустая академия погружалась в абсолютную тишину, начинался её второй, тайный урок. Учебники по алхимии отодвигались в сторону, обнажая потрёпанный, взятый в библиотеке учебник по основам электрокинеза. Он был простым, почти примитивным, но она перечитывала одни и те же параграфы снова и снова, вглядываясь в схемы движения заряда, как в священные тексты.
Потом она снимала браслет, клала его на тумбочку рядом с кроватью и училась "дышать" током — так она это называла про себя.
Она садилась на пол посреди комнаты, поджав ноги, и закрывала глаза. Сначала ничего чувствовала, кроме гула в ушах и собственного неровного дыхания. Потом, если удавалось унять внутреннюю бурю, появлялось слабое жужжание где-то в костях и едва уловимая статическая рябь под кожей. Она протягивала руку, и кончики пальцев начинали дрожать. На ладонь она клала небольшую металлическую пуговицу, снятую со старого пальто.
Задача была проста: согреть её. Не расплавить, не зарядить до искры, а просто передать ей крошечную порцию энергии, чтобы металл изменил температуру буквально на градус или на полградуса. Она медленно вдыхала, представляя, как это "электрическое дыхание" спускается по руке, тонкой нитью, выдыхала и пыталась направить эту нить в пуговицу.
Чаще всего ничего не происходило. Иногда раздавался резкий щелчок, от которого она вздрагивала, а на пуговице появлялась крошечная чёрная точка-ожог, и по комнате пробегал запах озона.
Но были и другие моменты. Когда концентрация достигала пика и весь мир сжимался до точки под её пальцами, пуговица вдруг становилась не теплее, а будто бы исчезала из восприятия, а потом возвращалась, но уже другой — её поверхность отдавала едва уловимым сухим теплом. В такие секунды уголки её глаз смягчались, а постоянно сведённые в напряжённый узел плечи опускались на пару миллиметров вниз.
Потом она выдыхала, открывала глаза, и сладкая усталость тут же накатывала на неё лавиной. Она могла просто сидеть так, обхватив колени, глядя в темноту и слушая, как завывает ветер. Её рука тянулась к чашке с остывшим чаем, она делала глоток, морщилась, и пальцы снова находили шов на её домашних штанах, начиная теребить его. Это был её успокаивающий жест.
И так день за днём: баррикады из книг, крошки печенья, сломанные карандаши и тихая война с невидимой силой в собственных жилах. Две битвы на одном поле, и проиграть она не могла ни в одной. Потому что цена поражения была теперь двойной: позорное отчисление и бесконтрольный хаос, который мог проснуться в любой момент и на этот раз, возможно, уже не ограничиться одной пуговицей.
Её единственной связью с внешним миром были письма от Мортиши. Они приходили каждые два-три дня, сложенные в аккуратные конверты из плотной чёрной бумаги. Лукреция оставляла их на комоде, рядом с пустыми чашками, и открывала не сразу, а выдерживала паузу, создавая маленький ритуал, растягивающий скудное удовольствие.
Близняшка, в своём неподражаемом стиле, описывала идеальный, мрачный беспорядок их каникул в поместье Аддамс. "Гомес сегодня устроил дуэль на старых шпагах в восточном крыле поместья. Я, конечно же, победила, но он умудрился зацепить портрет прабабушки Эсмеральды, и теперь у неё вместо левого глаза зияет дыра. Отец Гомеса сказал, что это добавило ей загадочности, и велел не заклеивать."
Лукреция читала их, сидя на подоконнике, поджав ноги, и на её губах иногда появлялась короткая улыбка. Она проводила пальцем по чернильным буквам, будто пытаясь ощутить то тепло и тот легкий хаос, которые источали эти строки. Потом складывала письма обратно в конверты и аккуратно убирала их в верхний ящик тумбочки. Эти клочки бумаги были чем-то вроде глотка воздуха и напоминанием, что где-то там продолжается жизнь.
Пока Лукреция оставалась в Неверморе, Айзек, как и следовало ожидать, полностью исчез. Не было ни записок, подсунутых под дверь, ни случайных встреч у библиотечных стеллажей, ни даже отдалённого звука его шагов в коридоре. Он просто растворился.
Его отсутствие она чувствовала как серию мелких, назойливых сбоев в привычном ритме дня. Например, она ловила себя на том, что по вечерам, когда усталость от занятий туманила мозг, её рука сама тянулась к блокноту, чтобы записать какую-нибудь дикую идею, и замирала в воздухе. Потому что делиться этим было не с кем. Или, когда в тишине её комнаты раздавался отдалённый гул, вероятно, из котельной, она на секунду замирала, слушая, не похож ли этот звук на жужжание аппаратуры в его лаборатории. Но это было лишь эхо старого здания.
