Тюрьма без стен
Рассвет не принёс облегчения. Он вполз в комнату серой полосой света, подсвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе, словно пепел сгоревшего вчерашнего счастья. Лукреция не спала. Она пролежала всю ночь, уставившись в потолок, и к утру её тело одеревенело, словно его вывернули наизнанку и заморозили. Каждый мускул ныл от напряжения, а веки были налиты свинцом, от чего даже моргать было больно.
Она поднялась с кровати, и её отражение в дальнем зеркале комнаты заставило внутренне содрогнуться. Бледная, почти прозрачная кожа, а под глазами — фиолетовые тени, такие тёмные, что казалось, это настоящие синяки. Две белые пряди, обычно просто отличительная черта, сейчас резко контрастировали с остальными чёрными волосами, делая её похожей на измученное приведение. Руки слегка дрожали, когда она натягивала привычную школьную форму, а ткань, обычно утешающая своей мягкостью, сегодня казалась колючей шерстью.
— Тебя будто пытали во сне, — голос Мортиши прозвучал с другой стороны комнаты. Она уже стояла у своего гардероба, как всегда безупречная и собранная. Её взгляд скользнул по сестре, задерживаясь на синяках под глазами и нездоровой бледности. — Повторю вчерашний вопрос: что случилось?
Лукреция отвернулась, делая вид, что ищет что-то в тумбочке. Горло будто сдавили невидимой хваткой. Солгать Мортише, самому родному и близкому человеку, было всё равно что плюнуть ей в душу.
— Ничего, Тиш, — она сглотнула, пытаясь придать голосу хоть толику уверенности. — Просто... не выспалась. Нервы шалят. После всех событий за последнее время.
— Нервы, — повторила Мортиша без интонации. Она видела ложь, как на ладони. Видела страх, который прятался в глубине глаз сестры, но не стала настаивать на продолжении разговора, чувствуя в каком состоянии сейчас находится Лукреция. Она молча продолжила свою утреннюю рутину и в таком же гнетущем молчании вышла на занятия, оставляя сестру наедине со своими мыслями.
Выйдя из общежития, Лукреция сделала глоток холодного утреннего воздуха, надеясь, что он прочистит сознание. Но вместо бодрости он принес лишь ощущение ледяной пустоты. И тут её надежды рухнули.
— Ну наконец-то, моя ненаглядная. Я уже начал волноваться.
Дамиан прислонился к косяку двери. Он был одет с иголочки, его светлые волосы были идеально уложены, а на губах играла самодовольная улыбка. Его глаза с наслаждением проползли по ней с ног до головы — от кончиков туфель до растрёпанных волос. По коже пробежали мурашки от омерзения, и Лукреции вдруг захотелось замотаться в тёмную плотную ткань, чтобы он больше не смел даже взглянуть на неё.
— Давай просто помолчим, пожалуйста, — выдавила она, глядя куда-то мимо него. — У меня нет настроения на разговоры.
— Милая, твоё настроение меня волнует меньше всего на свете, — он сделал шаг вперед, и прежде чем она успела отпрянуть, его сильная рука впилась ей в запястье. Он притянул её к себе так резко, что она чуть не потеряла равновесие и грубо врезалась плечом ему в грудь. — С этого момента твоё настроение определяю я. А теперь слушай внимательно, — он наклонился к её уху, и его горячее дыхание неприятно обожгло кожу. — За ланчем сядешь со мной, ясно? На переменах я тебя найду. И еще раз, для закрепления... — он сжал её запястье ещё сильнее, и она буквально почувствовала, как кости ноют от боли. — Будь хорошей девочкой. Помни, что стоит на кону.
Он отпустил её руку, и на запястье остались красные следы от его пальцев. Они молча пошли к главному корпусу. Центральная площадь Невермора была, как всегда, полна жизни. Ученики спешили на занятия, смеялись, перебрасывались замечаниями. И для многих из них зрелище Дамиана Вэлмонта и Лукреции Фрамп, идущих рядом, стало сенсацией. Лу чувствовала на себе десятки любопытных и удивлённых взглядов.
