Семь дней в аду
Семь дней. Семь одинаковых, беспросветных циклов, слившихся в одно сплошное, серое пятно. Утро начиналось не со звонка будильника, а с осознания — "опять". Лукреция заставляла себя подняться, и холод паркета обжигал босые ступни ледяным уколом, единственным реальным ощущением в этом аду.
Завтрак был под пристальным взглядом Дамиана, в окружении его дружков-полудурков. Он раздевал её взглядом, и по коже каждый чёртов раз бегали мурашки, словно от прикосновения противного слизня. Его рука на её запястье в коридорах была как живые тиски, оставлявшие на коже жгучие следы, которые пульсировали ещё долго после того, как он её отпускал. Лукреция научилась редко дышать в его присутствии, чтобы не вдыхать запах его тошнотворного одеколона.
Уроки проходили в полусне, она практически не запоминала ничего, что слышала на занятиях. Голоса учителей доносились будто из-под толстого слоя воды. Она могла час смотреть на одну и ту же трещину на полу, пока зрение не размывалось, и мир не уплывал в серую пелену. Она не слышала ни единого слова, только белый шум в ушах и собственное сердце, стучавшее где-то глубоко и приглушённо, словно закопанное заживо.
Обеды... обеды были особой каторгой. Сидеть за его столом, пока Корвин и Тобиас изрыгали свои пошлости, было всё равно что слушать, как скребут когтями по ржавому железу. Она научилась отключаться. Смотрела в стену и мысленно строила там сложные архитектурные сооружения из тишины и пустоты. Еда не имела вкуса — просто безвкусная масса, которую приходилось проглатывать, потому что тело, вопреки всему, продолжало требовать топлива.
И всегда, всегда это чувство — на неё смотрят. Спиной она чувствовала его взгляд. Она ни разу не обернулась, но знала — Айзек смотрит на неё всё с тем же выражением, как неделю назад на главной площади.
Она стала призраком в собственном теле. Двигалась, словно марионетка, с туго натянутыми нитями. Говорила односложно, и собственный голос казался ей чужим и далёким. Сон... если это можно было назвать сном... был урывками, наполненными кошмарами. В них Дамиан и Айзек сливались в одно чудовищное лицо, которое то обвиняло её в предательстве, то тянулось к ней с поцелуем, от которого хотелось содрать кожу. Она просыпалась с криком, зажатым в горле, вся в холодному поту.
Единственной соломинкой, за которую она цеплялась, была мысль: "Главное, что они в безопасности. Пока я играю эту роль, Айзек и Франсуаза в безопасности". Но с каждым днём эта мысль таяла, оставляя после себя лишь горький осадок. Желание всё бросить, повернуться и крикнуть Дамиану в его самодовольное лицо всё, что она о нем думает, становилось всё острее.
И вот снова утро.
Лукреция не открыла глаза сразу, а несколько секунд просто лежала, прислушиваясь к неровному стуку собственного сердца. Она откинула одеяло и села на краю кровати. Пол снова встретил ступни ледяным поцелуем, и она на мгновение замерла, чувствуя, как холод поднимается по ногам.
Она подошла к зеркалу, стараясь скользить взглядом по стенам, по потолку, по чему угодно, только бы не смотреть на свое отражение. Но в конце концов, как заключенный, вынужденный взглянуть на орудие своей пытки, она подняла взгляд. В ответ на неё смотрело не её лицо. Это была маска из слишком белой, почти восковой кожи. Фиолетовые тени под глазами были настолько густыми и темными, что выглядели как синяки, оставленные чьими-то безжалостными пальцами. Взгляд был пустым, в нём не осталось ни искорки былого сарказма или язвительности. Две пепельные пряди, которые когда-то были её изюминкой, сейчас безжизненно висели, лишь резче подчеркивая мертвенную бледность и общую запущенность. Единственным пятном цвета всё так же оставались её губы. За эту неделю её пагубная привычка совсем усугубилась, и теперь они были больше похожи на кровавое месиво, которое она машинально продолжала кусать и сдирать кожицу. Она, почти не глядя, собрала волосы в небрежный хвост, и несколько прядей тут же выбились, обрамляя лицо. Раньше бы это её раздражало, сейчас — было просто всё равно.
Из глубины комнаты раздался спокойный голос:
— Уже прошла целая неделя. Ты решила, что будешь делать с этим... недоразумением? — Мортиша уже была одета в свою школьную форму и поправляла манжеты у зеркала. Её взгляд встретился с взглядом сестры в отражении.
Лукреция фыркнула и потянулась к своей форме, висевшей на стуле.
— Пока ничего, — ответила она, натягивая юбку. — Но если это продлится еще одну неделю, я, пожалуй, просто подсыплю ему в утренний кофе крысиный яд. Считай, это моим планом Б.
Она сказала это с привычной колкостью, но в голосе не было прежнего огня. Это была не шутка, а лишь констатация возможного, почти неизбежного исхода. Пустая угроза, за которой скрывалась полная беспомощность.
— Яд — это банально, — заметила Мортиша, подходя к своему туалетному столику. — И следы остаются. Есть более... элегантные способы. Но только если ты попросишь.
— Знаю, — Лукреция потянулась за туфлями. — Но пока... пока я сама. Мне нужно... я должна сама.
Она не закончила мысль. "Я должна сама доказать... кому? Себе? Ему?.. Что я не сломалась окончательно".
Мысль об Айзеке пронзила её сознание как всегда неожиданно и слишком болезненно. Она вспомнила, как на уроке по основам алхимии он прошел мимо, не глядя, словно её не существовало. Как он отворачивался, когда их взгляды случайно встречались в коридорах. Эта стена молчаливой обиды была хуже любых слов. Иногда ей казалось, что она скучает по их словесным перепалкам больше, чем по чему-либо в этом мире. По тому, как его глаза загорались азартом, когда она парировала его логические доводы своей саркастичной интуицией. Теперь между ними была только пустота, и она была хранителем этой пустоты.
