Возвращение домой
Айзек лежал на спине, уставившись в трещину на потолке, что расходилась звёздочкой от старой лепнины, и видел в её причудливых изломах только одно: её лицо. Сначала — озаренное лунным светом у двери в башню, с лёгкой улыбкой, а затем — искажённое болью, с глазами наполняющимися слезами, в их с Гомесом в комнате.
Он сбросил с себя остатки одеяла и потер ладонью лицо, чувствуя, как кожа на щеках стала натянутой и сухой, будто после долгой болезни. Душ он принял почти ледяной, стоя под струями воды, пока тело практически не онемело, и мысли не превратились в белый шум. Одевался тоже на автомате: чистая, выглаженная рубашка и тёмные брюки. Каждое действие было знакомым ритуалом, который хоть как-то оставлял его в реальности.
Его угол комнаты, как обычно, был оазисом педантичного порядка. Схемы на столе лежали ровными стопками, а инструменты были разложены по линейке, как солдаты на параде. Он сел, взяв в руки первую попавшуюся схему, над которой он работал несколько недель назад. Линии на чертежах сопротивлялись и получались нечёткими, то ли от невнимательности, то ли от дрожащих пальцев, сжимающих карандаш. Наброски не желали складываться в чёткую картину, так же, как и мысли в его голове, метающиеся из стороны в сторону.
Его рука сама потянулась к небольшому, отполированному до зеркального блеска латунному штоку. Он поднял его, и пальцы привычно обхватили холодный металл, ощущая лёгкое покалывание на подушечках. Начиналось то же самое: он принялся перекатывать деталь между пальцами, задействуя все пять, заставляя её описывать сложные траектории. Это был его особый способ медитации: повторяющееся движение и тихое шуршание кожи о гладкий металл.
Дверь скрипнула, впуская в комнату праздничную бурю по имени Гомес Аддамс. Тот, потягиваясь так, что у него хрустнула спина, с наслаждением зевнул.
— Айзек, друг мой! — Гомес, не меняя траектории, направился к нему, по пути наступая на скомканную рубашку и отшвыривая её ногой в сторону комода. — Ты сегодня ну уж слишком угрюмый! Поделись, что тебя тревожит? Или этот кусок металла расскажет тебе больше, чем твой верный товарищ?
Айзек не отрывал взгляда от танцующего в его пальцах штока. Зайчик от него скакал по схеме, заливая светом какой-то конденсатор.
— Он, по крайней мере, молчит. И его структура предсказуема.
Гомес тяжело вздохнул и плюхнулся на свою кровать, с грохотом отскочившую на пружинах. Он принялся рыться в груде одежды на стуле, явно пытаясь найти пару носков. Вытащил один — полосатый и второй — чёрный. Явно не пару.
— Это всё из-за вчерашнего, да? Из-за того, что ты нагрубил Лукреции? — он наконец оставил носки в покое и уставился на Айзека, подперев голову рукой. — Я никогда не видел, чтобы она так... так реагировала. Это было одновременно ужасающе и прекрасно. Но больше ужасающе.
Пальцы Айзека на миг замерли, сжимая деталь в руках. Затем он резко поставил шток на стол.
— Мне не следовало общаться с ней в таком тоне, — он повернулся к окну, глядя, как солнечный луч теперь прицельно бьет в крышу дальнего флигеля. — Мои слова были слишком грубыми и необдуманными.
— Но что случилось-то? — Гомес вскочил с кровати и принялся расхаживать по комнате. Он нашел на полу кусок мела и на ходу начертил на небольшой доске для заметок закорючку, отдаленно напоминающую плачущее сердце. — Ведь ещё неделю назад вы смотрели друг на друга, как два мотылька, летящих на одно пламя! Что могло произойти?
— Некоторые вещи... не поддаются логическому объяснению, — Айзек прошелся к полке с книгами и поправил корешок одного тома, стоявшего на полмиллиметра криво. — Или поддаются, но это объяснение оказывается ошибочным, — он обернулся, оценивая творчество соседа на доске. — Прости, но я не могу это обсуждать.
Гомес замер посреди комнаты, перестав чертить. Он отложил мел и подошел ближе.
— Ладно, друг мой, я не буду лезть, — Гомес положил руку Айзеку на плечо, на этот раз осторожно, почти по-братски. — Но запомни, не дай гордости и обиде построить стену там, где должен быть мост. Мортиша, конечно, превратит меня в пепел за такие слова, но... — он слегка улыбнулся, — я буду по-настоящему счастлив, когда вы с Лукрецией снова будете вместе. Хоть вы и оба это отрицаете, но между вами есть что-то... особенное.
