Смещение фокуса
Следующие две недели Лукреция прожила в странном, вырванном из времени коконе. Расписание академии, звонки с уроков, обязательные обеды в столовой — всё это стало фоновым шумом, едва различимым за постоянным гулом в её голове. Дни и вечера слились в единый поток, где мерой времени был не циферблат на часах, а нарастающее и стихающее жужжание энергии под кожей, сменяющееся сладкой усталостью.
Их комната превратилась в святилище сосредоточенного хаоса. Воздух в ней теперь постоянно пах лёгкой свежестью озона, смешанной с запахом старой бумаги и сушёных трав из коллекции Мортиши.
Гомес оказался учителем от бога. Он не объяснял теорию электрических цепей, как это делал Айзек — он говорил о чувствах.
— Забудь про контроль, как про смирительную рубашку, дорогая! — воскликнул он на четвертый день, когда Лукреция, стиснув зубы, пыталась удержать слабый разряд между двумя медными монетами. — Ты же не пытаешься контролировать биение своего сердца, правда? Ты ему доверяешь. Так и здесь. Энергия — это не дикий зверь. Это... твое второе сердце. Да, немного эксцентричное, с дурным характером, но — твоё. Так позволь же ему биться, прислушайся к его ритму.
Он сидел напротив нее на том самом восточном ковре, усеянном теперь не только осколками, но и причудливым зверинцем из припасённых предметов: металлических шариков, кусочков фольги и старого компаса. Его пальцы, обводящие медный шар, даже не касаясь его, оставляли на поверхности лёгкие следы статики.
— Видишь? Я не заставляю его, я лишь приглашаю его потанцевать, — он улыбался, и шар начинал лениво катиться по кругу, следуя за траекторией его ладони.
Лукреция пыталась повторять. Сидя со скрещенными ногами, с браслетом, лежащим рядом, она закрывала глаза и пыталась не направить силу, а найти ту самую точку спокойного жужжания, о которой говорил Гомес. Сначала ничего, кроме напряжённой тишины и нарастающего раздражения. Потом — срыв. Мерцание в пальцах, вспышка, и металлический шарик отлетал в сторону, ударяясь о ножку кровати.
— Опять! — она с досадой хлопала ладонью по колену. — Она просто исчезает в один момент, или наоборот — вырывается, как какая-то дурацкая хлопушка! Я не могу поймать этот чёртов ритм!
Мортиша, отложив в сторону книгу по магической ботанике, наблюдала за процессом:
— Исчезнуть может разве что твоё и без того сомнительное терпение, Лукреция. Сила никуда не девается. Она либо подчиняется тебе, либо ты позволяешь ей поглотить себя. Пока что ты предпочитаешь второе.
— Cara mia! — Гомес драматично взмахнул рукой. — Не рушь хрупкие мосты понимания! Она уже научилась не взрывать лампочки направо и налево! Сегодня шарик лишь откатился, а не оплавился в лужу! Это маленькая победа!
Мортиша видела, как всегда такая язвительная и закрытая Лукреция, сейчас сидит посреди комнаты, с взъерошенными от статики волосами и сосредоточенным, почти детским выражением лица. Видела, как её пальцы, лишь вчера оставлявшие на кровати следы опалины, сегодня всего лишь слабо пощёлкивали разрядами, не причиняя вреда окружающим. Это был хоть и мучительный, но все же прогресс.
Гомес, вопреки всему, ни разу не спросил "откуда". Ни о проклятии, ни о дополнительных дарах, ни о том, почему её сила пахла такой древней, необузданной яростью. Он видел проблему — неконтролируемый выход энергии — и предлагал решение.
В перерывах между подготовкой к экзаменам, Лукреция, вопреки его советам, всё же зарывалась в учебники. Она сидела за своим столом, вгрызаясь в схемы и формулы, пытаясь облечь хаотичные ощущения в логические цепочки. "Разность потенциалов... сопротивление среды... сила тока...". Слова танцевали перед глазами, но когда она пыталась применить их на практике, выходила ерунда. Теория трещала по швам, сталкиваясь с реальностью её дара, который, казалось, жил по своим, более древним и диким законам.
Однажды ночью, когда Мортиша уже спала, а Гомес давно удалился в свою комнату, Лукреция, не в силах уснуть, встала с кровати. Она босиком подошла к окну, за которым бушевала метель, и, глядя на летящий снег, подняла руку.
Она вспомнила его слова о "втором сердце" и закрыла глаза, отбросив учебники, формулы и страх. Просто прислушалась к гулу в собственных висках, к пульсации в кончиках пальцев и попробовала не управлять, а отпустить. Не искру, не вспышку, а просто... тепло.