— Он всё ещё делает вид, что тебя не существует? — спросила Мортиша, словно прочитав её мысли. Она взяла со стола свою кожаную сумку и уже собиралась уходить.
Лукреция лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Глупец, — холодно констатировала Мортиша. — Но его обиду можно понять. Он ведь не знает правды.
— И не должен знать, — испуганно сказала Лукреция. — Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы все бросить. Мысль о том, что он... что они в безопасности.
Мортиша ничего не ответила. Она лишь взглянула на сестру тяжелым взглядом, полным невысказанной тревоги и готовности в любой момент нарушить свое же правило невмешательства. Затем она направилась к двери.
— Тогда пошли. Твой тюремщик, несомненно, уже ждет у входа.
Дверь закрылась за Мортишей, а Лукреция осталась стоять посреди комнаты, на секунду застыв, как манекен, с которого внезапно убрали опору.
Пора.
Лукреция двинулась к выходу. Она не встречалась ни с чьим взглядом в коридоре, скользя мимо других учеников, как тень. Их смех, перешептывания, планы на день — всё это было частью другого, недоступного ей мира. Мира, в котором у людей есть выбор.
Лу замерла на пороге, сделав последний глубокий вдох относительно чистого воздуха. За этой дверью её ждал личный ад, запах дорогого одеколона и холодные пальцы, впивающиеся в кожу.
Просто пережить его. Не думать. Не чувствовать. Просто прожить ещё один день.
Она толкнула дверь.
Холодный утренний воздух по привычке обжёг лёгкие, но Лукреция была благодарна даже этой боли — хоть что-то, что пробивалось сквозь апатию. Она сделала шаг от двери общежития, и тут же из тени колонны материализовался Дамиан. Солнечный луч подчеркивал идеальные складки его форменного пиджака и безупречно уложенные светлые волосы.
— Ну что, моя ненаглядная, готова к новому дню? — он не ждал ответа. Его широкая ладонь скользнула вниз по привычному маршруту, и найдя её запястье, сомкнулась вокруг него. Её рука безвольно повисла в этой хватке, как кусок камня, который привязали на верёвку. Разница температур была поразительной: его пальцы горели неприятным жаром, а её кожа казалась ледяной.
Он медленно провел большим пальцем по её тонкой коже на внутренней стороне запястья, якобы нежно, но для неё это было похоже на очередное клеймо, которое он ставил на её теле.
— Тебе идёт послушание, мне нравится, — продолжил он, пока его глаза с наслаждением изучали её отрешенное лицо.
"Еще один день, — пронеслось у нее в голове, словно заученная мантра. — Просто пережить его. Шаг за шагом. Сопротивляться бесполезно — это отнимает последние силы. Проще плыть по течению. Проще подыгрывать. Стать тенью. Стать ничем".
— Готова, — произнесла она, проигнорировав его последние слова.
Дамиан на мгновение замер и наклонился ближе, вглядываясь в её лицо, ища в пустом взгляде хоть искру прежнего огня, хоть тень ненависти, которая его так забавляла.
— Никаких колкостей? — прошептал он. — Никакого яда? Ты что, заболела?
Его дыхание пахло химозной мятной жвачкой, и этот сладковатый запах вызывал у Лукреции тошноту. Она отвела взгляд куда-то за его плечо, где на ветке старого вяза качалась от ветра одинокая чёрная птица. Ей было интереснее следить за ней.
— Просто устала, — и это была чистая правда, но правда такого масштаба, которую он никогда бы не понял. Усталость от постоянной бдительности, от вечной внутренней борьбы, которую она наконец прекратила, чтобы просто не сойти с ума.
Он помедлил еще секунду, ища подвох в её покорности. Но нашел лишь пустоту. И это, похоже, его удовлетворило. Еще более самодовольная ухмылка вернулась на лицо.
— Ничего, отдохнешь, — снисходительно бросил он и потянул её за собой. — Пойдем, нас ждет великий и ужасный Невермор.
Ноги двигались сами по себе, отстукивая по брусчатке безжизненный ритм. Он что-то говорил, его голос гремел где-то рядом, но слова не долетали, разбиваясь о непроницаемую стену, которую она возвела вокруг себя. Мир вокруг плыл, как размытая акварель, а она была лишь бледным пятном на его полотне.
Путь до главного корпуса показался бесконечным. Его пальцы всё так же сковывали запястье, и она уже почти привыкла к этому чувству — будто на неё надели невидимые наручники.
Уроки шли своим чередом, но для Лукреции они были лишь сменой декораций. На истории магии она механически записывала даты, события, причинно-следственные связи, и буквы расплывались у неё перед глазами в бессмысленные узоры. На продвинутом зельеварении она стояла у своего котла, безупречно повторяя движения, но не чувствуя ни запаха трав, ни привычного азарта эксперимента.
Сегодня, по счастливой, или несчастливой случайности, у них не было ни одного общего урока с Айзеком. Не было необходимости встречать его взгляд через всю аудиторию. Не было этого лезвия, вонзаемого в самое сердце. Вместо этого была просто... пустота. Глухая тишина внутри, которую не нарушали даже голоса преподавателей.
Когда прозвенел звонок, предвещающий ланч, её будто выдернули из полусна. Дамиан возник рядом еще до того, как она успела встать из-за парты.
— Идём, принцесса, — бросил он ей вполголоса, и его рука вновь нашла её запястье, чтобы проводить в столовую. — Нас уже ждут.
И вот они снова здесь, в этом шумном аду. Столовая Невермора оглушала какофонией звуков. Где-то звякала посуда, сирены за соседним столом заливались мелодичным смехом, а общий гул десятков голосов напоминал отдалённый шторм.
В самом углу, куда, казалось, не долетали даже отблески витражей, Лукреция сидела, отгороженная от всего невидимой стеной. Перед ней на грубой деревянной поверхности стола стояла тарелка с чем-то тёмным и желеобразным, напоминавшим застывшую кровь.