Айзек задержал на нём взгляд и медленно кивнул. Эта, казалось, неловкая поддержка посреди утра, проникла глубже, чем самые изощренные логические доводы, возникающие в его голове на протяжении всей ночи. Стыд и ярость на самого себя смешались с хрупкой надеждой на то, что в конце концов им удастся со всём справиться.
Не говоря ни слова, Айзек развернулся и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Гомес проводил его взглядом и наконец нашел под кроватью два одинаковых носка и принялся их натягивать, насвистывая под нос странно бодрую мелодию.
Влажный ветер с озера неподалёку встретил Айзека у выхода из общежития, словно пытаясь выбить из него остатки сна. Он не стал застёгивать пальто, позволив холоду пронять его до костей, потому что это чувство было для него более предсказуемым и чистым, в отличие от беспорядка мыслей в голове. Ноги сами понесли его по знакомому маршруту: через внутренний двор, где пара студентов лениво грелась на редком утреннем солнце, мимо шумных окон столовой, откуда доносился запах шоколадного пудинга, и далее — к молчаливой башне Яго, его настоящему дому.
Дубовая дверь в лабораторию со скрипом уступила его напору. Воздух внутри был спертым, пахнущим остывшим металлом, пылью и подгоревшей изоляцией — точь-в-точь как после того короткого замыкания пару месяцев назад, когда Лукреция чуть не отправила его на тот свет.
Лаборатория замерла в состоянии, в котором он её оставил после вчерашнего разговора с Мортишей. На главном столе царил уродливый беспорядок: чертежи, обычно аккуратно разложенные по папкам, были скомканы в яростном порыве, несколько микросхем валялись на полу, а одна из его самых ценных книг, старый трактат по квантовой механике, лежал раскрытым страницами вниз, а его корешок был неестественно выгнут.
Пальцы сами потянулись к ближайшему беспорядку на одном из столов. Он начал бездумно наводить чистоту в своём рабочем пространстве. Разгладил первый смятый лист, прижал его ладонью к столешнице, пытаясь убрать заломы. Потом другой. Движения были резкими и точными, но в них вовсе не было души. Это была просто физическая потребность что-то исправить, когда исправить самое главное было нельзя.
Она пожертвовала всем. Своим достоинством. Нашим... всем. Ради меня. Ради Франсуазы. А я назвал её шлюхой.
Он представил, как его слова ударили её, уже измотанную и разбитую. Он поднял с пола микросхему, осмотрел её на свету. Треснула, нужно выбросить. Пошел к мусорному ведру, и по пути его взгляд упал на её любимое кресло. Пустое. В памяти всплыл вечер, когда она сидела там, поджав ноги, а он работал, и тишина между ними тогда была теплой и уютной.
Господи, какой же я придурок.
Он вернулся к столу, схватив паяльник. Может, работа спасёт от навязчивых мыслей? Нужно перепаять тот сломанный стабилизатор. Айзек включил прибор и ждал, пока он раскалится, наблюдая, как кончик паяльника начинает медленно тлеть. Параллельно, его мозг, уже без всякого приказа, начал прорабатывать новую нерешенную задачу. Задачу под кодовым названием "Дамиан Вэлмонт".
Идеи проносились в его голове со скоростью света и сформировались в три решения:
Вариант А: Компромат. Можно установить прослушивающее устройство в его комнате, чтобы добраться до каких-то личных секретов и обменять компромат на компромат. Но это требует времени. А каждый день — это новые унижения для Лукреции. Нет.
Вариант Б: Публичное унижение. Использовать его же высокомерие против него, подделать результаты тестов, привселюдно опозорить. Но это было рискованно, могут догадаться. У Лу могут быть проблемы. Тоже нет.
Вариант В: "Несчастный случай". Самый простой и самый эффективный. Лестница в общежитии старая, ступеньки обычно скользкие. А на его вечных тусовках в лесу явно могут происходить казусы. Если хорошо постараться, то никто даже не заметит его исчезновения. Нет, снова нет.
Паяльник накалился докрасна. Он взял его, поднес к плате... и замер.
"Ты никуда не пойдешь! Сейчас от тебя требуется только одно: оставить её в покое".
Слово, данное Мортише, железный, чёрт возьми, аргумент, против которого не попрёшь. Он пообещал не вмешиваться, ради её же блага. Самое рациональное и самое безопасное решение, которое ощущалось как трусость. Как соучастие в пытках, которые она сейчас проживает.
Он с силой воткнул паяльник в держатель, и прибор злобно зашипел. План "В" рухнул, план "Б" был слишком рискованным, а план "А" — слишком медленным.