Иногда, засыпая, она упиралась взглядом в тёмный потолок и мысленно проигрывала их последний разговор в коридоре. Не его слова, а его позу: скрещенные на груди руки, взгляд, упёршийся куда-то мимо неё, жёсткая линия сжатых губ. Она не знала, что это было: глубокая обида, решение дать ей пространство, или просто его манера — отступить и переварить всё в полном одиночестве. Но какой бы ни была причина, результат был один: внутри неё была пустота, которую не заполняли даже письма Мортиши.
А в лаборатории в башне Яго, Айзек Найт заполнял внутреннюю тишину работой. Его дни теперь строились по жёсткому, им же самим установленному графику. Он просыпался до рассвета и большую часть дня проводил в лаборатории, погрузившись в новый проект "модификацию старого спектрометра", который требовал кропотливой работы. Это было идеально и не оставляло места дурным мыслям.
Он сидел за столом, сгорбившись под светом мощной лампы и паял микросхемы, не отрываясь, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Тогда он откидывался на спинку стула, снимал защитные очки и тёр пальцами глаза, оставляя красные отметины вокруг. Его взгляд в такие моменты становился пустым, и он смотрел вовсе не на свои схемы, а в тёмный угол лаборатории, где стояло старое кожаное кресло, в котором теперь никто не сидел.
Его привычки стали ещё более ритуализированными. Он мог по двадцать раз проверять одни и те же чертежи или раскладывал инструменты перед собой строго в определённом порядке: отвёртки — по размеру, пинцеты — слева, паяльник — справа. Если что-то нарушало этот порядок, он бесился и немедленно всё поправлял. Это был его способ контролировать хаос, который бушевал не снаружи, а внутри.
По ночам, когда работа наконец иссякала, а мозг отказывался фокусироваться на деталях, его настигало то, от чего он бежал весь день. Он стоял у окна, глядя на тёмные очертания спящей академии, и его пальцы начинали нервно барабанить по подоконнику. Он думал не о словах, сказанных в гневе, а о практических последствиях. О браслете — выдержит ли он, если её сила вырвется снова? О её уроках с Гомесом — эффективны ли его методы и помогают ли они ей с контролем? Он прокручивал в голове десятки вероятных сценариев, искал слабые места и строил логические цепочки. Но каждая цепочка в конце концов упиралась в тупик — в отсутствие данных. В её отсутствие.
Он не писал ей записок, не пытался встретиться. Она сделала свой выбор и обозначила границы. Нарушить их значило внести ещё больше неопределённости. А неопределённость была врагом. Так что он просто работал и глубже уходил в мир, где всё подчинялось законам, которые можно было вычислить и предсказать. И если его пальцы иногда сжимались в кулак так, что белели костяшки, когда случайный звук из коридора напоминал её шаги, то он просто делал глубокий вдох, брал в руки паяльник и снова склонялся над столом, пытаясь припаять к реальности хоть какую-то ясность.
Вторая неделя каникул растянулась в бесконечную, монотонную пытку. Лукреция оттачивала контроль над своей силой, обретая над ней постепенную власть. В её комнате скопилась целая коллекция маленьких побед: пуговица, нагретая ровно до температуры тела, монетка, левитировавшая три полных секунды, и статическое поле, удерживавшее пушинку в воздухе, как в невидимой ловушке. Но чем прочнее становилась её хватка над электричеством, тем острее ощущалась внутренняя трещина. Тишина между успехами гудела на той частоте, где раньше звучал его голос, поправлявший её или предлагавший неожиданное решение.
После очередной четырёхчасовой сессии с конспектами, когда глаза слипались от усталости, а в висках пульсировала тупая боль, она поняла, что больше не может сидеть в четырёх стенах. Тело требовало движения, а разум — хоть какого-то изменения декораций. И под этим предлогом она позволила себе то, о чём думала последние несколько дней.
Она шла по звеняще-пустым коридорам общежития Калибан Холл, на ходу поправляя манжету свитера и нервно теребя серебристую прядь волос. Хотелось его увидеть. Просто чтобы убедиться, что он реально существует, и что он не испарился и не растворился в холодном воздухе академии. Чтобы сломать эту гнетущую тишину, которая давила сильнее внешних обстоятельств.
Дверь в его комнату была приоткрыта, а лёгкий луч света падал из щели на тёмный пол. Она замерла на секунду, слыша оттуда ритмичное постукивание металла о дерево, или карандаша по столу. Потом, не дав себе передумать, она толкнула дверь.