Её взгляд был прикован к крошечной трещине в старой дубовой доске стола. Она изучала причудливый узор, мысленно прокладывая по нему маршруты побега, уходя подальше от...
Обрывки разговора впивались в сознание, прорывая защитный барьер.
—...вообще непонятно что она о себе возомнила! — громкий голос Корвина резал слух. Он отхлебнул из своего стакана, оставив на губе бордовый цвет химозной газировки. — Эта дура думала, что меня можно вот так просто динамить и ей за это ничего не будет!
Напротив Тобиас, не отрываясь, привычно работал челюстями. Его мощные зубы с хрустом разламывали какую-то косточку, а пальцы, перепачканные в тёмном соусе, жирно блестели. Он хрипло хмыкнул в ответ, кивая своей непропорционально крупной головой.
— И что, испугалась? — Тобиас проглотил кусок, громко чавкнув.
— Конечно, испугалась! — Корвин самодовольно откинулся на спинку скамьи. — Надо бы её еще...
Именно в этот момент Дамиан, до этого лениво вертевший в длинных пальцах свой стакан, с грохотом поставил его на стол. Звук заставил Корвина вздрогнуть и замолчать. Дамиан не поворачивал головы к Лукреции, он смотрел на своих приятелей, но его слова явно были обращены к ней:
— Кстати, — его голос легко перекрыл столпотворение зала, — сегодня ребята устраивают посиделки у озера. Я заберу тебя в 8 вечера, будь готова к тому времени.
Лукреция, преодолевая сопротивление каждой мышцы, перевела взгляд с трещины на столе на свою тарелку. В гладкой поверхности пудинга она увидела искажённое отражение своего лица — незнакомку с пустыми глазами.
— Хорошо, — выдохнула она.
Корвин фыркнул, и его лицо расплылось в язвительной ухмылке. Он толкнул локтем Тобиаса, который с интересом наблюдал за куском мяса на своей вилке.
— Смотри-ка, Вэлмонт, твоя мрачная кукла стала совсем ручной, — он язвительно подмигнул. — Ни тебе укуса, ни царапины. Дрессировке поддается. Надо бы и мне такую.
Дамиан не ответил. Он пристально смотрел на Лукрецию, и в его глазах плескалась странная смесь триумфа и едва уловимого раздражения. Её покорность была слишком полной и слишком неестественной. Она не просто не сопротивлялась — её словно не было внутри.
Лукреция заметила, как его взгляд впивается в её профиль, и поняла, что должна уйти, пока эта хрупкая оболочка апатии не треснула под давлением и не выпустила наружу всё, что копилось внутри целую неделю.
Она с видимым усилием отодвинулась от стола. Ноги были ватными, но всё ещё держали равновесие. Поднявшись, она плавным движением отряхнула несуществующую пылинку с колена.
— Мне нужно в библиотеку, — она вложила в свой голос ту самую "смиренность", которая, как она знала, льстила его самолюбию. — Проводишь?
Это сработало. Напряжение в его широких плечах ушло, уступив место привычному превосходству. Уголки его губ поползли вверх в самодовольной ухмылке. Он встал, демонстративно отряхнул лацканы пиджака и сделал широкий жест рукой, указывая путь к выходу.
— Конечно, принцесса, — произнес он с притворной нежностью. — Не могу же я оставлять тебя одну в этих старых стенах. Мало ли что. Здесь полно... сомнительной публики.
Его пальцы снова обхватили её запястье, и она позволила ему вести себя, как марионетке, через шумный зал. Она замечала, как на неё оборачиваются, слышала за спиной сдавленный смех Корвина и хриплый смешок Тобиаса. Но это уже не имело значения. Она выиграла себе несколько минут передышки в святой тишине библиотеки, где не пахло его одеколоном и не было слышно их противных голосов. Это была крошечная, но значимая победа в затяжной войне на истощение.
Гул коридоров остался снаружи, сменившись торжественной тишиной, нарушаемой лишь шелестом страниц и мерным тиканьем старинных часов в дальнем углу.
Лукреция, словно загнанный зверь, миновала ряды с аккуратными рядами книг и свернула в самый дальний закоулок, заставленный высокими стеллажами с ветхими учебниками в потрескавшихся кожаных переплетах, куда никто никогда не заходил. Здесь, в полумраке, куда едва достигал яркий свет настенных светильников, она наконец позволила себе выдохнуть.
Она медленно опустилась на каменный пол, прислонившись спиной к прохладным корешкам книг, которые мирно покоились на нижних полках. Обхватив колени руками, она прижала к ним лоб и закрыла глаза, пытаясь отгородиться от мира хотя бы так. Но вместо желанной пустоты, память услужливо подсунула ей самый яркий и самый болезненный образ.
Тот вечер в лаборатории не был отмечен ни спорами, ни работой. Лукреция сидела, поджав ноги, в своём излюбленном кожаном кресле, уткнувшись подбородком в колено. Она не смотрела на него, но слышала, как скрипит его стул, как шелестят страницы потрёпанного блокнота, который он листал, выискивая старые заметки об очередном гениальном изобретении.
Айзек встал, и через мгновение его теплая рука коснулось её плеча. Он опустился на пол рядом с креслом, просто так, чтобы быть ближе. Его голова легла на подлокотник рядом с её рукой. Она медленно опустила руку, её пальцы сами нашли его волосы и запутались в темных прядях.
— Ты сегодня очень тихая.
Она не ответила. Просто провела пальцами по его виску, и этого было достаточно. Он повернул голову, и его губы на секунду прикоснулись к её ладони.
Резкий звук от упавшей с верхней полки книги грохотом разнёсся по тишине библиотеки, вытаскивая её из болезненного воспоминания.
Лукреция вздрогнула, а сердце бешено заколотилось. По щеке, обжигая кожу, скатилась единственная, предательская слеза.