"Некоторые вещи не поддаются логическому объяснению", — бросил он Гомесу. Вранье. Все поддавалось. Просто правильный ответ, бездействие, был самым невыносимым из всех возможных.
Он сгрёб в кучу остальные бумаги, сложив их в стопку. Порядок на столе был почти наведён, а беспорядок в душе — нет. Он стоял посреди своей крепости, этой цитадели разума и логики, и впервые за долгие годы ощущал себя абсолютно беспомощным.
Внезапный стук в дверь разорвал бесконечный поток мыслей и обвинений. Он резко повернулся, а сердце на мгновение замерло — абсурдная, мимолётная надежда, что это была она. Но нет, в дверном проеме стояла высокая фигура профессора Стоунхерста.
— Айзек, мальчик мой, — он вошел в лабораторию без приглашения. — Рад застать тебя здесь. Выглядишь... уставшим. Всё в порядке?
Айзек быстро отвёл взгляд, сделав вид, что проверяет контакты на только что собранном узле. Его пальцы слегка дрожали, выдавая переживания.
— Всё в норме, профессор, — он произнес это куда-то в сторону вольтметра, мирно стоявшем на соседнем столе. — Просто много работы, не высыпаюсь.
Стоунхерст медленно прошелся по периметру лаборатории, а его внимательный взгляд скользнул по разобранному стабилизатору, по стопкам книг и задержался на пустом кресле в углу. Он взял со стола забытую кружку, заглянул внутрь и, поморщившись, поставил обратно.
— Понимаю, — в его голосе послышались лёгкие нотки чего-то, похожего на любопытство. — Кстати, давно не видел тебя в компании мисс Фрамп, — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Ваши совместные проекты приостановились? Ах, жаль. У вас была прекрасная синергия. Ум и интуиция, поразительное сочетание.
Айзек резко обернулся, сжав кулаки. Упоминание её имени было по ощущениям, как капать лимонным соком на свежую рану.
— Профессор, с вашего позволения, у меня... — он жестом указал на паяльник, на схему, на всё сразу, пытаясь найти предлог для отступления.
— Конечно, конечно, не буду отвлекать, — Стоунхерст поднял руку, останавливая его. — Собственно, я зашёл по делу, — он подошёл ближе. — Хотел попросить у тебя чертежи и заметки по той машине, что ты создал для своей сестры. Хочу изучить детали повнимательнее, — он окинул взглядом Айзека, который, казалось, сейчас его совсем не слушал. — Должен сказать, твоя работа... просто гениальна. Прорыв в био-магической инженерии.
Неожиданная лесть сработала весьма успешно. Айзек, пойманный врасплох, сперва даже и не заметил, как его защитная стена дала трещину. Профессиональное признание всегда было его слабым местом. Он кивнул, отступив к своему рабочему столу.
— Конечно, — он наклонился, чтобы достать ключ из кармана брюк, и его движения стали более собранными.
Он вынул плотную папку из тёмной кожи, на которой уже успел осесть тонкий слой лабораторной пыли. Внутри лежали десятки листов с безупречными чертежами, сложными формулами и пометками на полях — весь путь от безумной идеи до работающего аппарата.
— Вот всё, что у меня есть, — Айзек протянул папку профессору, на мгновение задержав её. В этом жесте была тень сомнения и нежелание отпускать часть себя, но интерес и лесть всё же перевесили.
Стоунхерст взял папку с осторожностью, будто держал священную реликвию.
— Превосходно, — он пролистал несколько страниц, и его глаза загорелись научным интересом. — Это... невероятно. Я изучу всё самым внимательным образом. Спасибо, Айзек.
Вдруг, тяжелая дверь лаборатории с грохотом отлетела, ударившись о стену, и в проеме, подобно разрывному снаряду, возникла Франсуаза. Она стояла, слегка пошатываясь, с растрепанными волосами и лихорадочным блеском в глазах. В одной руке она сжимала помятый бумажный пакет, из которого доносился сладковатый запах масла и миндаля, а во второй держала стакан с ароматным чёрным кофе.
— Братец! — выдохнула она, запыхавшись, словно бежала сюда через всю академию. — Я принесла тебе круассанов, повар сегодня... Ой!
Франсуаза заметила профессора Стоунхерста, и тут же вся её развязная энергия мгновенно схлопнулась. Она выпрямилась, пытаясь незаметно поправить рубашку.
— Профессор! — её голос стал на октаву выше.
Стоунхерст, не выразив ни малейшего удивления, повернулся к ней с вежливой улыбкой.
— Мисс Найт, а мы как раз говорили о том самом аппарате, который подарил вам... новую жизнь, — он сделал маленькую паузу, изучая её. — Как ваше самочувствие?