Айзек сидел за столом, погружённый в работу. Он что-то выводил на большом листе ватмана. На столе, рядом с линейкой и циркулем, стояла кружка с тёмной жидкостью — холодный чай или кофе без сахара. Он не обернулся на скрип двери, но его рука на мгновение замерла. Он узнал её шаги ещё в начале коридора.
— Фрамп, — Айзек всё ещё не поднял взгляда, продолжая водить карандашом по бумаге, выводя чёткую линию.
— Привет. Вижу, твоя тяга к самоизоляции достигла своего апогея.
— Я занят, — ответил Айзек, всё ещё не отрываясь от работы. Он потянулся левой рукой к кружке, сделал глоток и поставил её назад ровно на то же кольцо, оставшееся от предыдущего раза.
Лукреция, прислонившись к дверному косяку, почувствовала, как нервозность внутри сменяется необоснованным раздражением. Она скрестила руки на груди, а пальцы впились в рукава свитера.
Он делает вид, что меня здесь нет.
Лукреция сделала шаг в комнату, а её взгляд скользнул по полкам и аккуратно сложенным на стуле вещам. Всё было на своих местах. Слишком на своих местах.
— Я почти всё сдала, — сказала она, останавливаясь в паре шагов от стола. — Продралась сквозь все эти скучные трактаты по алхимии. Нашла там, кстати, пять логических нестыковок.
Айзек наконец оторвался от чертежа. Но не чтобы посмотреть на неё. Он взял ластик, аккуратно стёр крошечный штрих и сдул серую пыль с бумаги.
— Рад за тебя, — он снова взял карандаш. — Вижу, твой перфекционизм всё так же не позволяет тебе принимать поражения.
Лукреция стиснула зубы, наблюдая за его отстранённым спокойствием. Его безразличие было более горьким оскорблением, чем любая ругань. Она резким движением стянула с запястья браслет. Из её ладони вырвался короткий, сконцентрированный разряд голубоватого света. Он ударил точно в центр листа, над которым склонился Айзек, оставив после себя аккуратное, дымящееся отверстие с обугленными краями.
Айзек мгновенно отпрянул от стола, а его стул громко заскрипел по деревянному полу. Он выпрямился, и его карие глаза раздражённо впились в неё, полные нескрываемого шока.
— Что, чёрт возьми, ты...
— Ну вот, — перебила его Лукреция. — Теперь ты обратил на меня внимание.
Айзек замер, его грудь тяжело вздымалась. Он перевёл взгляд с дымящегося следа на бумаге на её лицо, а потом на её открытую ладонь, где лежал браслет. Гнев в его глазах стал затухать, замещаясь чем-то более сложным. Он медленно выдохнул, провёл рукой по лицу, смахивая невидимую усталость.
— Почему ты остался здесь? — спросила она тише, замечая, как напряжение покидает его тело.
Он не ответил сразу. Наклонился, поднял циркуль, положил его точно на прежнее место. Потом сел на стул и отодвинул испорченный чертёж в сторону. Его пальцы потянулись к кружке, но он передумал и просто положил руки на стол ладонями вниз.
— Я не люблю бывать дома. В это время года он особенно... пуст. Франсуаза уехала с Донованом, а я предпочёл остаться в академии.
— Я тоже не хочу возвращаться в особняк, — Лукреция медленно, будто боясь спугнуть их хрупкое перемирие, сократила дистанцию между ними и села на край его кровати, положив руки на колени.
— Я заметил, ты стала лучше контролировать свои способности, — Айзек перевёл взгляд на её запястье, а потом на дыру в чертеже. — Разряд был точечным. Ты тренировалась.
— Я стараюсь, — она подняла на него глаза, и в них мелькнул слабый, искренний огонёк, быстро погашенный привычной сдержанностью. — Но мне бы не помешала помощь в оттачивании навыков. Каникулы ведь такие длинные.
Он молчал несколько секунд, а его взгляд блуждал между её лицом и испорченной работой. Потом уголок его губ слегка дёрнулся в подобии сдержанной ухмылки. На его обычно непроницаемом лице появилась трещина, и сквозь неё на мгновение проглянуло что-то тёплое и родное.
Лукреция, пойманная этим редким зрелищем, почувствовала прилив нежности, смешанной с облегчением.
— Я была рада тебя видеть, — сказала она, проходя мимо стола. Её рука почти случайно легла на его руку, лежавшую на столешнице, от чего всё его тело вздрогнуло, будто по нему прошёл разряд.
Лукреция не стала задерживаться. Она вышла из комнаты, не оборачиваясь, оставив дверь приоткрытой. За её спиной осталась тишина, но теперь она была другой — не пустой и гнетущей, а наполненной гулом, который оставило после себя её присутствие, и памятью о том, как его рука содрогнулась под её прикосновением.