И тогда Дамиан совершил свой следующий ход. Резко остановившись, он повернул её к себе, одной рукой обхватив за талию, а другой приподняв её подбородок.
— Улыбнись, принцесса, — прошипел он, и прежде чем она успела среагировать, его губы грубо прижались к её.
Его пальцы снова впились в её запястье как стальные тиски, смыкающиеся на хрупкой кости. Боль была острой и унизительной. А когда его губы прижались к её, мир не просто поплыл — он будто отключился. Она смотрела на всё со стороны, как на плохо снятый фильм: вот стоит бледная девушка, вот к ней прикасается кто-то чужой, а она не сопротивляется. В ушах стоял пронзительный звон, в котором тонули свист и смех окружающих.
И в этот момент, когда Дамиан наконец отпустил её, отступив на шаг с довольным видом, её взгляд, затуманенный слезами унижения и ярости, упал на фигуру, стоящую в нескольких метрах от них.
Айзек...
Он стоял неподвижно, как вкопанный, с сумкой через плечо и стопкой книг в руках. Его лицо было бледным и абсолютно пустым, но глаза... Его глаза были широко открыты, и в них читалось обрушившееся на него одним махом недоумение и боль, что у Лукреции сердце будто разорвалось на части. Он смотрел на неё, пытаясь найти в её глазах объяснение или намек, хоть что-то, что могло бы оправдать эту картину.
Но она ничего не могла ему дать. Только взгляд, полный отчаяния и немой мольбы о прощении, который он, вероятно, истолковал как подтверждение самого худшего.
Айзек был последним человеком на земле, которому она хотела бы причинить боль. Видеть, как его уверенность рушится в одно мгновение из-за неё, было невыносимее любого физического страдания. В груди всё сжалось так сильно, что она едва могла дышать.
Она заставила себя отвернуться. Заставила сделать шаг в сторону, куда тянул её Дамиан.
"Лучше так. Лучше он будет ненавидеть меня, думать, что я стерва, которая просто поиграла с ним. Лучше эта боль, чем та, что ждет его, если я ослушаюсь этого ублюдка. Лучше я буду тем чудовищем, в которое он сейчас поверит, чем позволю ему стать жертвой."
Но от этой мысли не становилось легче. Напротив, внутри неё раскрывалась бездонная пустота, в которой тонули последние остатки её воли, её надежд и её счастья.
С опозданием войдя в оранжерею, Лукреция едва не отшатнулась от сладковато-гнилостного запаха трупных лилий, которые росли в дальнем правом углу помещения, прямо за рассадой ядовитых фиалок. Воздух был влажным и тяжелым, словно сама атмосфера давила на плечи. Она проскользнула на своё место рядом с Айзеком в тот момент, когда миссис Грейс безразличным тоном объявляла: "...сок которого вызывает паралитический зуд. Ни в коем случае не проглатывать".
Пространство между их ними, обычно незаметное, сегодня ощущалось как пропасть. Айзек сидел, уставившись в открытый учебник, но его пальцы, сжимавшие край страницы, были белыми от напряжения. Он не повернул голову и не издал ни звука. Всё его существо было отвернуто от неё, создавая невидимую, но прочную стену. Она ощущала его молчание физически, будто кто-то вшил холодный тяжелый булыжник куда-то в низ живота.
Взгляд скользил по доске, по движущимся губам преподавательницы, не цепляясь за смысл. Мысли крутились вокруг одного: "Он думает, я его предала. И он прав". Она украдкой посмотрела на него: напряженная линия его скулы, тень от длинных ресниц, падающая на щёку. Боль, которую она увидела утром, теперь спряталась за маской безразличного отстранения. И это было невыносимее любого крика и любого скандала.
Звонок прозвучал для неё как выстрел. Она вскочила с места, пытаясь раствориться в толпе, уйти первой и избежать неминуемого. Но Айзек был быстрее. Он перехватил её у выхода из аудитории, его рука легла на её плечо.