Франсуаза сглотнула, нервно переминаясь с ноги на ногу. Вся её уверенность вмиг испарилась.
— Прекрасно, — выпалила она. — Никаких... сюрпризов. Вообще. Чувствую себя просто... очень хорошо.
— Превосходно, — Стоунхерст кивнул, и его взгляд скользнул к папке, лежавшую у него в руках, будто проверяя на месте ли она. — Не буду вам мешать вашим... семейным беседам.
Дверь закрылась за ним, и в лаборатории повисла тишина, которую тут же нарушила Франсуаза, с облегчением выдыхая и плюхаясь на табурет.
— Фууух! Вот это было действительно неловко! — она развернула бумажный пакет и с силой швырнула в Айзека круассаном. Тот пролетел мимо и упал на чертеж. — Поешь, а то выглядишь сегодня не очень.
Айзек, не глядя, смахнул крошки со стола и с облегчением вернулся к паяльнику. Привычные действия, знакомый запах канифоли — вот что было его якорем. Франсуаза же, тем временем, оживала на глазах.
— Ты не поверишь что сегодня произошло! — она расхаживала по лаборатории и задевала плечом стеллажи, заставляя звенеть склянки и металлические приборы. — Этот упитанный оборотень, помнишь, Барнаби, подошёл ко мне и, покраснев, как помидор, попытался пригласить меня на следующие танцы! — она фыркнула, подойдя к столу и отломила кусок от второго круассана. — Представляешь? Меня! Он никак не успокоится.
— Угу, — Айзек кивнул, не отрывая взгляда от паяльной станции. Его палец регулировал температуру.
— Ну вообще-то, это должно было быть забавно, — Франсуаза надула губы, заметив его отсутствующее выражение лица. Она облокотилась о стол рядом с ним, перекрывая ему обзор. — Слушай, так а что там с Лукрецией?
Неожиданный вопрос заставил Айзека вздрогнуть. Его рука дернулась, и он чуть не уронил дорогую микросхему в паяльную ванну. Он резко подхватил её и отложил в сторону.
— При чём тут Лукреция? — его голос прозвучал резче, чем он планировал.
— Да так, — Франсуаза развела руками. — Я просто уже неделю не могу её поймать! Думала, мы в город с ней сходим, поболтаем по-девичьи... А она теперь везде с этим... Вэлмонтом, — она скривилась, как от дурного запаха. — Стой, или ты не передал ей моё предложение по поводу похода в город?
— Не обращай внимания, — Айзек потянулся к другой детали, делая вид, что полностью поглощен работой. — У Лукреции... сложный характер. Сама знаешь, она непредсказуема. Сегодня одно, завтра другое.
— С ней что-то не так, — Франсуаза прищурилась, изучая его профиль. — Я видела её мельком вчера в коридоре, она шла, а взгляд у неё был... пустой. Совсем. Как будто её из розетки выключили, — она сделала паузу для драматизма. — А ты... — она наклонилась ближе, заглядывая ему в лицо, — ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. С разбегу. И потом ещё пару раз задним ходом проехались. Вы что, поссорились? Из-за этого Вэлмонта?
— Франсуаза, — Айзек глубоко вздохнул, откладывая инструменты, — не всё, что происходит между людьми, требует публичного обсуждения, — он взял со стола один круассан и откусил его. — Кстати, спасибо за выпечку, она и правда хороша. А теперь, — он жестом указал на разобранный стабилизатор, — у меня тут система, которая может взорваться, если я хоть на секунду потеряю концентрацию. Так что, если не хочешь остаться без брата, давай как-нибудь в другой раз.
Франсуаза замерла на секунду, оценивая его. Её веселье сменилось настороженностью. Она видела, что он не злится, а... отгораживается.
— Ладно, ладно, — вздохнула она, отступая. — Не буду мешать твоему великому спасению мира. Но если что... — она ткнула пальцем в его сторону, — знай, что я на твоей стороне.
Она развернулась и выпорхнула из лаборатории так же стремительно, как и появилась, оставив после себя лишь крошки на полу и напряжение в воздухе. Айзек снова остался один, но теперь тишина казалась ещё громче, чем до её прихода.
***
Тем временем Лукреция уже совершила свой утренний ритуал очищения, целый час стоя под почти кипящим душем, пока кожа не покраснела и не заныла. Она снова, раз за разом водила по себе жёсткой мочалкой, сдирая невидимую грязь, оставленную прикосновениями Дамиана, до тех пор, пока на нежной коже предплечий не проступили привычные алые полосы, а старое, желтеющее пятно от его пальцев на запястье не стало еще более явным. Но ощущение липкой чуждости всё равно не уходило, оно въелось куда-то вглубь под кожу, казалось, навсегда.