Это было так давно. С другим человеком. С другой мной.
Та Лукреция, что позволяла себе верить в "идеальные результаты" и тихие признания, казалась теперь незнакомкой. А она осталась здесь. В пыльном углу библиотеки. С металлическим привкусом крови на искусанных губах и с ледяной пустотой внутри, которую не могла заполнить даже самая горькая ностальгия.
После библиотеки Лукреция встретила Мортишу и Гомеса у массивной дубовой двери главного входа в академию. Гомес, сияя как ребенок, тут же напомнил ей о данном неделю назад обещании.
— Лу, наше мрачное солнышко! — воскликнул он, хватая её за руку, но тут же отпустил, заметив, как она вздрогнула. — Ты же помнишь? Ты обещала оценить мое новое приобретение — я купил новую старинную шпагу! А потом мы все вместе пойдём на фехтование, посмотришь как твоя сестра снова одержит победу надо мной! Это будет кроваво и прекрасно!
Лукреция смотрела на его сияющее лицо, и у неё не хватило духу отказать. Да и куда идти? Обратно в комнату, где стены давили воспоминаниями? Или бродить по коридорам, рискуя снова наткнуться на Дамиана? Комната Гомеса казалась хоть каким-то убежищем.
— Хорошо, Гомес, — согласилась она, заставляя уголки губ подняться в подобии улыбки. — Только ненадолго.
Мортиша, наблюдая за сестрой, молча кивнула. Её пронзительный взгляд скользнул по бледному лицу Лукреции, и она заметила легкую дрожь в руках, но ничего не сказала.
Они поднялись по лестнице, и Гомес, напевая какой-то мрачный вальс, распахнул дверь в свое логово.
Комната была таким же хаотичным отражением его натуры, как и всегда: на полках рядом с учебниками по электрокинезу стояли склянки с подозрительными жидкостями, а на стене висел портрет Мортиши, нарисованный с такой страстью, что с него чуть ли не капала краска. Но сегодня в этом хаосе присутствовал еще один элемент.
Айзек сидел за письменным столом, спиной к двери, склонившись над чертежом. Плечи были неестественно прямыми и напряженными, будто он застыл в ожидании. Когда они вошли, он не обернулся, но его пальцы, сжимавшие карандаш, побелели в суставах. Стул с громким скрежетом отъехал назад, и он медленно, будто против своей воли, повернулся. Его лицо было бледным, а взгляд мгновенно нашел и пригвоздил Лукрецию к месту.
— Фрамп, — её фамилия на его губах впервые прозвучала как оскорбление. — Что привело тебя в наши скромные апартаменты? Твой новый бойфренд наконец выяснил, что интеллект — не заразная болезнь, и разрешил тебе общаться с простыми смертными?
Лукреция вздрогнула, будто от удара. "Не ведись, не отвечай. Ему больно, он ведь не знает..."
— Айзек, это было лишне, — голос Мортиши прозвучал предупреждающе тихо.
— О, прости, — Айзек язвительно улыбнулся. Он резко начал собирать свои бумаги. — Я наверняка вас отвлекаю. У вас, наверное, девичник. Будете обсуждать новые способы разбивать сердца и ломать жизни. Или, может, сравнивать, у кого из поклонников дороже одеколон?
— Айзек, старина, это уже слишком! — Гомес нахмурился, а его добродушное лицо наконец выразило беспокойство и упрёк. Он шагнул вперед, как бы пытаясь встать между ними.
Но Айзек уже шёл к выходу. Проходя вплотную мимо Лукреции, он на мгновение замер. Он наклонился так, что его губы почти коснулись её уха.
— Надеюсь, он хоть целуется получше, чем притворяется, что ты ему небезразлична, — он вышел, и дверь с финальным хлопком захлопнулась, заставив ребят содрогнуться.
Лукреция стояла неподвижно, как статуя, глядя в узор на персидском ковре, но её плечи начали предательски вздрагивать. Она сжала челюсти до боли, пытаясь сдержать подступающие слёзы, но они были сильнее. Первая горькая капля прожгла путь по её щеке, оставив влажный след, затем вторая. Она не издавала ни звука, просто молча распадалась на части, стоя посреди комнаты, словно из нее по капле вытекала последняя надежда и сила.
— Лу?.. Дорогая?.. — Гомес подошел к ней, а его руки беспомощно повисли в воздухе. Он выглядел растерянным и напуганным, словно увидел, как умирает что-то прекрасное. — Эй, не надо... не плачь, пожалуйста... Он просто... он болван! Глупый болван! Я сейчас найду его и заставлю извиниться, я...
— Нет, — её голос сорвался. — Просто... пожалуйста, просто отведи меня в нашу комнату. Я не могу... я не смогу пойти на фехтование, прости.
В этот момент Мортиша, чьё лицо за минуту превратилось в идеальную маску беспощадной ярости, резко развернулась.
— Любовь моя, позаботься о Лукреции, я скоро вернусь, — бросила она Гомесу, и не сказав больше ни слова, вышла, захлопнув дверь.
Мортиша настигла его у самого подножия башни, ведущей в лабораторию.
— Найт!
— Мортиша, — он застыл у двери, — уйди. Это не твое дело.
— Когда кто-то вот так, по-свински, оскорбляет мою сестру и своими словами доводит её до истерики, это становится моим делом! — она стремительно преодолела оставшееся между ними расстояние и с силой, которой от неё редко кто ожидал, впилась пальцами в его плечо, грубо разворачивая его к себе.
— Не знал, что у шлюх вообще бывают чувства, — выпалил он, желая ранить в ответ хоть кого-то.
Шлепок был на удивление резким и звонким. Её ладонь со всей силы приложилась к его щеке, отбрасывая его голову назад и заставляя на мгновение потерять дар речи. Прежде чем он успел опомниться от шока, она уже втолкнула его в распахнутую дверь башни.
— Идём.