Айзек остался сидеть за столом, глядя на дверной проём. Он медленно разжал пальцы и посмотрел на ладонь, будто ожидая найти там физический след. Потом его взгляд упал на идеально круглую дыру, обведённую обугленным кольцом. Он провёл пальцем по шершавому краю, почувствовав тепло, всё ещё исходящее от бумаги. Потом отодвинул лист, взял чистый, и положил перед собой. Но карандаш в его руке оставался неподвижным. Он просто сидел, слушая, как в тишине комнаты медленно рассеивается запах гари и как его дыхание наконец выравнивается.
С того визита, напряжение, окружавшее Лукрецию, стало иной природы. Айзек не вторгался в её пространство, но незримая связь была восстановлена. Они заключили молчаливый договор о помощи и о том, что они всё ещё существуют друг для друга. Воздух между ними стал плотнее, предвещая что-то неизбежное. Следующая неделя каникул наступила, а вместе с ней — Сочельник.
Несмотря на то, что за воротами академии царила праздничная атмосфера, Невермор оставался непреклонно мрачным и отстранённым. Могучий замок, украшенный лишь снегом и тенями, не поддавался настроению Рождества.
Лукреция сидела на своей кровати, на коленях лежал её старый блокнот в кожаном переплете, в котором она любила рисовать время от времени, а рядом — два подарка, присланных почтой.
Первый был от Мортиши и Гомеса: объемный том, внутри которого оказались подробные чертежи готических пыточных механизмов, вперемешку с любящими заметками сестры. Под книгой лежала миниатюрная, идеально отполированная копия серебряного маятника — "Для лучшей концентрации", как гласила короткая записка, написанная почерком сестры.
Второй подарок, от матери, был обёрнут в черную дорогую бумагу, перевязанную лентой цвета крови. Внутри была платиновая заколка для волос, украшенная мельчайшими рубинами. Прилагалась записка, написанная идеально каллиграфическим почерком:
"Надеюсь, это поможет придать твоему облику хоть толику благородства, соответствующего нашей фамилии. Не позорь нас своей неуспеваемостью."
Лукреция презрительно отбросила заколку на стол. Она чувствовала, как тяжесть фамильного имени снова опускается ей на плечи.
Дверь в её комнату распахнулась с резким толчком, от которого задрожала стопка учебников на прикроватной тумбочке и слегка качнулся серебряный маятник, лежащий на открытой странице тяжёлого тома с готическими чертежами. Лукреция вздрогнула, оторвавшись от кожаного блокнота, который держала на коленях — в нём она только начала набрасывать схему нового рисунка.
В проёме, заслонив собой тусклый свет коридора, стоял Айзек. На нём не было привычного лабораторного халата, только тёмное шерстяное пальто, на которое налипла пара снежинок, уже начинавших таять. Волосы были слегка взъерошены ветром, а на щеках играл румянец от мороза. Он дышал чуть чаще обычного, будто шёл слишком быстро.
— У тебя пять минут на сборы. И никаких вопросов.
Лукреция медленно закрыла блокнот, положив его на колени. Её взгляд на миг скользнул к краю стола, где лежала платиновая заколка с рубинами, брошенная туда с таким презрением минуту назад. Потом вернулся к Айзеку. Брови её взлетели вверх.
— Что, чёрт возьми? Я готовлюсь к рождественскому затворничеству, не мешай мне, — она ткнула карандашом в блокнот, будто отмечая место, куда вернётся. Если вернётся.
Айзек переступил порог, и его взгляд совершил быстрый круг по комнате: задержался на открытой книге с мрачными иллюстрациями, на блестящей заколке, выглядевшей чужеродно среди простых вещей, на её лице, где ещё не успела исчезнуть тень от только что пережитого раздражения. Он сделал шаг вперёд, и его ботинок слегка задел край свитера, валявшегося на полу.
— Я не позволю тебе провести праздник в этой каменной коробке, обложившись старыми книгами и семейными травмами, — он наклонился, поднял с края кровати Мортиши тёмный шерстяной шарф, тот самый, в который она воткнётся лицом позже, если останется одна с этими подарками и их двойным посланием: "мы тебя понимаем" и "ты нас позоришь". Он бросил шарф ей на колени, прямо поверх блокнота.
Вдруг, внутри что-то щёлкнуло: почти радостный толчок адреналина, разрывающий эту петлю из фамильных ожиданий и одиночества. Лу прикусила внутреннюю сторону щеки, скрывая непрошеную улыбку, и кивнула.