В голове всё ещё стоял назойливый шум вчерашней отвратительной попсы и бессмысленных разговоров вокруг неё. На языке оставался привкус горького алкогольного напитка, на который она так сильно налегала вчера, лишь бы вытерпеть это безумие, а в желудке неприятно жгло, не давая забыть, что подобные действия имеют последствия в виде похмелья. В висках пульсировала кровь, и этот звук разносился оглушающим эхом по черепной коробке.
Лу переоделась в домашнюю одежду, и хотела изолироваться от всего мира, хотя бы на пару часов. Дать себе разгрузку, небольшую передышку. Разложить по полочкам весь тот бардак, что творился в её голове последнюю неделю. Она тихонько, будто боялась, что её кто-нибудь заметит в и так пустой комнате, подошла к прикроватной тумбочке Мортиши, где на второй полке слева лежала небольшая коробка с медикаментами. По правде говоря, вместо того чтобы пичкать себя нормисовскими таблетками, Лукреция лучше бы выпила небольшой коктейль из зелий сестры и проспала бы так денёк-другой, но нет, сегодня она не хотела уходить от реальности, как она обычно это делала. Ей нужно было решить, что делать дальше, продумать все возможные исходы событий, как учил её Айзек, на одном из первых занятий в лаборатории. Она должна была принять решение, как навсегда решить проблему с Вэлмонтом, не подвергая при этом опасности близких ей людей. В голове, не смотря на события вчерашней ночи, всё ещё блуждала тревожная мысль о том, что его подбитое эго будет более сильным аргументом, нежели её угрозы в данной ситуации. Она всё ещё переживала, что он может сдать Франсуазу полиции. Что он навредит Айзеку.
Несвязный поток мыслей прервал щелчок дверного замка. На пороге возник мрачный силуэт Мортиши, вслед за собой, она впустила запах утренней прохлады, ладана и дорогого чёрного чая, который она, по всей видимости, уже успела выпить за неспешным завтраком в компании Гомеса.
— Наконец-то ты проснулась, — Мортиша сразу же заметила сестру, которая перебирала в руках баночки с таблетками. Её взгляд стал настороженным, а изящная тонкая бровь поднялась вверх. — Что ты там ищешь?
— Что-то от головы, тошноты, боли в желудке и суставах, — Лукреция не повернула головы в сторону Мортиши, лишь продолжала безрезультатно рыться в небольшой железной коробке, пытаясь найти чудо-таблетку, которая решит все её проблемы.
Мортиша присела на корточки возле сестры и аккуратно, будто забирает у маленького ребёнка острые ножницы, пододвинула к себе коробку.
— Я так понимаю вечеринка в компании нашего принца-маньяка и его придурков прошла удачно? — она в два счёта нашла нужную коробочку и достала оттуда небольшую таблетку, протянула её сестре. — Держи, только запей большим количеством воды.
— О, просто сказочно, — Лу выхватила свою спасательную пилюлю и отошла к столу, ища что-то острое, чем можно было её разрезать. — Представь себе ночь в аду, но в качестве фоновой музыки — приглушённый рвотный рефлекс, а вместо серы — запах дешёвого одеколона и мужского пота, — она нашла старый канцелярский нож, которым обычно точила карандаши, разделила таблетку на 4 части и налила себе воды из небольшого графина, что всегда стоял у неё на прикроватной тумбочке.
— Столько лет прошло, а ты так и не научилась пить таблетки целиком, — закатила глаза Мортиша, расплываясь в улыбке.
— Они застревают в горле, — фыркнула Лукреция, выпивая каждый кусочек таблетки по-отдельности, — я не хочу подавиться.
Она прошлась обратно до кровати, по пути захватив случайную книгу со стеллажа. Ей действительно нужно было отвлечься, и "Кровавая комната" Анджелы Картер, казалось, должна идеально справиться с поставленной задачей. Лу плюхнулась на скомканное одеяло, подгибая его под ноги и принялась листать книгу, выискивая нужный рассказ. Широкий рукав её шелкового халата закатился вверх, оголяя пожелтевший синяк на запястье и кровавые борозды на предплечье.
Реакция Мортиши была мгновенной. Она пересекла комнату в два шага, и её холодные пальцы резко обхватили запястье сестры, от чего та вскрикнула.
— Лу, — её голос тут же потерял всю прежнюю иронию, став плоским и от того слегка опасным. Взгляд метался от ран на руке до глаз сестры и обратно. — Что этот ублюдок с тобой сделал?