Они поднялись по узкой винтовой лестнице, и он почти на автомате открыл дверь в свою обитель. Лаборатория, обычно представлявшая собой образец педантичного, хотя и сложного для понимания порядка, сейчас выглядела иначе. На главном столе, заваленном обычно безупречно разложенными схемами, царил хаос. Листы бумаги были скомканы, несколько микросхем валялись на полу, а одна из его самых ценных книг лежала раскрытой лицом вниз. Беспорядок был не творческим, а заброшенным, отражающим внутреннее состояние его хозяина.
— У вас что, это семейная черта? — прошипел он, потирая покрасневшую щёку. — Использовать грубую силу, когда не хватает аргументов?
— А у тебя — нести чушь, обижая девушек? — парировала Мортиша, не отступая ни на шаг. Её грудь вздымалась от сдерживаемого гнева. — Дамиан шантажирует ее. Поэтому она так себя ведет! Поэтому она отстранилась!
Айзек, пытаясь сохранить остатки достоинства, медленно опустился в своё кресло за рабочим столом, складывая руки на столешнице.
— Что? — переспросил он, делая вид, что не расслышал.
— Ты оглох? — её голос зазвенел. — Дамиан подслушал ваш разговор о Франсуазе и шантажирует Лукрецию этим. Если она откажется быть с ним, играть эту унизительную роль, он сдаст тебя и твою сестру полиции. Теперь ты понял?
— Что за бред? — фыркнул он. — Вэлмонт, конечно, редкостный мудак, но... чтобы шантаж? Полиция? Это уже пахнет отчаянной попыткой оправдать своё поведение. Я очень сомневаюсь, что он опустился бы до такого.
— А ты не сомневайся, — Мортиша резко подошла к столу и, прежде чем он успел отдернуть руку, схватила его за предплечье ледяными пальцами.
В его сознание, словно удар током, ворвалось чужое, но до боли яркое воспоминание: комната близняшек, погруженная в полумрак. Лукреция, сидящая на кровати, её лицо, искаженное отчаянием и залитое слезами. Сдавленный, надрывный шепот, обращённый к Мортише: "Он знает... Он знает про Франсуазу... Он сказал, что если я откажусь, он уничтожит Айзека... Отправит его в колонию вместе с сестрой... Я не могу, Тиш, я не могу этого допустить...". Он не просто услышал слова — он почувствовал её страх и её унижение.
Айзека будто обдали кипятком. Он вырвал руку и вскочил, отшатнувшись от стола. Его лицо побелело, как мел.
— Я... — прошептал он. — Я должен пойти к ней. Я должен все объяснить, извиниться, я... Боже, что я наговорил...
— Нет, — Мортиша резко преградила ему путь к двери, встав перед ним стеной. — Ты никуда не пойдёшь! Ни Дамиан, ни Лу не должны даже намеком догадываться, что я тебе рассказала. Сейчас ты должен сделать самое сложное для своего гордого его — заткнуться и держать это в тайне. И от тебя требуется только одно: оставить её в покое на какое-то время.
— Какое-то время? — его голос снова сорвался на крик. — Мне что, сидеть сложа руки и ждать, пока она за него замуж выйдет?
— Нет же, идиот! — она кричала, отбросив всю свою аристократическую холодность и манеры. — Просто не лезь! Не усугубляй! Не заставляй её играть еще более сложную роль! Я сказала тебе это только потому, что больше не могу смотреть, как она изнутри медленно умирает, и как ты, своим ослиным упрямством и раненой гордостью, втаптываешь её в грязь, не понимая, что она взяла на себя твою боль!
— Но я... я ведь не знал... — это прозвучало уже как детское оправдание. Жгучее чувство вины подступало к горлу.
— Теперь знаешь, — перебила она. — И теперь твоя задача — делать вид, что этого разговора не было. Не подходи к ней, не пытайся говорить и не ищи встреч. Сделай вид, что её не существует, ради её же безопасности. И ради твоей с Франсуазой.
Не дав ему опомниться и что-либо ответить, Мортиша резко развернулась и вышла.
Айзек остался один в гробовой тишине, и медленно, будто его тело весило целую тонну, опустился обратно в кресло и охватил голову руками. Его гнев и обида испарились, оставив после себя лишь давящий груз стыда и осознания собственной слепоты. Он смотрел на свои бессмысленные каракули на чертежах, но видел лишь её лицо, залитое слезами, которые он сам и вызвал. Его последние слова эхом отдавались в ушах, и каждое было как удар кнута. Он думал, что защищается, что бьёт в ответ, а на самом деле он пинал того, кто и так уже лежал в крови, защищая его спину. Впервые за долгое время Айзек Найт, всегда находивший ответ и логическое объяснение всему, чувствовал себя абсолютно потерянным. Он не видел решения. Он видел только боль, которую причинил, и барьер, который теперь должен был беречь.
***
Лукреция сидела на краю своей кровати, а её пальцы с трудом подчинялись ей, пока она медленно застёгивала пряжки на высоких сапогах. Каждое движение требовало усилия, будто она поднимала гирю. Гомесу, с его буйной энергией, ненадолго удалось вырвать её из трясины собственных мыслей. Он таскал её по самым заброшенным местам академии, показывая то замурованную арку, по легенде ведущую в ад, то чучело трёхголового попугая, которое якобы прокляло трёх директоров подряд. Он без умолку болтал о каких-то незначительных мелочах, о новых духах Мортиши, о том, как чуть не сжёг брови, пытаясь практиковаться в новом трюке электрокинеза, и его искреннее веселье было как громкий оркестр, заглушающий на время похоронный марш в её душе. Эта буря абсурда стала для неё своего рода щитом.
Но сейчас, в тишине их комнаты, когда эхо его смеха окончательно растворилось в стенах, все вернулось. Не просто вернулось, а обрушилось с утроенной силой. Словно плотина, которую кое-как подпирали его глупостями, рухнула, и ледяная волна воспоминаний, стыда и боли затопила её с головой.