— Лу, что происходит?
— Нам не о чем разговаривать, Айзек. Прости, — она замерла, не в силах повернуться, глядя в пол. Лукреция попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась. Он повернул её к себе, заставив встретиться взглядом.
— Нет, — отрезал он. — Ты объяснишь мне все прямо сейчас. Неужели то, что было... — он запнулся, подбирая слова, — для тебя совершенно ничего не значит?
В этот момент из толпы, словно гром среди ясного неба, возникла высокая, самоуверенная фигура.
— О, ботаник, привет! — Дамиан бесцеремонно вклинился между ними, а его рука по-собственнически обвила Лукрецию за талию и притянула к себе. Она застыла, чувствуя, как её тело деревянеет от его прикосновения. — Надеюсь, ты не сильно против, если я заберу у тебя свою мрачную принцессу? У нас еще много дел. Свиданий, планов... ну, ты понимаешь.
Он не дал Айзеку и шанса ответить. Сильным движением Дамиан развернул Лукрецию и повел её по коридору в сторону столовой. На секунду, прежде чем исчезнуть за поворотом, Лукреция обернулась. Их взгляды встретились, всего на долю секунды. В её глазах не было ни ледяного безразличия, ни высокомерия. В них читалась лишь отчаянная безвыходность и такая глубокая, всепоглощающая скорбь, что Айзек замер на месте, словно получив удар в солнечное сплетение.
А потом ее увели.
Он остался стоять посреди шумного коридора. Студенты обтекали его, спеша на свои занятия. Внутри него все закипало: неконтролируемый гнев подступал к горлу, сжимая его так, что перехватывало дыхание. Механическое сердце издало предательский щелчок, оповещая о новой "неисправности". Вот только в этот раз у неисправности было имя. Ему хотелось разнести вдребезги эту аудиторию, эти стены, этот весь нелепый, несправедливый мир. Впервые в жизни он позволил кому-то заглянуть за свою броню, впервые почувствовал что-то, что не поддавалось логике и формулам, и впервые его так жестоко и публично предали. Детская обида смешивалась с яростью, создавая гремучую смесь. Он лишь сжал кулаки, чувствуя, как дрожь пробирает его пальцы.
***
Стол Дамиана был центром напускного веселья. Его друзья, такие же самовлюблённые и напыщенные придурки, как и он, громко смеялись, хвастались и обсуждали вещи, которые были для Лукреции пустым звуком. Она сидела на краю скамьи, словно незваный гость на собственном наказании.
Перед ней стояла тарелка с едой, но один её вид вызывал тошноту. Она отодвинула её и, сложив руки на коленях, уставилась в стол. Пальцы бессознательно терли запястье, где еще с утра остались красные следы.
— ...так я ей и сказал: "Дорогуша, если хочешь нормального отношения, нужно для этого хорошенько поработать", — хвастался Корвин, размахивая вилкой.
— А она что? — хрипло спросил Тобиас, с аппетитом уплетая стейк с кровью.
— А что она может? Побежала реветь к директору, жаловалась на моё "похабное поведение". Вейл, конечно, сделал вид, что меня отчитал, но потом намекнул, чтобы я был "деликатнее".
Дамиан лениво улыбался, откинувшись на спинку скамьи. Его взгляд устремился на Лукрецию, которая сидела, уставившись в свой нетронутый салат.
— А наша принцесса что-то приуныла, — заметил Корвин, следуя за его взглядом. — Дамиан, не пугай же ты девушек своим обаянием с утра пораньше.
— Она просто стесняется, — Дамиан снова скользнул по лицу Лукреции с неподдельным интересом. Его взгляд опустился ниже, на уровень её ключиц, которые слегка выступали под тонкой тканью блузки. Он этого зрелища начинала накатывать легкая тошнота. — Правда, дорогая?