Лукреция попыталась отдернуть руку, но хватка сестры была сильнее. Она сглотнула ком в горле, мысленно прокручивая готовые фразы в голове.
— Ровно то, что мы могли ожидать, — она наконец выбралась из стальных тисков сестры, растирая пальцами место синяка. — Он просто... был собой. Наслаждался своей властью. А это... — она жестом второй руки указала на воспаленные полосы на своей коже, — это уже моё творчество.
Мортиша продолжала пристально разглядывать красные полосы на руках, обвиняя себя в том, что не защитила сестру. Что впервые за все 17 лет перестала её опекать, и вот чем это обернулось. Она искренне верила, что та действительно сможет со всем справиться, но увы, ошиблась.
— И сколько ты ещё собираешься позволять этому самоуверенному отбросу мучить себя, а?
— Уже не собираюсь. Вчера... я разорвала с ним все договорённости, — Лукреция сгорбилась, уткнувшись лицом в прохладную шёлковую подушку.
В воздухе повисла такая тишина, что было слышно, как хлопает входная дверь на первом этаже. Мортиша глубоко вздохнула и медленно потянулась к плечу сестры. Она не злилась на то, что та ей ничего не рассказала, ей просто хотелось её поддержать и забрать хоть частичку той боли, что пережила сестра.
— Боюсь спрашивать при каких обстоятельствах это произошло, — она монотонно поглаживала плечо сестры, но на этот раз не планировала вызывать видения.
Лукреция перевернулась на спину, глядя в потолок, и коротко, без эмоций, будто составляла отчет, описала финал вечера у озера: его пьяные притязания, свою попытку уйти, его агрессию и её ответный удар коленом, завершившийся угрозой рассказать всё Вейлу.
— ...и теперь я не знаю, пойдет ли он ва-банк, несмотря ни на что, или же его угрозы были всего лишь пустым звуком, чтобы держать меня в узде.
— Колено... — она удовлетворительно ухмыльнулась. — Всегда эффективно, хотя и недостаточно... артистично, — она пересела на край кровати. — Хочешь, я попрошу Гомеса поджарить его мозги во сне? Уверяю, это будет медленно, болезненно и с определенным... художественным замыслом.
Впервые за этот день Лукреция по-настоящему усмехнулась. Будто бы и вправду, рассказав кому-то, ей стало чуточку легче. Она ощущала, что не одна.
— Заманчивое предложение, но думаю, с этим я и сама справлюсь. Мне только нужно... — она подняла руку, и серебристый браслет на её запястье блеснул в тусклом свете, — снять это.
— В этом я никогда не сомневалась, — её взгляд смягчился, а лицо озарила мягкая улыбка. — Кстати, как браслет? Держит тебя в узде или же мне принести остатки настойки?
— Держит, — Лукреция вздохнула, опуская руку. — Настолько хорошо, что последнюю неделю я вообще ничего не чувствовала. Ни силы, ни себя, просто ничего. Была будто... пустой оболочкой, — она замолчала, глотая ком в горле. Разговоры о браслете сразу же по крупицам перенесли её к образу Айзека. — Тиш, а что, если он... не простит? Не поверит мне, что всё это был спектакль? Он думает я его предала.
Мортиша сделала вид, что рассматривает одну из множества царапин на старом дубовом паркете.
— Лу, дорогая, он, конечно, может быть социально неловким и слепым как крот в некоторых вопросах, но он явно не дурак, — она подняла на сестру спокойный взгляд. — Я думаю, он всё поймет. Просто... дай ему время. Мужчины, даже самые умные, иногда мыслят с задержкой, вспомни Гомеса, — Лу снова фыркнула, откладывая книгу на край кровати, хотя маловероятно, что она ещё когда-нибудь возьмет её в руки. Мортиша же поправила складку на одеяле, вминая её под колено сестры. — Так что, — наконец произнесла она, глядя прямо на Лукрецию, — ты пойдешь к нему?
Лукреция закрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом кивнула, все еще не открывая их.
— Это... это всё, чего я хочу сейчас. Больше всего на свете. Просто увидеть его, — воспоминания снова всплывали в памяти, вызывая приятное покалывание где-то под рёбрами. Она пялилась в одну точку, взгляд был расфокусирован, а перед глазами, будто старой киноплёнкой пролетали кадры их совместного времяпрепровождения: как они тренировались в лаборатории, их первый поцелуй под проливным дождём, вечер кино и прогулка по парку. Она никогда в жизни не чувствовала себя настолько живой, и боялась, что больше и не почувствует, если он не согласится её выслушать.