Слова Айзека жгли изнутри, как раскаленные угли. "Надеюсь, он хоть целуется лучше...". Она сжала веки, пытаясь вытереть этот образ, но видела только его глаза, полные ненависти. И это ранило гораздо сильнее. Она причинила ему боль, и теперь он ненавидел её за это.
Резкий стук в дверь пробил тишину комнаты. Лукреция вздрогнула, и её пальцы, поправлявшие прядь у виска, замерли на мгновение.
Дамиан стоял на пороге, заслоняя собой слабый свет из коридора. Он был одет с небрежной, но дорогой элегантностью: тёмная рубашка с расстегнутой парой верхних пуговиц, идеально сидящие джинсы и кожаная куртка. Его волосы были уложены с искусственной небрежностью, а в глазах, блестящих в полумраке, плескалось самоуверенное предвкушение. От него уже тянуло сладковато-душным шлейфом дорогого виски, смешанным с его обычным резким одеколоном. Он окинул её оценивающим взглядом с ног до головы.
— Ну что, принцесса, готова окунуться в настоящее веселье? — он не предложил ей руку, а просто развернулся, давая понять, что она должна следовать за ним. Они вышли в прохладный вечерний воздух, и Лукреция ощутила, как что-то сжимается у неё внутри твердым комом.
Они шли по тропинке, ведущей в лес, и с каждым шагом погружались в густеющие сумерки. Воздух, поначалу чистый и свежий, постепенно начал меняться, а звонкая тишина начала разбавляться неприятными звуками. Сначала это был лишь отдалённый, приглушенный бас где-то вдали, а потом к нему добавились невнятные крики и смех.
И когда тропинка вывела их на поляну у озера, перед ними открылось зрелище, больше похожее на сюрреалистичный кошмар, чем на вечеринку. Десятки силуэтов учеников Невермора и несколько "нормальных" парней и девушек из старшей школы Джерико, выглядевших чужаками в этом безумии, толпились вокруг огромного костра, от которого в небо поднимались искры и едкий дым. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным коктейлем из запахов: дым костра, тошнотворный аромат дешёвых духов, кисловатый оттенок разлитого пива куда-то на траву и ещё что-то сладковато-травяное, вероятно запретное. Ветви окружающих деревьев были опутаны гирляндами, которые мигали ядовито-розовыми, кислотно-зелеными и ослепительно-синими огнями, создавая ощущение дешёвого карнавала, затерявшегося в самом сердце мрачного леса.
Лукреция невольно поморщилась, а её глаза, привыкшие к полумраку, болезненно щурились от этого мельтешения. Она ощущала себя так, будто её насильно втолкнули в шумный и враждебный организм.
— И это... — её голос был тихим и потерянным, он почти потонул в грохоте музыки, — ...разрешено?
Дамиан вызывающе рассмеялся. Его рука властно легла ей на плечи, притягивая к себе в демонстративном объятии.
— Видишь того рыжего? — он кивнул в сторону высокого парня, который с важным видом разливал из массивной фляги мутную жидкость по пластиковым стаканчикам. — Это Лукас. Так вот, его отец — один из тех, кто решает, что можно, а что нельзя в этом городишке. А здесь, — Дамиан жестом очертил всю поляну, — ему можно всё. Так что расслабься, принцесса.
Он провел её через гущу пьяных, раскачивающихся под музыку тел, к группе его приятелей, расположившихся у самого края поляны, в тени огромного, полузасохшего дерева. Местом для сидения служило широкое, основательно подгнившее изнутри бревно, на которое для видимости уюта кто-то накинул старый клетчатый плед, весь в пятнах и подтёках. Дамиан грубовато подтолкнул её к этому импровизированному сиденью, и она опустилась на него, чувствуя, как влажная древесина холодком просачивается сквозь тонкую ткань платья. Не успела она найти хоть какое-то устойчивое положение, как его рука снова легла ей на плечо, не обнимая, а скорее закрепляя, как хомут. Её поза стала неестественно скованной, спина выпрямилась в струну, а каждое движение давалось с усилием, будто её заковали в невидимые доспехи. Она чувствовала себя чучелом на охотничьей выставке, которое выставили на всеобщее обозрение.
Остекленевший взгляд скользил по окружающим её лицам: вот Корвин что-то громко кричал, размахивая банкой пива, рядом Тобиас расположился у небольшого импровизированного столика с чипсами и кукурузными палочками. В паре метров от них, в глубокой тени сосен, слившиеся в единый силуэт, целовалась какая-то парочка, их движения были поспешными и лишенными всякой нежности. Обрывки разговоров долетали до нее: "...а ты слышал, что она в прошлую субботу с ним...", "...отец обещал новую тачку к концу...", "...этого придурка из Джерико?". Эти слова казались ей не просто глупыми — они были инопланетными, на чужом языке, на котором говорили в параллельной, примитивной вселенной. А над всем этим, давя и не оставляя просвета, стоял монотонный грохот музыки, вышибающий все мысли, кроме одной.
Всё её существо, каждая клеточка, рвалась прочь отсюда. Она мысленно переносилась в уютную лабораторию, видела свое любимое потрёпанное кожаное кресло, в котором можно было утонуть, поджав под себя ноги, и Айзека, склонившегося над своим важным проектом, и его сосредоточенное лицо, озарённое мягким светом настольной лампы, выхватывающим из полумрака ясный профиль. Это воспоминание было таким ярким и таким болезненным, что у неё внутри снова всё сжалось.
— Тебе не холодно, принцесса? — голос Дамиана, хриплый от выпитого, прозвучал прямо у её уха, заставив вздрогнуть. Он наклонился так близко, что его сладковато-горькое от виски дыхание, обожгло её щёку. — Ты вся дрожишь.