Она вскочила, скинув блокнот на кровать. Пять минут превратились в водоворот быстрых и слегка неловких движений. Свитер, который Айзек задел, оказался на ней через мгновение, немного набекрень, а пальто и перчатки были торопливо вытащены из глубины шкафа. На секунду её взгляд упал на заколку — холодное платиновое изделие с кровавыми рубинами, символ всего, от чего она бежала. Она отвернулась.
Уже в дверях она схватила с тумбочки браслет и, не останавливаясь, нащёлкнула его на запястье поверх рукава.
Айзек, прислонившийся к стене, лишь кивнул, а его взгляд на мгновение вернулся к тому хаосу на кровати, который она оставляла. Потом развернулся, ведя её по пустому коридору прочь от этой комнаты, от этих подарков и от этого выбора между пониманием и долгом.
Двор академии, заваленный сугробами, синел в свете редких фонарей. Айзек уже спускался по расчищенной дорожке, не оглядываясь. Лукреция догнала его, подбирая шаг.
— Айзек, куда мы идём? — дыхание Лукреции выходило облачками пара, которые тут же растворялись в морозном воздухе.
Он не замедлил шага, только слегка повернул голову.
— В место, где нет учебников, — он споткнулся о незаметный бугорок снега, но не потерял равновесия, а только резче взмахнул рукой. — Я хочу, чтобы ты провела это Рождество не как наказанная ученица, а как...
— Как кто? — Лу подскочила, чтобы поравняться с ним, и теперь шла рядом, смотря на его профиль, освещённый жёлтым светом уличного фонаря. На его ресницах тоже блестели крошечные кристаллики льда.
Он на секунду замолчал, и его взгляд упёрся в дальний конец улицы, где огни городка мерцали редкими жёлтыми точками.
— Как человек, который заслуживает тепла и ощущения праздника.
Лукреция ничего не ответила. Просто шла рядом, слушая, как хрустит снег, и ощущая, как странное, тёплое чувство разливается у неё под рёбрами.
Они подошли к небольшому двухэтажному дому, затерянному в пригороде Джерико. Дом был не то чтобы заброшенным, но... будто спящим. С тёмными окнами и шапкой снега на крыше, он стоял в стороне от других, в конце заснеженной улочки, будто стесняясь своего одиночества. Лукреция остановилась, оглядывая его. В нём была какая-то трогательная, немного печальная аккуратность.
— Что это за место? — спросила она, пока Айзек рылся в кармане в поисках ключа.
— Это дом моей семьи, — ключ нашелся, большой и старомодный. — С тех пор, как... отец умер, он стоит пустой. Мы с Франсуазой обычно живём в Неверморе, а один я не люблю сюда приходить. Слишком много старых, неприятных воспоминаний, — он открыл ключом тяжёлую дверь, — но я решил, что нам обоим нужно подобие домашней атмосферы.
Айзек толкнул дверь, и они вошли в темноту, пахнущую холодом, старым деревом и лёгкой затхлостью закрытых помещений. Он щёлкнул выключателем, и загорелся небольшой бра у зеркала в прихожей, отбрасывая слабый свет на вешалку с парой забытых курток и на паркетный пол, покрытый тонким слоем пыли.
Лукреция стряхнула снег с ботинок и осторожно шагнула вглубь. Гостиная была просторной, в центре стоял большой диван, покрытый плотной тканью, а напротив был камин. Её взгляд сразу же притянула каминная полка. На ней, среди прочей забытой мелочёвки, стояли две фотографии в простых рамках. На одной — девочка лет трёх с пухлыми щеками и смеющимися глазами. На другой — мальчик, может, лет шести-семи. С тонкими, серьёзно сжатыми губами и угрюмым взглядом.
Лукреция не сдержала короткого смешка. Она обернулась к Айзеку, который снимал пальто и вешал его на вешалку.
— Боже, — сказала она, указывая на фото, — ты даже в детстве выглядел так, будто уже тогда пытался просчитать число "Пи" до миллионного знака.
Айзек бросил взгляд на фотографию, и слегка улыбнулся.
— Мой юный разум всегда стремился к порядку.
— И не говори, — фыркнула Лукреция, снимая своё пальто и накидывая его на спинку дивана. Она потерла руки, пытаясь согреть замёрзшие пальцы. — Здесь, кстати, холодно, как в склепе. Ты планируешь нас заморозить или у тебя есть план на такие случаи?
— План есть всегда, — сказал он, проходя мимо неё в сторону кладовки, скрытой в глубине коридора. — Но сначала чай.