Мортиша ничего больше не сказала, лишь на прощание снова положила руку на плечо сестры и вышла, закрыв за собой дверь без единого звука.
Лукреция лежала еще несколько минут, слушая, как её сердцебиение выравнивается. Потом, с глубоким вздохом, она сбросила с себя остатки одеяла. С каждым шагом к гардеробу, с каждым взглядом на мрачную башню за окном, решимость внутри неё постепенно крепла, согревая ледяную пустоту, которая сковывала её все эти долгие дни. Она должна была попробовать, должна была с ним поговорить.
***
Каменные ступени витой лестницы башни были холодными даже сквозь подошвы её ботинок. С каждым шагом вверх сердце Лукреции колотилось всё громче, отдаваясь в висках тревожным ритмом. Она чувствовала себя марионеткой на расшатавшихся нитях, а пальцы сжимали складки свитера, пытаясь найти хоть какую-то опору.
Вот и знакомая дубовая дверь, испещренная царапинами и пятнами от химикатов. Холодная и влажная от волнения рука потянулась к железной ручке... и дверь резко распахнулась изнутри, едва не задев её. На пороге, заслонив собой весь свет из комнаты, стоял Айзек. Он был в рабочей рубашке, в руке были зажаты несколько листов с чертежами, а на лице застыло сосредоточенное и слегка раздраженное выражение человека, которого отвлекли от важных дел. Он явно куда-то собирался и вовсе не ожидал увидеть её здесь.
Они уставились друг на друга, застыв в полном шоке. Пару секунд, что они таращились друг на друга, казалось, растянулись в вечность. Лукреция видела, как его глаза расширились от изумления.
— Мы... — Лукреция сглотнула ком в горле. — Мы можем поговорить?
Айзек медленно кивнул, а его взгляд скользнул по её бледному, осунувшемуся лицу и задержался на темных кругах под глазами.
— Можем, но... — он сам показался себе идиотом за этот вопрос, но он вырвался сам собой, — разве ты не боишься, что Дамиан тебя увидит в моей компании?
В глазах Лукреции, и без того блестящих от влаги, навернулись слёзы.
— Айзек, пожалуйста... — это была не просьба, а отчаянное признание в том, что сил на эти игры у неё больше нет.
Он видел это. Видел всю боль, весь страх и усталость в её взгляде. Вся его искусственная холодность, вся стена обиды, которую он так старательно выстраивал всю неделю, рассыпалась в прах.
— Хорошо, — он отступил вглубь, держа дверь. — Пойдём.
Она переступила порог, и знакомый воздух лаборатории, коктейль из озона, канифоли, старых книг и металла, обволок её, как одеяло. Здесь пахло безопасностью. Здесь пахло им. Она медленно прошла в центр комнаты, и пальцы бессознательно провели по столешнице, по корпусу вольтметра, по спинке его стула, считывая воспоминания о тех вечерах, когда они работали вместе, спорили и смеялись.
Айзек закрыл дверь и прислонился к ней, наблюдая за своей долгожданной гостьей.
— Лу, — он наконец прервал молчание, заставив её вздрогнуть. — Я хотел извиниться за вчерашнее. Мне не следовало... те слова, что я сказал... это было слишком. Я не должен был так себя вести.
Она обернулась к нему, прислонившись бедром к его столу, стараясь казаться собранной.
— Всё в порядке, я поним...
— Я всё знаю, — перебил он. Лукреция замерла, её дыхание перехватило.
— Что...? — прошептала она.
— Я знаю о том, что этот ублюдок тебя шантажирует, — он сделал несколько шагов вперед, сокращая дистанцию между ними.
— Кто... откуда? — она смотрела ему в глаза, ища подвох.
— Мортиша рассказала. Только не злись на неё, ладно? — он умолк, видя, как по её лицу пробегает целая гамма эмоций: шок, стыд, и наконец — облегчение. — Она... хотела как лучше.
— Она всегда хочет, — выдохнула Лукреция, и какое-то невыносимое напряжение покинуло её плечи.
— Позволь мне помочь с этим разобраться. Ты не должна отдуваться за всех.
— Не нужно, — она покачала головой. — Наша с ним сделка аннулирована. Ещё вчера вечером.
— Что? Как? — Айзек смотрел на Лукрецию, не понимая.
— Этот придурок сделал кое-что... — она отвела взгляд, а пальцы снова сжали край стола. — И если об этом узнает руководство, это здорово ударит по его репутации. И по репутации его семьи. А я надеюсь, что он не настолько отбитый, чтобы пожертвовать своим статусом ради мести.