Минуту не происходило ничего, потом — едва уловимое ощущение, будто по её указательному пальцу пробежала струйка тёплой воды. Она открыла глаза: крошечная снежинка, прилипшая на окно, испарилась, оставив после себя чистейший шестиугольный след. Ни капли воды, ни намёка на оплавление. Просто исчезновение.
Это было нечто совершенно новое для неё. Сердце вдруг екнуло от тревожного восторга. Она сделала это. Сама. Не идеально, не так, как в учебнике, но всё же сделала.
Именно в этот миг полной сосредоточенности, мир за стенами их комнаты окончательно перестал существовать. Мысли об уроках, однокурсниках, предстоящих экзаменах — всё это стало абстракцией. И, что самое пугающее, даже мысль об Айзеке отступила, затерялась в гуще более насущных задач. Он не появлялся, не приходил, даже не пытался передать ничего через Франсуазу или Гомеса. Тишина с его стороны была непонятной, но такой болезненной.
И Лукреция, поначалу ловившая себя на том, что вздрагивает от каждого шороха в коридоре в надежде увидеть его знакомый силуэт, постепенно перестала оглядываться. Её мир теперь вмещал в себя только три вещи: изнуряющие, но плодотворные уроки с Гомесом, молчаливое одобрение Мортиши и эту новую, безумно сложную связь с самой собой — с той частью, что всегда была врагом, а теперь понемногу становилась инструментом. Пусть неуклюжим, пусть опасным, но ведь её инструментом.
Она стала сильнее, всего на крошечную, почти невидимую крупицу. Но эта крупица весила больше, чем все её прошлые страхи. И ради неё можно было на время забыть обо всём остальном. Даже о нём.
Несколько дней спустя наступил последний день семестровых экзаменов. Лукреция сидела в классе мистера Хейза, а перед ней лежал тест по арканологии. Вопросы, которые ещё месяц назад она щёлкала как орехи, сейчас казались запутанными и чужими иероглифами, пляшущими перед глазами. Её разум, перегруженный за последнюю неделю схемами энергетических потоков и мысленными картами собственных нервных окончаний, отчаянно сопротивлялся. Пальцы, привыкшие к едва уловимому напряжению, были неуклюжи и дрожали, оставляя на бумаге корявые линии.
Она чувствовала глубокую рассеянность. Её мозг, приученный Гомесом к сложным танцам с энергией, отказывался втискиваться в скучные коридоры логики. Она совершала элементарные ошибки в области, которая всегда была её надменной гордостью. Карандаш в её руке, внезапно ставший тяжёлым и непослушным, сломался от слишком сильного нажима. Она с раздражением потерла ладонью лоб, оставив на коже серый след графита, и потянулась за запасным. Она перечёркивала свои ответы, лоб её был заполнен морщинами от бессилия, а виски ныли от умственной перегрузки, смешанной со стыдом.
Наконец, с чувством абсолютной неудачи и душевного опустошения, она встала. Подойдя к столу преподавателя, она, не глядя и не встречаясь с ним глазами, положила свою работу на стопку и вышла в коридор.
Она шла, почти не видя дороги, уткнувшись взглядом в узор каменной плитки под ногами, не замечая никого вокруг.
Прямо перед дверью в соседний класс она лоб в лоб столкнулась с Айзеком, который, судя по сумке через плечо и отсутствующему выражению лица, только что закончил сдавать свой экзамен.
— Осторожнее, Фрамп, — он стоял прямо перед Лукрецией, но казался бесконечно далёким. Его взгляд скользнул по ней и ушёл куда-то в пространство за её плечом, как в самые первые дни их знакомства.
— Айзек... привет, — Лу моргнула, медленно выныривая из кокона своих мрачных мыслей, и ощутила лёгкий толчок надежды, что вот сейчас всё наладится. — Как..? Ты уже сдал? — она попыталась улыбнуться, но получилась лишь неуверенная гримаса.
— Я заметил, ты целиком и полностью отдалась своим новым... урокам, — он перебил её, не дав договорить. — Надеюсь, эта новая "система обучения" стоила твоей успеваемости? Или ты просто решила, что учеба менее важна, чем умение щёлкать искрами? — он скрестил руки на груди, и этот обычно такой привычный жест сейчас казался оборонительным и холодным. Она его не узнавала.
По её спине, от копчика до затылка, прокатилась волна сначала жара, а потом леденящего холода.
— Я... не понимаю, о чём ты, — она нервно скрестила руки на груди, повторяя его жест.
— Понимаешь, — Айзек оттолкнулся плечом от косяка двери, и его поза стала откровенно высокомерной, той самой, которой он когда-то щеголял перед всеми. — Мне было крайне любопытно наблюдать, как ты настолько легко и стремительно отстранилась от всего, — его интонация снова вернула её в сентябрь, когда всё их общение состояло из едких колкостей и обидных фраз. — Это был наш секрет. Наша проблема. Но ты, видимо, посчитала, что твоим главным спасением будет не тот, кто прошёл с тобой через этот кошмар и помог скрыть его последствия, а кто-то более... "приятный" и менее сложный.