Лукреция направилась на кухню, нащупывая в полумраке выключатель. Кухня оказалась маленькой, но чистой. Она открыла несколько шкафов, звякая посудой, пока не нашла чайник и две простые кружки: одну синюю, вторую — белую, с надтреснувшей ручкой. Чай, к её удивлению, нашёлся в жестяной банке на полке с крупами. Пока она возилась с чайником, наполняя его водой из крана, из гостиной донеслись странные звуки: лёгкий скрежет, шуршание и тихий стук.
Она выглянула, держа в руках банку с сахаром.
Айзек стоял посреди комнаты, его пальцы были слегка раздвинуты, а взгляд сосредоточен на пустом пространстве перед камином. Из темноты коридора, плывя по воздуху, выплыла небольшая искусственная ёлка. Она была не новой, местами облезлой, но идеально симметричной. За ней двигалась картонная коробка, из которой выбивалась серебристая мишура.
Лукреция замерла на пороге, заворожённо наблюдая. Айзек не делал резких движений, лишь слегка водил пальцами, будто дирижируя невидимым оркестром. Ёлка аккуратно опустилась на пол, а её ветви сами собой расправились, приняв правильную форму. Из коробки одна за другой начали выплывать украшения: стеклянные шары, гирлянда с маленькими лампочками и длинная серебристая мишура. Всё это парило в воздухе, а затем занимало своё место на ветках. Шар качался, находил идеальную точку баланса и замирал. Гирлянда обвивала ёлку по строгой спирали. Ни одного лишнего движения, ни одной ошибки. Это было одновременно самое странное и самое организованное украшение ёлки, которое она когда-либо видела.
Рождественское чудо в стиле Айзека Найта.
Чайник на плите затрещал, а потом засвистел. Лу вернулась на кухню, заварила чай, давая ему настояться, пока искала в холодильнике (пустом, кроме пачки старого масла и банки с чем-то неопознанным) хоть что-то съедобное. Не нашла. Вернулась в гостиную с двумя кружками, из которых поднимался густой пар.
Ёлка уже сияла. Тёплый свет гирлянды разгонял мрак, отбрасывая на стены и потолок прыгающие тени. Комната преобразилась, хоть она всё ещё пахла стариной и пылью, но теперь в этом запахе чувствовалось обещание уюта.
— Держи, — Лукреция протянула Айзеку синюю кружку. — Без сахара, как ты любишь.
— Спасибо, — он отпил глоток, даже не заметив, что чай ужасно горячий.
Лукреция присела на край дивана, грея ладони о горячую кружку.
— Я не помню, когда в последний раз сидела у настоящего камина, — сказала она, глядя на чёрную бездну, усыпанную сажей. — У нас в особняке камины есть, но их не топят. Матушка считает, что это пачкает воздух и вредит экологии.
Айзек сел рядом, но не вплотную, оставив между ними небольшое расстояние. Он поставил кружку на низкий столик перед диваном.
— Это крайне неэффективный способ отопления, — заметил он, следуя своей привычке комментировать всё с точки зрения практичности. — Большая часть тепла уходит в трубу. Но... — он сделал паузу, как бы неохотно признавая что-то, — это создаёт определённую атмосферу.
— Атмосферу, — повторила Лукреция, и её взгляд скользнул к коробке у камина, где лежали аккуратно сложенные поленья и хворост.
Идея возникла мгновенно, почти как рефлекс. Она поставила кружку и подошла к камину. Сняла браслет, положила его на каминную полку рядом с фотографиями. Потом взяла пару поленьев, уложила их на решётку, а сверху поместила тонкие ветки.
— Лукреция, — голос Айзека прозвучал с дивана с оттенком предостережения.
— Не начинай, — она не обернулась, присев на корточки. — Мне нужно практиковаться.
Она вытянула руку, развернув ладонь в сторону деревяшек. Закрыла глаза на секунду, отыскивая внутри то самое "электрическое дыхание". Кончики её пальцев слегка заныли, а потом затрепетали. Между кожей и сухим деревом вспыхнула крошечная белая искорка, больше похожая на искру от кремня. Они вспыхнули мгновенно, и через секунду живое пламя уже лизало поленья.
Лукреция отшатнулась, удовлетворённо выдохнув. Запах горящего дерева заполнил комнату, смешиваясь с запахом чая и пыли.
С дивана донёсся голос Айзека:
— Коэффициент полезного действия — по-прежнему близок к нулю. Но с эстетической точки зрения... вполне приемлемо.
Она обернулась и увидела, что он смотрит на огонь, и в его глазах, отражающих пламя, мелькает нечто похожее на одобрение. Нет, больше — на тихое восхищение.
Лукреция вернулась на диван и на этот раз села ближе. Тепло от огня начало расходиться по комнате, прогоняя остатки холода. Они сидели молча несколько минут, слушая, как потрескивают поленья. Лу крутила почти остывшую кружку в руках, потом поставила её на стол.