Лукреция не реагировала. Её взгляд блуждал по залу, пока не нашел стол Мортиши. Сестра сидела в компании Гомеса, который что-то эмоционально рассказывал, размахивая руками, но Мортиша не слушала. Её темные глаза, словно радары, были прикованы к Лукреции. В них читалось одно единственное требование: "Объяснись".
Лукреция лишь медленно, почти незаметно, покачала головой. "Не сейчас. Не здесь".
Мортиша замерла. Её пальцы сжали рукоять вилки так, что казалось металл сейчас слегка прогнётся. Она не спускала с сестры взгляд, но и больше не пыталась установить контакт. Она просто наблюдала. И ждала.
Дамиан, всё так же развалившись на скамье, наблюдал за ней через стол. Уголок его рта дрогнул в усмешке. Он отломил кусок своего шоколадного торта и с преувеличенным наслаждением съел его.
— Сладкое не для тебя, принцесса? — он потянулся через стол, взял десертную тарелку и с грохотом поставил перед ней. Ложка звякнула о фарфор. — Попробуй. Шоколад улучшает настроение. А то ты у нас совсем злюкой стала.
Корвин, сидевший напротив, фыркнул, отодвигая свою чашку.
— Может, она на диете, Дам? Не все же могут позволить себе есть, как Тобиас.
Тобиас, чья мощная челюсть как раз перемалывала кусок мяса, лишь хрипло хмыкнул в ответ, не отрываясь от еды. Казалось, его больше интересует кровяной стейк, чем разговор.
Лукреция не пошевелилась. Её взгляд оставался расфокусированным, будто она смотрела сквозь торт, стол и самого Дамиана. Она лишь медленно, с едва заметным усилием, отодвинула тарелку обратно, к центру стола. Пальцы на мгновение сжались в кулак, а затем снова расслабились, беспомощно упав на колени.
— Мне нехорошо, — произнесла она так тихо, что слова почти потонули в общем гуле. — Я пойду в комнату.
Дамиан наклонился к ней, перевесившись через стол. Его лицо оказалось так близко, что она почувствовала сладковатый запах его одеколона, смешанный с ароматом кофе.
— Голова болит, моя мрачная радость? — спросил он с притворной заботой. — Или, может, я слишком утомляю своим обществом? Не переживай, привыкнешь. А пока что я, как образцовый кавалер, тебя провожу. Не могу же я оставить свою девушку одну, когда ей так скверно.
Он поднялся со скамьи, отодвинув её с резким скрежетом, который заставил пару сидящих рядом учеников обернуться. Корвин и Тобиас переглянулись. На лице Корвина застыла язвительная ухмылка, в то время как Тобиас, наконец оторвавшись от еды, с тупым любопытством наблюдал, как Дамиан хватает Лукрецию под локоть и буквально с силой вытаскивает из-за стола.
— Отдохни, красотка, — бросил Корвин ей вслед, поднимая свою чашку в подобии тоста. — Набирайся сил. Тебе еще с нами веселиться.
Тобиас лишь громко чавкнул, вытирая рот тыльной стороной ладони, а его взгляд уже блуждал в поисках добавки.
Дамиан жестом указал Лукреции идти вперед. Его осанка и взгляд выражали безраздельное владение ситуацией и стоящим рядом с ним человеком. Они шли в гнетущем молчании, и Лукреция чувствовала, как каждое его присутствие отнимает у неё частичку сил. Она шла, опустив голову, а руки были судорожно сжаты в кулаки внутри карманов пиджака.
— Ты хорошо сегодня себя вела, — нарушил тишину Дамиан. — Молодец, продолжай в том же духе, — Лукреция лишь продолжала молчать, взглядом прожигая брусчатку у себя под ногами. — Но, — его голос внезапно потерял всю притворную легкость, — больше даже не смей смотреть в сторону этого ботаника. Поняла?
— Он сам ко мне подошел, — выдавила она, и в её голосе на секунду прозвучала тень былой дерзости, но тут же была задавлена усталостью.
