Чужой запах в моей комнате
Лукреция замерла на пороге, а её рука всё ещё по привычке сжимала лямку от сумки, которая теперь, как ей казалось, весила целую тонну. Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Всё тепло и сладкое головокружение от только что пережитого поцелуя испарилось, сменившись леденящим приступом паники и отвращения. Воздух в комнате в момент стал тяжелым и пропитанным сладковатым одеколоном, который она так ненавидела.
— Что ты здесь делаешь? — она сделала шаг вперед, сжимая кулаки. — Тебе нельзя здесь находиться.
Из глубины кресла раздался неспешный смешок. Дамиан медленно повернул голову, и свет луны, падающий из окна, скользнул по его самодовольному лицу.
— Мне все можно, принцесса, — произнёс он, растягивая слова, словно смакуя ее реакцию. — В этой академии я делаю то, что захочу. А хочу я, как видишь, поговорить с тобой.
По спине в один момент пробежал табун ледяных мурашек. Лукреция попыталась дышать глубже, но воздух казался густым и ядовитым.
— Зачем ты пришёл? — выдавила она.
Он поднялся с кресла с особой грацией и сделал несколько шагов в её сторону.
— Знаешь, дорогуша, ты уже столько лет меня динамишь, — он цинично усмехнулся, — что я решил перестать потакать твоим прихотям и взять ситуацию в свои руки.
— Ты придурок? — её голос сорвался на визг, она просто не смогла сдержаться. — Я никогда с тобой не буду. И если ты настолько глупый, чтобы это понять, то могу сказать ещё раз для особо недалеких: "Вали к чёрту из моей комнаты!"
Дамиан не среагировал на оскорбление. Напротив, его губы растянулись в довольной улыбке. Он подошёл к ней вплотную, так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах его одеколона, заставлявший её желудок сжиматься.
— Любовь моя, никогда не говори "никогда", — он медленно, как хищник, начал обходить её по кругу, и она невольно повернулась, следуя за ним взглядом, чувствуя себя загнанной в угол мышью. — С этого момента ты будешь делать то, что я скажу и захочу. И молись, чтобы эти желания были... безобидными.
Его палец скользнул по прядке её волос, и она отшатнулась, как от удара током. Отвращение было таким сильным, что её чуть не вырвало.
— С какого перепугу я должна что-то? — прошипела Лукреция, отступая к стене и упираясь спиной в холодные обои. Её руки дрожали, и она судорожно искала глазами что-то, что можно было бы использовать как оружие.
Дамиан остановился прямо перед ней, загородив собой все пространство.
— А вот мы и подошли к самому интересному, — его голос стал тише, но от этого ещё более опасным. — Знаешь, сегодня утром я чисто случайно услышал очень интересный разговор между тобой и тем ботаником, с которым ты последнее время ошиваешься. Представь моё удивление, когда я узнал, что милашка Франсуаза, оказывается, недавно прикончила человека, — слова обрушились на Лукрецию, как ведро ледяной воды. Вся ярость мгновенно улетучилась, сменившись неконтролируемым страхом. — Ты же ведь в курсе, что с такими "проблемными учениками" делают в академии? — продолжил он, наслаждаясь её реакцией.
— Чего... чего ты хочешь?
— Любовь моя, будь добра, не перебивай, — Дамиан положил руку ей на плечо, и она застыла, не в силах пошевелиться. — Так вот, ты ведь знаешь, что с ними делают?
— Знаю, — прошептала она, глядя в пол, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Колония. Психиатрическая тюрьма для неисправимых. Пожизненная изоляция.
— Но так как удивительное устройство твоего ненаглядного сработало, и его младшая сестренка больше не Хайд, её просто отправят в колонию. Как нестабильную и опасную. А Найта... — он сделал театральную паузу, — исключат. И, вероятно, отправят вместе с ней. За пособничество и сокрытие улик. Тебя же, моя дорогая, я не выдам. У меня на тебя другие планы.
Лукреция закрыла глаза. Перед ней проплыли образы: Айзек, склонившийся над схемами, его сосредоточенный взгляд, Франсуаза с её новой, чистой улыбкой... И все это рухнет.
— Спрашиваю в последний раз, — она старалась не показывать страха, который подобрался к горлу, но дрожащий голос её выдавал. — Чего ты хочешь?
— А вот мы и подошли к самому интересному, — он снова ухмыльнулся, поймав её взгляд. — Мне нравится твоя деловая жилка, наверняка досталась от матушки. Так вот, слушай внимательно: с этого момента ты и слова не скажешь этому самодовольному ботанику и никому, ни-ко-му не расскажешь о нашем разговоре. Теперь ты моя и будешь моей, пока мне не надоест, — он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Если я увижу тебя рядом с ним или узнаю, что ты кому-то сказала... то твоему ненаглядному и его милой сестрёнке будет крышка. Поняла меня? — прошипел он. — Будь умной девочкой и послушно кивни, если всё поняла.
Лукреция стояла, не дыша. Внутри неё всё кричало, рвалось и требовало сопротивляться. Но перед глазами стояла решетка тюремной камеры, наглухо закрывающаяся за Айзеком. Она чувствовала тяжесть ответственности за его судьбу и судьбу Франсуазы. Это была неподъемная гиря, приковавшая её на месте.
Медленно, с чувством глубочайшего унижения, она кивнула.