Она и правда дрожала мелкой дрожью, которую не могли остановить даже сжатые в кулаки пальцы. Это было не от холода, а от сковывающего все тело напряжения, от волны отвращения, подкатывающей к горлу каждый раз, когда он прикасался к ней, и от ледяного ветра, который всё же пробирался под тонкую ткань платья.
— Немного, — выдавила она, глядя куда-то в пространство перед собой. — Я не по погоде оделась.
Он придвинулся почти вплотную, и его губы едва не коснулись мочки её уха, когда он прошептал:
— Я могу согреть тебя массой... куда более приятных и интересных способов.
Лу резко отклонила голову, разрывая эту душную близость. От одной мысли о том, что он может её касаться где-то, кроме запястья, пробежали холодные мурашки.
— Твоей куртки будет достаточно.
Он громко рассмеялся, как будто она только что произнесла самую гениальную шутку. Скинул со своих плеч дорогущую кожаную куртку и грубо накинул ей на плечи, а затем, не отрывая от неё победоносного взгляда, наклонился и смачно, на глазах у всей своей компании, чмокнул её в щёку. Звук был влажным и громким, а щека, к которой прикоснулись его губы, горела, словно её обожгли серной кислотой, и этот след казался ей клеймом, видимым для всех.
Корвин, с трудом удерживая равновесие, подобрался к ним, протиснувшись между двумя громко спорящими о чем-то девушками. От него воняло перегаром и потом, а в руке он сжимал почти пустую банку пива, капли с которой брызгали вокруг, когда он активно жестикулировал.
— Ну что, красотка, — он качнулся вперед, чуть не облив Лукрецию остатками пива из банки, — как тебе наша скромная, почти семейная тусовка? Не слишком дико для вас, готичных затворниц?
Дамиан, не убирая руки с её плеча, лишь усмехнулся, а его пальцы слегка сжали её ключицу, будто напоминая о своем присутствии.
— Она просто привыкает к атмосфере, — ответил он за неё, снисходительно похлопывая её по колену свободной рукой. — Правда, дорогая? Ничего, скоро вольёшься в коллектив.
Лукреция не ответила. Она смотрела на языки пламени в костре, которые плясали, отражаясь в её пустом взгляде. Ей было физически тошно. Тошно от оглушающей музыки, от его липких, влажных пальцев на её коже, от этих развязных, пустых лиц и от собственного бессилия изменить хоть что-то. Единственное желание, которое родилось в этом хаосе, — чтобы все это прекратилось. И тут же, как спасительная соломинка, в голову пришло решение.
Её голос прозвучал неожиданно чётко в паре дюймов от его уха:
— Дай мне выпить.
Дамиан медленно повернулся к ней, приподняв одну бровь с преувеличенным удивлением.
— Серьезно? — его губы растянулись в усмешке. — Моя благовоспитанная готичная принцесса хочет приложиться к бутылке? Что следующее? Будем играть в карты на раздевание? — он с насмешливым поклоном протянул ей свою серебряную флягу. — Только осторожно, солнышко. Это не тот травяной чаёк, что ты обычно пьешь с сестренкой.
Она взяла флягу и сделала большой глоток. Алкогольная смесь обожгла горло, заставив её содрогнуться, и разливающимся теплом спустилась в желудок. Но это был хороший, чистый шок. Он на секунду выжег из сознания и тошноту, и унижение.
В этот момент Тобиас, чьё лицо раскраснелось до цвета свеклы, тяжело рухнул на пень рядом, заставив его слегка треснуть.
— А давайте... в бутылочку! — проревел он, размахивая уже пустой банкой из-под пива. — Наша новенька, — он мотнул головой в сторону Лукреции, — должна пройти обряд посвящения! Посмотрим, на кого падет её выбор!
— Я пожалуй откажусь, — Лу сделала ещё один, уже меньший глоток из фляги.
— Да ладно, Фрамп, не будь занудой! — Корвин подмигнул Дамиану, его глаза блестели от пьяного веселья. — Дам, ну уговори свою пассию! Интересно же, на кого она укажет! Может, на меня? — он самодовольно поправил воротник своей куртки.
Дамиан повернул голову, и его взгляд скользнул по Лукреции, сидящей с каменной физиономией, затем по ожившим рожам своих приятелей. На его лице промелькнула тень раздражения, и он сжал плечо Лукреции так, что она чуть не вскрикнула от боли.
— Нет, она ни на кого указывать не будет. Она будет сидеть здесь, со мной, — он бросил на Корвина и Тобиаса взгляд, не оставляющий пространства для споров. — Найдите себе другую игрушку.
Время, казалось, растянуло эти сорок несчастных минут в целую вечность. Ещё один нескончаемый спор о дорогущих машинах, ещё один хриплый взрыв смеха, ещё одна банка пива, вскрытая с шипением прямо над ухом. Лукреция выпила достаточно, чтобы края реальности начали расплываться. Мир потерял четкие очертания: огни гирлянд плыли в глазах длинными разноцветными полосами, а грохочущая музыка превратилась в монотонный, давящий гул где-то в глубине черепа. Внутренняя боль, та острая, режущая тоска, наконец отступила, придавленная апатичной дремотой, словно её засыпали толстым слоем песка. Голова гудела, как улей, и ей пришлось сосредоточиться, чтобы просто удерживать равновесие, сидя на бревне.
Именно в этот момент Дамиан, разгорячённый спором и алкоголем, наконец отвлекся. Корвин что-то яростно доказывал ему, и Дамиан, вскрикнув: "Да ты ничего не понимаешь в тактике!", отстранился, чтобы, жестикулируя, вступить в яростную дискуссию о последнем футбольном матче. Его рука на её плече ослабла, а затем и вовсе убралась.
Это был шанс. Маленький и хрупкий, но единственный, чёрт возьми, шанс.
Она двинулась не сразу, давая глазам привыкнуть к темноте за пределами круга света от костра. Потом, двигаясь медленно и осторожно, словно боясь спугнуть собственную возможность сбежать, она поднялась с поваленного дерева. Её слегка ватные ноги на мгновение подкосились, но она успела упереться рукой в грубую кору. Никто не обратил на неё внимания. Она была просто тенью, скользнувшей по краю этого шумного ада.