— Мне плевать, — он резко остановился, развернув её к себе. Его пальцы впились ей в плечи, больно сжимая их. — Абсолютно плевать. Если такое повторится ещё раз, если ты хотя бы взглянешь на него... то тебе лучше не знать, какими будут последствия. Для тебя. И для твоих близких.
Лукреция сглотнула, чувствуя, как по спине прокатывается волна холода, будто в кожу вонзают тысячи ледяных тонких иголок. Она просто кивнула, желая лишь одного — чтобы он отпустил её.
Она попыталась отступить, чтобы развернуться и уйти, но его руки резко дернули её обратно.
— Я тебя не отпускал, — прошипел он.
И прежде чем она успела что-либо понять или воспротивиться, его губы грубо прижались к её. Это не было похоже на утренний поцелуй-демонстрацию. Это было наказание. Заявление прав собственности. Он кусал её губы, а его язык был насильственным вторжением. Она не сопротивлялась. Она просто замерла, превратившись в каменную статую. Её глаза были широко открыты и полны ненависти и отвращения. Она не чувствовала ничего, кроме жгучего стыда, унижения и всепоглощающего желания исчезнуть. Внутри неё что-то окончательно и бесповоротно сломалось.
Когда он наконец отпустил её, на губах остался неприятный привкус кофе вперемешку с её собственной кровью. Он ухмыльнулся, довольный произведенным эффектом, и, шлепнув её по бедру, бросил:
— Теперь можешь идти. До завтра, принцесса.
Дверь в комнату захлопнулась с такой силой, что по стене пробежала трещинка в старом слое штукатурки. Но Лукреция уже не слышала ничего, кроме звона в собственных ушах. Она стояла, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери, и вся её кожа горела, словно её посыпали раскаленными углями. Каждое место, к которому прикасался Дамиан пылало отдельным очагом стыда и отвращения. Это было похоже на невидимую липкую паутину, которая опутала её с головы до ног, сжимаясь с каждым вдохом.
Она рванулась в ванную. Её пальцы дрожали так, что она с трудом могла повернуть вентиль, чтобы открыть кран. Сначала ледяная вода заставила вздрогнуть, но она не убирала руку, пока холод не проник до костей, пытаясь заморозить трясущуюся дрожь внутри. Потом она добавила кипятка, и комната быстро наполнилась паром, скрывая её искаженное отражение в зеркале.
Она с силой стащила с себя одежду, и мокрая ткань школьной формы с хлюпающим звуком упала на пол. Бледное тело в клубах пара, казалось ей чужим. Она схватила жесткую мочалку из люфы, и первый же контакт с кожей вызвал резкую боль. Но это была хорошая боль. В отличие от той, что разъедала её изнутри.
Она вцепилась в мочалку и начала тереть. Сначала просто быстро, почти на автомате. Потом всё сильнее. Она терла руки, пытаясь стереть память о его пальцах, впившихся в её запястье. Терла плечи и спину, где лежала его тяжелая рука. Терла живот и бедра, пытаясь удалить призрачное ощущение его властной близости. Но самое страшное было на её губах. Она с силой провела по ним жесткой щетиной мочалки, снова и снова, пока не почувствовала во рту солоноватый привкус крови и жгучую боль. Это не помогло. Ощущение его насильственных губ въелось глубже, чем она думала.
И тогда ярость и отчаяние слились воедино. Рыдания, которые она сдерживала весь день, вырвались наружу. Она била кулаком по мокрой кафельной стене, не чувствуя боли в костяшках, потому что то, что бушевало у неё внутри, причиняло куда большую боль. Она пыталась кричать, выпустить все эмоции, накопленные за день, но горло лишь сжималось в спазме, а из глаз текли не слёзы, а словно едкий раствор, разъедающий щеки.
"За что? — стучало в висках. — Почему именно я? Почему он?". Она думала об Айзеке. О том, как он смотрел на неё, когда она играла на фортепиано в лаборатории, с таким вниманием, будто она была самой сложной и прекрасной загадкой в мире. А теперь он смотрел на неё с болью и непониманием. И она не могла ничего сказать. Не могла объяснить. Она должна была быть для него предательницей, стервой, которая поиграла с ним и бросила. Эта мысль была мучительнее всего. Мучительнее, чем прикосновения Дамиана. Мучительнее, чем его чёртов поцелуй.