— Вот и славно, это будет нашим маленьким секретом, — Дамиан потянулся к ней и, прежде чем она успела отпрянуть, коснулся губами её лба. Это было похоже на клеймо. — И приоденься завтра покрасивее. Пойдем вместе на учёбу.
Он развернулся и, насвистывая какой-то беззаботный мотивчик, вышел из комнаты.
И только когда звук его шагов затих в коридоре, Лукреция позволила своим коленям подкоситься. Она медленно сползла по стене на пол, обхватив голову руками. Прерывистые рыдания начали вырываться из её горла, но настоящая истерика была ещё впереди. Она просто сидела в темноте, чувствуя, как тошнотворный запах его одеколона медленно, но верно заполняет собой всю площадь комнаты.
Она подняла руку и провела пальцами по лбу, по тому месту, где его губы оставили невидимый след. Отвращение тут же подкатило к горлу. Она почувствовала, как тошнотворные мурашки бегут по коже в ответ на это прикосновение, и ей захотелось соскрести с себя этот верхний слой и выжечь его к чертям собачим.
"С этого момента ты будешь делать то, что я скажу".
Слова, как раскаленные гвозди, вбивались в сознание. Она попыталась двинуться, сделать шаг, но ноги не слушались. Внутри все кричало. Кричало от ярости, от унижения, от страха. Страха за Айзека. За Франсуазу, такую хрупкую в своей новой, чистой жизни, которую отправят в колонию для изгоев — место, откуда не возвращаются.
По щекам текли горячие слёзы, но она их почти не чувствовала. Это была тихая, всесокрушающая истерика, разрывающая её изнутри. Она задыхалась, грудь судорожно вздымалась, но звука не было. Только беззвучный вопль, от которого звенело в ушах.
Она схватила первую попавшуюся книгу в кожаном переплете и швырнула её в сторону. Потом ещё одну. И ещё. Она не кричала, а просто уничтожала тишину, пытаясь выплеснуть наружу ад, бушевавший внутри, пока у неё не опустились руки, и она не рухнула на колени, обхватив плечи руками.
Именно в этот момент дверь скрипнула.
— Лу? — Мортиша замерла на пороге, а её глаза, привыкшие к полумраку, мгновенно оценили картину: разбросанные книги, скомканный на кровати плащ, и сестру, сидящую на коленях посреди этого хаоса, с заплаканным лицом.
Она молча закрыла дверь и заперла её на ключ, а потом подошла и опустилась рядом, не касаясь Лукреции и давая ей пространство.
— Эй, посмотри на меня. Что случилось?
Лукреция сглотнула ком в горле, пытаясь подавить рыдания. Она вытерла лицо рукавом свитера, оставляя на тёмной ткани мокрые следы.
— Всё... всё в порядке, Тиш, — голос сорвался, выдавая всю неправду этих слов. — Просто... нервы. Слишком много эмоций за день.
Мортиша не отвела взгляда. Она, казалось, видела сестру насквозь.
— Говори честно, — её голос стал тверже. — Это Найт? Я же говорила, что уничтожу его, если он тебя обидит. И я не шутила. Скажи слово, и от его лаборатории к утру останется только груда обломков.
— Нет! — в этот миг Лукрецию охватила дикая паника. Она видела, как сестра слегка откинула голову, удивленная такой реакцией. Лукреция заставила себя выдохнуть, пытаясь говорить спокойнее. — Нет, Тиш. Все в порядке, правда. Он... он не виноват. Я просто устала. Видимо, эмоциональные побочки от... от всего. Не знаю. Я выпью успокоительное зелье из твоего тайника, если ты не против.
Она поднялась на ноги, стараясь не смотреть сестре в глаза, и пошла к тумбочке Мортиши. Руки предательски дрожали, когда она доставала маленький флакон с бордовой жидкостью. Она чувствовала на себе изучающий взгляд сестры. Мортиша не произнесла ни слова, но видела, что сестра врёт. И видела страх в её глазах.
Выпив зелье, Лукреция медленно побрела к своей кровати. Горечь жидкости на языке казалась ничтожной по сравнению с горечью беспомощности, заполнившей её изнутри.
— Хочешь, я останусь? — спросила Мортиша, всё ещё стоя посреди комнаты.
— Нет, спасибо, Тиш. Мне просто нужно поспать.
Лукреция повернулась лицом к стене, притворяясь, что засыпает. Она слышала, как Мортиша еще несколько минут стояла неподвижно, а затем, наконец, начала готовиться ко сну.
Когда свет погас, и комната погрузилась в полную темноту, Лукреция открыла глаза. Она лежала и смотрела в потолок, не видя ничего перед собой. Внутри была лишь пустота. Все тепло, вся надежда, что она принесла с собой с той прогулки, были размазаны по полу вместе со слезами.
Завтра ей предстояло стать актрисой. Сыграть роль, которая будет причинять боль ей и, что страшнее, Айзеку. Она думала о его руке в своей, о его искреннем смехе в темноте парка, о его губах на своих... А завтра ей придется оттолкнуть его и сделать вид, что ничего этого не было. Что он для неё ничего не значит.
Она сжалась в комок под одеялом, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри. Впервые в жизни она ложилась спать и от всей души не хотела, чтобы наступало утро. Потому что новый день нёс с собой не свет и надежду, а мрак, ложь и пугающую игру, правил в которой она не писала.