— А как так вышло, что дом пустует? — её голос прозвучал тихо, чтобы не разорвать тонкую пелену уюта. — Вы с Франсуазой постоянно в академии... Разве не должно было быть опекунов, или...?
Айзек отпил последний глоток чая и поставил пустую кружку рядом с её.
— Когда отец умер, официальным опекуном оформили нашу тётку, которой не было до нас никакого дела. Зато было дело до наследства, которым мы не могли распоряжаться до совершеннолетия, — он провёл пальцем по краю кружки, смахивая капельку чая, что вот-вот скатится на столик. — Потом, когда мне исполнилось восемнадцать, Вейл помог оформить опекунство над Франсуазой на меня.
— Но почему именно здесь не живёте? — Лукреция повернулась к нему, поджав под себя ноги. — Дом же... он ведь ваш. Всяко лучше комнаты в общежитии.
Айзек слегка пожал плечом, и его взгляд скользнул по теням в углах комнаты.
— Франсуаза иногда приходит сюда, поддерживает видимость порядка. Но я ощущаю себя здесь... странно, — он сделал паузу, подбирая слово. — И для одного человека это слишком много пространства. Может, когда-нибудь Франсуаза с Донованом захотят здесь поселиться. Дадут дому вторую жизнь.
Лукреция молча протянула руку и накрыла его ладонь, лежавшую на диване между ними.
— А мне здесь нравится, куда уютнее, чем в нашем мрачном фамильном склепе с позолотой, — её взгляд блуждал по комнате и остановился на лестнице, ведущей на второй этаж, на дверном косяке рядом с которой виднелась небольшая, но заметная вмятина. — Я даже могу представить, как семилетний Айзек Найт, весь в расчётах, с разбегу врезался в тот косяк лбом вперёд. Со всей своей серьёзностью.
Он повернул голову и посмотрел на вмятину.
— Во-первых, это не косяк, а дверная коробка. Во-вторых, — Айзек слегка фыркнул, — это дело рук моей сестры. Она подставила мне подножку, когда мы гонялись по коридору. Я летел добрых пару метров, — он поднял свободную руку и откинул со лба кудрявую прядь. Над левой бровью, у самого края линии роста волос, виднелся небольшой, белесый шрамик, похожий на запятую. — Остался шрам в память о детстве.
Лукреция наклонилась чуть ближе, чтобы разглядеть. Потом она откинулась назад, и на её губах расцвела тёплая улыбка.
— Значит, не всегда был паинькой, — прошептала она. — Соображал на лету, в прямом смысле.
Она сдвинулась ещё на полдюйма, пока её плечо не уперлось в его, и опустила голову ему на плечо. Он не отстранился, только его дыхание стало чуть глубже.
— Помню, в девять лет я пытался собрать будильник, который бы не просто звонил, — он говорил так тихо, что слова почти тонули в треске огня, — а материализовался над кроватью в небольшое облако, которое бы капало на лицо холодной водой. По моим расчётам, это был идеальный стимул для пробуждения.
— И что? Успешно? — рассмеялась Лукреция.
— Облако материализовалось над кроватью отца. В три часа ночи, — Айзек закрыл глаза на секунду. — Он был не в восторге от внезапного локального ливня в собственной спальне. Особенно от того, что вода оказалась слегка... электризованной.
— Господи, — Лукреция закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. — Ты с пелёнок был техногенной катастрофой. Ничего не меняется.
— Система работала безупречно, — парировал Айзек. — Проблема была в изначальной цели. И в недостаточной звукоизоляции комнаты.
В этой тишине, под треск поленьев, где-то в глубине памяти Лукреции отозвалось эхо другого огня, другого дома.
— Знаешь, самое счастливое Рождество было, когда мы с Мортишей были ещё совсем маленькие, наверное, лет в шесть-семь, — начала она, глядя на огонь. — Это было последнее, настоящее Рождество. Отец тогда... — она сделала паузу, а её пальцы сжали край свитера. — Он ещё был жив. И дом... он не был таким мрачным. Папа устроил нам целый квест. Спрятал подарки по всему особняку и оставлял загадки. Последней была загадка про старинный, запертый сундучок на чердаке. Мы его нашли, а он целый час рассказывал, что, возможно, там лежит голова королевы Марии-Антуанетты, или карта сокровищ капитана Кидда, или просто очень злой домовой, — её губы скривились в печальной улыбке. — В сундуке оказались наши семейные фотографии, собранные в большой альбом.
Она замолчала, дав воспоминанию растаять в тепле камина.
— А у тебя? — спросила она, наконец повернувшись к нему. — Были когда-нибудь... нормальные праздники?