Лукреция сделала первый шаг, а затем второй, уходя от огня, от музыки и от этих чужих голосов. С каждым шагом вглубь леса, грохот становился тише, превращаясь в приглушенный стук, а едкий запах дыма и пота сменился холодной свежестью ночи. Прохладный воздух обжег легкие, но в этот раз это было приятное ощущение, ведь он смывал со слизистой привкус алкоголя и тошнотворную сладость одеколона Дамиана.
Она прошла несколько десятков метров, пока огни вечеринки не превратились в мерцающее пятно за спиной, и нашла спасение в виде старого большого дерева. Опершись ладонью о его шершавый ствол, она закрыла глаза и сделала глубокий вдох, потом другой. Мир вокруг неё медленно, едва заметно покачивался. Она чувствовала себя абсолютно грязной. Будто липкая плёнка вечеринки покрыла её кожу так, что каждая кость ныла от напряжения.
Её передышка длилась не больше минуты. Прежде чем она успела среагировать, на неё обрушился весь его вес. Дамиан грубой силой прижал её спиной к шершавой коре. Воздух вырвался из легких Лукреции с коротким, перепуганным вскриком, а острая боль пронзила лопатки, вдавливаемые в неровное дерево.
Его лицо, освещенное лунным светом, пробивавшимся сквозь ветви, было раскрасневшимся от выпитого. Глаза были мутными, с расширенными зрачками, в которых горел неприятный, хищный блеск, а может и отблески чего-то запретного, они ведь на подростковой вечеринке. И даже дорогущий одеколон не мог перебить тяжёлый запах перегара, исходящий от него.
— Сбежала? — он впился пальцами ей в плечи, прижимая к дереву. — Я же... я же говорил... не убегать от меня.
— Отстань, Дамиан, — она попыталась вырваться, упереться руками в его грудь, но его хватка была железной. Мускулы его предплечий не поддавались. — Отпусти. Мне нужно было подышать.
— Я тебе... подышу, — прошипел он, и его голова резко наклонилась.
Его губы грубо прижались к её шее, чуть ниже уха. Острая волна тошноты снова подкатила к горлу.
— Прекрати! — она изо всех сил уперлась ладонями в его грудь, отталкивая, но он был как скала. Её ноги скользили по влажной траве, не находя опоры. — Я сказала, нет!
Но он не слышал. Или его это попросту не волновало. Его дыхание стало прерывистым, одна рука, как тиски, держала её у дерева, а другая скользнула с её плеча вниз. Потная ладонь грубо обвила её бедро, сжимая кожу сквозь тонкую ткань платья. Он снова попытался поймать её губы, и она отчаянно, с силой, которой сама не ожидала, откинула голову в сторону. Его слюнявые губы скользнули по её щеке, оставив мерзкую, влажную полосу.
— Дамиан... — она пыталась выкрутиться, изогнуться, но её тело, ослабленное алкоголем, стрессом и страхом, плохо слушалось, а движения были вялыми и беспомощными. Чувство полной беззащитности накрыло её с головой, заставляя сердце бешено колотиться. Она чувствовала все: каждую шероховатость его пальцев, каждый жесткий мускул его тела, прижимающего её, его тяжелый, пьяный смрад.
И тогда его пальцы, все так же сжимавшие её бедро, рванули ткань платья вверх, пытаясь задрать подол и нащупать лямку нижнего белья. Второй рукой он попытался приспустить платье на уровне груди, но благо крепко застегнутые пуговицы ему этого не позволили.
И в этот миг та самая хрупкая нить, что держала все её страхи, с треском порвалась.
Ещё секунду назад её слабое и податливое тело внезапно стало оружием. Она резко дёрнулась и согнула ногу в колене и чисто на инстинкте с силой вогнала колено ему между ног.
Раздался захлебывающийся стон, больше похожий на хрип. Его железная хватка на её плечах мгновенно ослабла, и он, спотыкаясь, наконец отшатнулся от неё. Дамиан согнулся пополам, схватившись за промежность.
Прошло несколько секунд, пока он, с трудом выпрямляясь, поднял на неё взгляд. Боль в его глазах сменилась чистой яростью. Они горели в темноте, как у загнанного волка.
— Ах ты... сука! — голос был хриплым от боли и ненависти. — Я тебя... я тебя уничтожу. Твоего ублюдка-ботаника... и его шлюху-сестру... завтра же... ты меня поняла?!
Вмиг, вся хрупкость испарилась, а её осанка резко выпрямилась.
— Нет. Ты больше ничего не сделаешь.
— Ты спятила?! — он попытался сделать шаг к ней, но боль снова скрутила его, заставив замереть. — Я завтра же пойду в полицию, и вам всем крышка!
— Иди, — продолжила Лукреция. — Иди в полицию. А я пойду к Вейлу. И покажу ему... все. Ты забыл, кто я? Я покажу директору сегодняшний вечер. Каждый твой пьяный вздох. Каждое прикосновение. Как золотой мальчик академии пытался изнасиловать ученицу в лесу, — она сделала шаг вперед, и он инстинктивно отступил. — И пусть твой папаша молится, чтобы моя матушка об этом не узнала. Потому что в таком случае, — она презрительно окинула его взглядом, — ни твои связи, ни деньги родителей тебе не помогут.
Она больше не смотрела на него. Лу развернулась и пошла прочь, скинув с плеч его кожаную куртку, и та упала в грязь, как ненужный трофей. Позади оставался не просто пьяный и злой парень — оставался униженный, внезапно осознавший свою уязвимость и испуганный Дамиан Вэлмонт. Впереди была лишь ночь, холод и неизвестность. Но впервые за долгую неделю она дышала полной грудью, и в этом дыхании был победоносный привкус её отвоеванной свободы.