Взгляд Айзека резко стал острым, почти сканирующим. Он заметил все: неестественную бледность, лёгкую дрожь в руках, и наконец его глаза приковались к её запястью. К старому синяку в форме отпечатков пальцев и к свежим красным полосам от мочалки.
— Что он сделал? — от этого вопроса у Лукреции все сжалось внутри.
— Айзек...
— Что этот ублюдок с тобой сделал? — он сделал резкий шаг вперед и уже едва сдерживался. Его глаза метнулись к её лицу, к шее, снова к рукам, выискивая новые следы. Его собственная боль и обида растворились в едином, всепоглощающем чувстве — в ярости. Чистой, неразбавленной ярости. — Я убью его, — губы бесшумно пошевелились, но Лукреция разобрала что он имел в виду. Он резко развернулся к двери, но она была быстрее. Она догнала его и схватила за предплечье.
— Забудь о нем, — она потянула его к себе, обвила руками его шею и прижалась лицом к его плечу. И тут слёзы, сдерживаемые так долго, хлынули наружу. — Я не хочу о нём больше говорить. Больше никогда. Пожалуйста. Никогда.
Айзек замер на мгновение, а затем его руки нерешительно обняли её.
— Тш-ш-ш, — прошептал он, и его голос снова стал мягким, таким, каким она его помнила. Теплота его пальцев обжигала вечно ледяную спину Лукреции, от чего по телу пошли приятные мурашки. — Хорошо, как скажешь.
Через несколько минут, когда её всхлипы стали тише, Айзек осторожно отстранился. Он взял её лицо в свои теплые, немного шершавые ладони, заставляя посмотреть на себя. Он смотрел на неё так, словно видел впервые, впитывая каждую чёрточку и каждую слезинку на её ресницах.
— Прости меня, пожалуйста, — прошептала она, всхлипывая. — За всё... за то, что заставила тебя думать... за то что так поступила, ничего не сказав.
— Тише, — его шёпот снова прервал ее слова. Он провел большим пальцем по мокрой щеке, смахивая последнюю слезинку. — Если он еще раз, хотя бы пальцем... — он замолк, снова борясь с яростью. — Ты скажешь мне, хорошо? Ты не должна была справляться с таким в одиночку. Мы бы... мы бы обязательно что-то придумали.
— Я не хотела подвергать вас опасности, — в голосе появилась уже до боли привычная дрожь, — тебя и Франсуазу.
— Всё будет хорошо, — сказал он с внезапной уверенностью. Уголок его рта приподнялся в ухмылке. — В любом случае, тело того бедняги они бы в жизни не нашли.
Лукреция фыркнула сквозь слезы, и этот звук, такой несовершенный, смешной и такой живой был самым прекрасным, что он слышал за всю эту бесконечную ужасную неделю.
— Я так по тебе скучала, — призналась она, прижимаясь лбом к его подбородку.
— Мне тоже тебя не хватало, — его дыхание коснулось мочки её уха, от чего она слегка поёжилась, будто от щекотки. Потом он осторожно взял её за руку и поднял запястье. Его пальцы с нежностью погладили синяк и ссадины. — Больно? — она покачала головой.
Лукреция сделала шаг назад, смущенно вытирая лицо рукавом свитера. Она попыталась вернуть всему нормальность, хоть какую-то почву под ногами.
— Ты куда-то спешил? Я же наверняка прервала твои планы своим визитом.
Айзек посмотрел на разобранный стабилизатор на столе и на остывший паяльник на подставке.
— Всё в порядке, — он улыбнулся, и в его глазах снова появилось знакомое тепло и та самая уверенность, которую она так любила. — Планы подождут.
Лукреция с облегчением отступила вглубь комнаты и опустилась в своё любимое, потрепанное кожаное кресло. Она устроилась в нём по-своему, подобрав под себя ноги и уткнувшись в мягкую спинку. Это место снова стало её.
— Хочешь, сделаю тебе чаю? — предложил Айзек, уже направляясь к небольшой плитке в углу.
— Да, — кивнула она, закрывая глаза и вдыхая знакомую атмосферу. — Черный...
— С двумя ложками сахара, — закончил он за неё. — Я помню.
Лаборатория снова окунулась в приятную, легкую тишину. Давящий груз невысказанного ещё витал в воздухе, смешанный с запахом старой бумаги и металла, но первый, самый трудный уже шаг был сделан. Они снова были вместе в своем убежище, где тревогу можно было растворить в чашке слишком сладкого чая. И пока Айзек возился с закипающим чайником, а Лукреция сидела с закрытыми глазами, вдыхая знакомый запах уже такой родной лаборатории, казалось, что самые страшные бури остались позади, за толстыми стенами башни.