— Почему ты так говоришь? — дыхание перехватило, словно её ударили в солнечное сплетение. Его слова били без промаха в ту самую невысказанную вину, что грызла её все эти дни, когда она сознательно отодвигала мысли о нём.
Айзек не ответил, а лишь резко развернулся и пошел прочь по коридору, не оглядываясь.
Её настроение просто рухнуло, смешавшись с усталостью от проваленного экзамена и теперь этой непонятной отстранённостью. Жгучие слёзы обиды и полного бессилия навернулись на глаза. Лу с силой сглотнула ком в горле, резко развернулась и почти побежала в сторону общежития, не обращая внимания на удивлённые взгляды редких прохожих.
Дверь в их с Мортишей спальню была приоткрыта, а из щели доносился едва уловимый аромат ладана — Мортиша наверняка уже вернулась. Лукреция, с дрожащим от сдерживаемых рыданий вздохом, толкнула дверь, готовясь буквально рухнуть на свою кровать и зарыться лицом в подушку.
Но она замерла на пороге, как вкопанная, а её пальцы вцепились в дверной косяк.
В центре комнаты, как материализовавшееся воплощение её худших предчувствий и самого дурного сна, стояла их мать. Эстер Фрамп, в своём безупречном чёрном платье, которое, казалось, впитывало весь свет в комнате, с надменным лицом смерила дочь взглядом с головы до ног.
— Я, конечно, не ожидала от тебя чудес, Лукреция, но чтобы вы с Мортишей довели комнату до такого... жалкого, беспорядочного состояния. Невермор не научил вас даже элементарной эстетике и порядку? — она брезгливо отодвинула стопку её учебников по электрокинезу, лежавших на столе.
— Ты что-то ищешь, матушка? — Лукреция инстинктивно втянула голову в плечи и выдавила из себя вопрос.
— Я здесь, чтобы забрать тебя, — Эстер плавным движением повернулась к ней.
— Я не поеду, — перебила её Лукреция. Она, не в силах пошевелиться, застыла в дверном проёме.
— Мне абсолютно не интересны твои детские капризы, — голос Эстер стал громче, в нём зазвучали отчётливые ноты привычного родительского контроля, который всегда пугал Лукрецию больше всего. — Ты уезжаешь со мной, и это не обсуждается.
В этот момент в дверном проёме, прямо за спиной Лукреции, возникла высокая фигура директора Вейла.
— Ах, миссис Фрамп, — он обошёл Лукрецию, будто незначительную преграду на его пути и вошёл в комнату, — я как раз вас искал. Нам необходимо поговорить, это касается вашей дочери.
Лицо Эстер на миг исказила гримаса гнева, но она, как искусная актриса, мгновенно надела маску светской любезности и лишь кивнула:
— Разумеется, директор, пойдёмте, — она бросила на Лукрецию мимолётный взгляд и двинулась к выходу. Лу последовала за ними.
Кабинет директора встретил их давящей торжественностью. Портреты предыдущих директоров в золочёных рамах смотрели со стен строгими глазами, следя за каждым движением. Лукреция нервно присела на край грубого кожаного кресла, в то время как Эстер разместилась напротив директора, положив свою изящную сумочку на колени.
— Миссис Фрамп, благодарю, что нашли время, — директор Вейл вальяжно присел напротив Эстер. По старой привычке, он стал раскладывать все мелкие детали на поверхности по своим местам, а затем его длинные пальцы сложились домиком перед собой на теперь абсолютно чистом столе.
— Всегда к вашим услугам, директор, — Эстер улыбнулась, а затем её взгляд скользнул по пространству кабинета, изучая интерьер. — Я надеюсь, причина нашего внезапного собрания достаточно веская. Мы с дочерью как раз собирались отбыть. Семейные дела, каникулы, знаете ли.
— Именно о каникулах я и хотел поговорить, — его стул со скрипом отъехал, и он отошёл к массивному стеллажу, на полках которого по алфавиту разместились личные дела учеников в совокупности с результатами экзаменов. — К сожалению, в последние дни возникла непредвиденная ситуация. Прямого отношения к дисциплине не имеющая, но критическая для будущего вашей дочери в стенах нашего учебного заведения.
— Непредвиденная ситуация? — она слегка наклонила голову. — В отношении Лукреции? Такого не может быть. Она ведь всегда была одной из самых... старательных учениц академии, — Эстер произнесла это с лёгкой усмешкой, будто слово "старательная" было худшим оскорблением в её устах.