Айзек какое-то время молчал, его взгляд был прикован к огню.
— Определение "нормальности" субъективно, — начал он на своей привычной ноте, но потом остановился, смягчив тон. — Отец пытался. Когда Франсуаза была маленькой, он ставил ёлку, украшал её вот этими шарами, — он кивнул в сторону сияющего дерева. — Но после его смерти... это стало бессмысленным ритуалом. Франсуазе нравилось, поэтому я продолжал. Но это было просто создание видимости.
— Спасибо тебе, — прошептала Лукреция. Её рука, лежавшая на подушке между ними, слегка шевельнулась, как будто хотела что-то сделать, но осталась на месте. — За то, что подарил мне немного... праздничного настроения.
Айзек не ответил сразу. Он медленно поднял свою руку и положил поверх её ладони.
— Я сделал это не ради праздника, Лукреция, — его голос стал глубже, лишившись всякой научной окраски. — Я сделал это потому, что не смог бы вынести мысли о том, что ты здесь одна. В этих каменных стенах, с твоими демонами и книгами, — он сделал паузу, а его большой палец непроизвольно провёл по её костяшкам. — Я не позволю тебе чувствовать себя одинокой. Никогда. Вне зависимости от того, в ссоре мы или нет.
Эти слова сорвали последние преграды в её душе, а разум, истощённый неделями затворничества и самоконтроля, наконец капитулировал. Она почувствовала, как внутри поднимается горячее чувство, похожее на предгрозовое напряжение, требующее разрядки. Требующее его.
Она, уступая внезапному порыву, резко наклонилась вперёд. Поцелуй был внезапным, как гром посреди ясного неба, полным невысказанной благодарности и накопившейся, почти болезненной жажды. Во рту — горьковатый привкус чая, вперемешку с капельками крови от её вечно покусанных и обветренных губ. Айзек, сначала шокированный этим вторжением, ответил мгновенно, словно она замкнула электрическую цепь, которую он так долго держал разомкнутой.
Его руки с нежностью легли на её талию, притягивая её к себе, сжимая в плотный, заземляющий круг. Она почувствовала уверенную тяжесть его тела и, теряя почву под ногами, запустила пальцы в его волосы, нарушая их идеальный беспорядок. В этот момент мир схлопнулся до них двоих: не было ни Невермора, ни Эстер, ни боли — только этот пульсирующий мир между их губами.
Их поцелуй углублялся, требуя большего, становясь молчаливой исповедью двух влюблённых душ. Айзек прижал её ближе, пытаясь стереть расстояние и заполнить пустоту последних недель. Её тело отвечало на его прикосновения незнакомым жаром, как ток, идущий по идеальному проводнику.
Его руки скользнули под её свитер, Лукреция ощутила, как кончики его пальцев слегка вибрируют от скрытой энергии, передавая ей тепло.
Он на мгновение отстранился, а их лбы коснулись друг друга. В его карих глазах не было ни расчета, ни логики, только чистая жажда и вопрос, на который не нужно было отвечать словами. Лукреция едва заметно кивнула.
Он медленно уложил её на мягкую ткань дивана, накрывая своим телом, которое было для неё и твёрдой опорой, и укрытием. Лукреция, полностью отдавшаяся потоку ощущений, отвечала на каждое его движение, находя в его уверенности тот самый якорь, которого ей так не хватало.
Его настойчивые поцелуи опускались на её кожу, словно он ставил печать на каждом сантиметре её тела, заявляя свои права на собственность, а она чувствовала, как электрический заряд, копившийся в ней неделями, наконец нашёл своё идеальное заземление в его уверенной энергии, которая принимала её бурю, не пытаясь её усмирить, а становясь её частью.
Когда их тела слились воедино, это было ошеломляющее, почти мистическое чувство завершённости. Словно две сложные, созданные друг для друга части вселенной наконец-то сошлись, и мироздание на мгновение обрело полную гармонию. Впервые Лукреция почувствовала, что её тьма не пугает его, а питает. Она впивалась пальцами в его плечи, ощущая идеальный баланс между его силой и нежностью. Айзек отдался её хаосу, и в этом акте была высшая форма его любви.
Позже они лежали под тёплым светом гирлянд, их дыхание выровнялось и слилось в единый, спокойный ритм. Его рука лежала на её спине, поглаживая кожу, и от этого её тело снова покрывалось приятными мурашками.
Это было заключение союза в самом сердце их одиночества, под светом старой сияющей ёлки. Они нашли в друг друге убежище от Невермора, от фамильных проклятий, от долга и от самих себя. И в этой тишине они были просто двумя душами, нашедшими, наконец, свой дом.