Она снова и снова водила мочалкой по коже, уже не пытаясь очиститься, а просто подчиняясь слепому инстинкту саморазрушения. Красные полосы, некоторые с проступившими каплями крови, покрывали её руки, шею и грудь. Боль была единственным якорем, что удерживало её от полного погружения в безумие. Она плакала до тех пор, пока в груди не осталось ничего, кроме пустой, ноющей раны. Пока её легкие не стали гореть от нехватки воздуха, а голос не сорвался в хрип.
Силы оставили её. Она выпустила мочалку, и та упала на кафельную плитку. Лукреция медленно сползла по стене и села на пол, подставив голову под почти остывшую воду. Дрожь постепенно утихла, сменившись леденящим онемением. Она сидела так долго, пока вода не перестала казаться хоть сколько-нибудь теплой.
Когда она наконец выключила воду, в ванной стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь редкими прерывистыми всхлипами. У неё не осталось сил даже дотянуться до полотенца, чтобы вытереться. Она просто накинула на мокрые плечи халат и побрела в комнату, оставляя за собой на полу мокрые пятна, словно следы утопленницы, выбравшейся на берег. Она упала на кровать и уткнулась лицом в подушку, всё ещё чувствуя на своей коже призрачные следы его рук. Лу понимала, что смыть можно было только грязь, но не ощущение этой грязи на каждом сантиметре своей кожи.
Спустя пару часов комната погрузилась в сумерки. Свет угасал за окном, создавая искаженные тени, которые медленно, но верно поглощали пространство спальни. Лукреция лежала неподвижно, уставившись в потолок. Тело казалось тяжелым и чужим, будто она попала в одну из глупых комедий, в которых рассказывали об обмене телами. Вот только в её фильме, казалось, счастливого конца не будет. Истерика, прокатившаяся по ней шквалом, отступила, оставив после себя не облегчение, а лишь звенящую пустоту. Внутри было тихо и пусто, как в склепе, но горькие слёзы продолжали медленно скатываться по вискам, впитываясь в ткань подушки. Она даже не пыталась их смахнуть — на это попросту не было сил.
"Это правильно, — безумно твердила она себе, зациклившись на одной мысли, как на мантре. — Он в безопасности. Франсуаза в безопасности. Это единственный выход. Просто надо перетерпеть. Просто пережить этот ад".
Но от этих мыслей не становилось легче. Перед глазами снова и снова стоял взгляд Айзека — тот самый, в котором читалось не просто недоумение, а полное крушение всего мира, который они начали строить так осторожно, и который смог продержаться так недолго.
Дверь бесшумно открылась, впуская в комнату Мортишу, которая вернулась с тренировки по фехтованию. От неё исходило легкое тепло и терпкий запах металла, возбужденной крови и дорогого ладана, которым она всегда пропитывала свою экипировку. Она сняла перчатки и отложила их на свой туалетный столик. Её взгляд мгновенно нашел сестру в сгущающихся сумерках и замер на ней.
— Что, чёрт возьми, происходит?
Лукреция зажмурилась, словно от физической боли, и повернулась лицом к стене, подтянув одеяло к подбородку.
— Тиш, пожалуйста... не сейчас.
— Нет, сестрёнка, — Мортиша сделала несколько бесшумных шагов вперед, и её тень накрыла Лукрецию с головой. — Не "не сейчас". У тебя никогда не было от меня секретов. Никогда.
— Я не могу... — Лукреция сжалась в комок под одеялом, пытаясь стать меньше, незаметнее, чтобы её не нашли, не тронули. — Просто... сделай вид, что меня здесь нет. Прошу тебя. Я не могу об этом говорить.
Мортиша не ответила. Уговаривать она не собиралась, ведь знала другой, более эффективный способ докопаться до истины.