— Речь идёт о её академической успеваемости, — Вейл, не отрывая от неё взгляда, отдал в руки папку с тестами. — Свежие результаты семестровых экзаменов, как и итоги последнего месяца учёбы, мягко говоря, катастрофичны. Особенно по теоретической алхимии и ряду других ключевых дисциплин.
— Вы собираетесь портить каникулы и нарушать все наши планы из-за каких-то... сиюминутных мелочей?! — Эстер даже не открыла папку, лишь резко швырнула её на стол, от чего Вейл слегка вздрогнул. Лу аккуратно потянулась к краешку стола и стянула результаты своих экзаменов, чтобы посмотреть оценки.
— Матушка... — тихо начала Лукреция, но Эстер даже не повернула головы, будто дочь была пустым местом.
— Это не "мелочи", миссис Фрамп. Это систематическое пренебрежение учебой на протяжении последних месяцев. Её работы, когда она их вообще удосуживается сдавать, полны недопустимых для её уровня элементарных ошибок, — Вейл выхватил из рук Лукреции папку и, развернув её на середине, чуть ли не бросил в Эстер. Результаты действительно были смутно позитивными, лишь два предмета по которым она получила "натянутую" В, все остальные едва дотягивали до D и F.
— И что вы предлагаете? — Эстер театрально откинулась в кресле, демонстрируя полную незаинтересованность, но её пальцы впились в лакированную кожу сумочки. — Прочитать ей очередную нотацию?
— Школьный совет недавно провёл экстренное заседание. Единогласно принято решение оставить мисс Фрамп в стенах академии на время зимних каникул для прохождения обязательной программы интенсивных дополнительных занятий и пересдачи экзаменов. Без возможности досрочного отъезда.
Эстер Фрамп, окончательно поняв, что проигрывает эту битву правилам и формальностям, против которых её воля была бессильна, встала так резко, что тяжёлое кожаное кресло за ней откатилось и ударилось о рядом стоящий стеллаж.
— Вы... что? — её голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Вы собираетесь украсть у моей дочери законные каникулы? Удерживать её здесь, как какую-то провинившуюся служанку, лишая семейного общества в рождественские праздники?
— Это не наказание, миссис Фрамп. Это академическая необходимость. В её нынешнем состоянии она не только не перейдёт в следующий семестр, но и рискует быть отчисленной. Мы предлагаем ей это исправить.
— Отчисленной? — Эстер встала в полный рост, Лукреция же только сильнее вжалась в кресло. — Мою дочь? Фрамп? Вы понимаете вообще, что говорите? Наша семья столетиями поддерживает эту академию!
— Ваша семейная история и вклад вызывают глубочайшее уважение у всего совета, — парировал Вейл. — Но правила академии едины для всех. Без исключений. Даже для Фрампов.
— Это не правила, это издевательство и чудовищная неблагодарность! — её голос сорвался на хриплый крик, от которого задрожали стёкла в книжных шкафах. Она уставилась на Лукрецию. — Это ты... Это ты умудрилась опозорить нас до такой степени! Довести дело до того, что нас, Фрампов, вызывают для публичного разноса?
— Эстер, пожалуйста, — Вейл поднял руку, пытаясь вмешаться и восстановить порядок, но она его не слышала, её взгляд был прикован к дочери.
— Я не позволю этому случиться, — она прошипела, обернувшись обратно к директору. — Я заберу её сегодня же. У нас есть важные семейные обязательства, она нужна дома.
— Вы можете забрать её. Но если вы сделаете это, не дав ей возможности исправить положение в установленные советом сроки, её место в Неверморе будет передано другому, более мотивированному студенту. Выбор полностью за вами.
Эстер замерла. Отозвать дочь — значит публично признать её неудачницей и опозорить родовое имя. Оставить — значит подчиниться воле какого-то школьного совета и признать, что её власть над дочерью и ситуацией не абсолютна.
Её тяжелый взгляд в последний раз медленно скользнул по Лукреции с головы до ног. В нём не было ни капли материнской жалости, беспокойства или даже разочарования — лишь безразличное презрение к тому, что она считала слабостью и пятном на фамильной чести.
— Что ж, поскольку вы так настаиваете и идёте на такой беспрецедентный шаг... Очевидно, ваши "правила" для вас важнее благополучия учеников, — она повернулась к Вейлу, демонстративно игнорируя дочь. — Поступайте как знаете, — с этими словами, не удостоив Лукрецию ни взглядом, ни словом прощания, ни даже кивком, она развернулась и вышла из кабинета. Деревянная дверь с грохотом закрылась.
В наступившей тишине Лукреция с трудом перевела дух, которого, казалось, не хватало ей всё это время. Она чувствовала странную пустоту в груди и лёгкую дрожь в коленях. Её отстояли. Но какой ценой...
Она лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Битва была выиграна, но война за её душу только начиналась.