— Если ты не хочешь рассказывать, значит, я сама все узнаю.
Прежде чем Лукреция успела понять намерения сестры, отпрянуть или воспротивиться, Мортиша резко схватила её за предплечье. Прямой физический контакт был ключом, который близняшка использовала лишь в крайних случаях.
Лукреция вздрогнула и попыталась вырваться, но было поздно. Перед её внутренним взором, как и перед взором сестры, вихрем пронеслось воспоминание, насыщенное чужими эмоциями.
Темнота комнаты, нарушаемая лишь отсветом луны в окне. Фигура Дамиана, развалившаяся в кресле. Его ядовитый голос врезался в сознание: "...теперь ты моя и будешь моей, пока мне не надоест". И всепоглощающее, леденящее душу чувство страха, исходящее от Лукреции, смешанное с таким унизительным бессилием, что перехватывало дух. Беззвучный кивок, дающий согласие на рабство. И разрывающий душу крик, который никто, кроме неё, не слышал.
Видение длилось всего мгновение, но его было более чем достаточно.
— Ублюдок... — Мортиша резко отпустила руку, будто обжегшись о раскаленный металл. — Я разорву его на части. Я...
— Тиш! — Лукреция впервые за этот вечер закричала, перебивая её. Она вскочила на кровати, её тело снова затряслось мелкой дрожью. — Пожалуйста... Пожалуйста, не вмешивайся! Я сама разберусь. Ты не понимаешь... он не блефует! Если ты что-то сделаешь, он... он уничтожит их. Он отправит его и Франсуазу в колонию. Я не могу этого допустить! Я не могу!
И снова, как прорвавшая плотину вода, хлынули рыдания. Она снова рухнула на кровать, закрыв лицо руками, её плечи судорожно вздрагивали, а горло сжимали спазмы.
Мортиша стояла над ней, сжав кулаки с такой силой, что суставы, казалось, сейчас просто раскрошатся. В её голове бушевала буря — ярость боролась с инстинктом немедленно защитить сестру, разорвав угрозу в клочья. Но она видела её боль, видела её добровольную жертву. И это злило ещё сильнее.
— Тш-ш-ш, — Мортиша медленно опустилась на край кровати и, осторожно, давая Лукреции время отпрянуть, обняла её. — Тише, Лу, всё хорошо. Я здесь, я рядом.
Лукреция не оттолкнула её. Наоборот, она вцепилась в Мортишу, уткнувшись распухшим от слез лицом в жесткую ткань её туники. Рыдания стали чуть тише, но от этого не менее горькими и надрывными.
— Он... он будет ненавидеть меня... — выдохнула она, захлебываясь слезами. — Айзек... он будет думать, что я... что все это была ложь...
Мортиша не стала говорить пустых утешений. Она просто крепче сжала её в объятиях, и одна рука ритмично гладила сестру по волосам, распутывая влажные пряди.
Она осторожно высвободилась из объятий, подошла к своему резному деревянному чемоданчику и, отщелкнув замок, достала небольшой флакон из тёмного стекла, в котором переливалась густая бордовая жидкость.
— Выпей, — она вернулась и протянула флакон Лукреции. — Тебе нужно успокоиться... и немного поспать.
Лукреция, не глядя, взяла флакон. Её пальцы так дрожали, что Мортише пришлось помочь ей поднести его к губам. Она залпом выпила горьковатую жидкость.
Через несколько минут дыхание начало выравниваться, тело постепенно обмякло, и последние остатки напряжения покинули его, унося в пучину беспамятного сна.
Мортиша сидела рядом ещё долго, пока в комнате не стемнело окончательно. Она поправила сбившееся одеяло и смахнула с лица Лукреции последнюю слезинку, что застыла на линии челюсти.
Горькая ирония витала в темноте: их, рождённых повелевать тьмой и силой, способных вскипятить кровь или увидеть будущее, оказалось так просто сломать. Не древним проклятием и не магией, а самой примитивной человеческой подлостью.