Кино под открытым небом
Лукреция полулежала на учебной скамье в оранжерее, подперев голову рукой, и смотрела, как пылинки танцуют на свету. Её палец лениво выводил невидимые узоры по деревянной столешнице.
Рядом, выпрямив спину, сидел Айзек. Его блокнот был открыт на чистой странице, а в руке он вертел потрёпанную временем ручку. Его внимание было приковано вовсе не к лекции, а к профилю Лукреции. Он отмечал, как тень от ресниц ложится на её щеку, и как одна пепельная прядь выбилась из строгого хвоста и теперь колышется в такт её дыханию.
— ...и именно поэтому, — трескучий голос миссис Грейс привлек всеобщее внимание, — "Дремлющий Крик" представляет собой идеальный пример мимикрии в растительном мире.
Она подошла к горшку, где рос невзрачный, блекло-зеленый куст с мясистыми листьями. Выглядел он так, будто его единственное предназначение — это пылиться в самом темном углу оранжереи.
— На первый взгляд, он безобиден. Но, — миссис Грейс щелкнула длинными ногтями по одному из листьев, и растение мгновенно сжалось, а через секунду по оранжерее прокатилась короткая звуковая волна, заставившая нескольких учеников вздрогнуть и вжать головы в плечи, — внутри него скрыт мощнейший защитный механизм. Маскировка под безобидность является его главным оружием.
Айзек наклонился к Лукреции так близко, что его дыхание коснулось её кожи:
— Интересный защитный механизм, — его взгляд был прикован к растению, но все его существо было сфокусировано лишь на ней. — Идеальная маскировка, тебе не кажется? Снаружи — тишина и покой, а внутри... незримая сила, готовая высвободиться в любой миг.
Лукреция не поворачивалась к нему, продолжая смотреть вперед, но её плечо немного приблизилось к его.
— Знакомо, — шёпотом парировала она. — Прямо как некоторые из нас. Притворяются циничными и нелюдимыми гениями или саркастичными, колючими воронами, а внутри... — она наконец повернула голову, и их взгляды встретились, — бушует настоящая буря.
— Я бы уточнил, — его палец невзначай лег на её запястье, чуть выше браслета, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. — Не "некоторые из нас", а одна конкретная из нас. Остальные, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — просто стараются не отставать.
По её руке вмиг пробежали мурашки. Не от страха или гнева, а от чего-то нового, такого теплого и трепетного, что до сих пор заставляло её внутренне вздрагивать.
— Скромность, — она приподняла бровь, но не отодвинула руку, — явно не твоя сильная сторона.
— А я и не скромничаю, — он убрал палец, но его взгляд продолжал держать её в плену. — Я просто наблюдаю и делаю выводы. Ты — ходячий контраст. И, должен признать, — он снова понизил голос, — чертовски очаровательный.
В это время миссис Грейс снова щелкнула по "Дремлющему Крику", и новый звуковой удар, на этот раз более слабый, заставил Лукрецию непроизвольно вздрогнуть, и их плечи на мгновение соприкоснулись. Она ожидала, что он отстранится, ведь он всегда так делал, когда кто-то нарушал его личное пространство, но Айзек не шелохнулся. Он лишь слегка наклонился вперед, как бы невзначай закрывая её от источника шума, и продолжил смотреть на неё с тем же задумчивым выражением на лице.
— Боишься? — прошептала она, больше из упрямства, чем из реального интереса.
— Боюсь только твоего настроения, когда ты приходишь в лабораторию невыспавшейся, — отрезал он. — Остальное — просто задачи, ждущие решения.
Она фыркнула, но не смогла сдержать улыбку. И в этот момент, под аккомпанемент монотонного голоса миссис Грейс, в насыщенной атмосфере оранжереи, между ними не было ни войны, ни соперничества. Было лишь это хрупкое и невероятно живое понимание, витавшее в воздухе, словесно не выраженное, но ощутимое для них обоих.
Следующие уроки у них были раздельные. Когда поток учеников раздвоился в коридоре, Айзек на секунду задержался, встретившись с ней взглядом. Но это был уже не тот холодный взгляд, к которому она привыкла. В нем читалось молчаливое "до встречи", такое же новое и хрупкое, как и все, что было между ними сейчас. Уголок его губ снова дрогнул в почти неуловимом намеке на улыбку, и он растворился в толпе, направляясь к кабинету продвинутой телекинезии. Лукреция же, со странным ощущением лёгкой теплоты в груди, поплелась на историю магии.
Мистер Хиггс, человек, чья внешность идеально соответствовала его предмету — седой, морщинистый и казавшийся современником событий, о которых рассказывал, монотонным голосом вещал о причинах Магической Схизмы XVII века.
— ...и именно нежелание ассимилироваться с зарождающимся технократическим миром, — его голос гудел, словно издалека, — привело к изоляционистской политике Совета, что, в свою очередь...
Слова уплывали, не цепляясь за сознание. Лукреция сидела, уставившись в окно, где за стеклом клубился туман, но видела она не его. Её мысли были далеко от политики уже давно мертвых изгоев.
Она прокручивала в голове их утренний диалог в оранжерее. Затем мысли перенеслись в лабораторию, всего на пару дней назад. Она играла на том самом старом рояле, а он сидел и слушал. Не анализировал, не разбирал на составляющие, а просто... слушал.
"О боже, я веду себя как одна из тех вздыхающих идиоток", — с внутренним сарказмом пронеслось у неё в голове. Она, Лукреция Фрамп, которая всегда держала дистанцию и славилась своим едким характером, теперь сидела на уроке, витая в облаках и вспоминая взгляды парня. Это было отвратительно сентиментально и совершенно не в её стиле.
Но почему-то мысль об этом не вызывала у неё привычного раздражения. Вместо этого в груди плескалось что-то тёплое и тревожное одновременно, словно внутри неё распускался ядовитый, но невероятно прекрасный цветок, аромат которого кружил голову.
— ...и, как мы знаем, ключевую роль в урегулировании конфликта сыграл артефакт, известный как "Сердце Аметиста"... мисс Фрамп?
Голос мистера Хиггса прозвучал прямо над её ухом, заставив вздрогнуть и вырваться из сладкого оцепенения. Она резко повернула голову: преподаватель стоял рядом с её партой, а его седые брови были нахмурены.
— Не хотите ли присоединиться к нашей дискуссии? — произнес он. — Или вид из окна сегодня особенно захватывающий?
В классе на секунду повисла тишина, а по щекам Лукреции разлился предательский жар. Она на мгновение опустила взгляд, собираясь с мыслями, а затем подняла его на преподавателя, сделав самое невозмутимое лицо в мире.
— Прошу прощения, профессор, — её голос прозвучал ровно и без тени раскаяния. — Я просто задумалась о практическом применении этих исторических решений в современном контексте.
Мистер Хиггс, не ожидавший такого формального ответа, фыркнул, но, не найдя, что возразить, пробормотал: "Тогда будьте любезны думать вслух и в тему", — и, покачивая головой, вернулся к своему столу.
Лукреция снова отвернулась к окну, но на этот раз не пыталась бороться с потоком мыслей. Она позволила себе просто парить в этом странном чувстве, забыв о проклятиях, силе и лекциях. По крайней мере, до конца урока.
Последний звонок прозвенел, выплеснув в коридоры Невермора бурный поток учеников. Лукреция, подхваченная этим потоком, вышла на центральную площадь академии. Воздух гудел от десятков голосов, смеха и споров о прошедших уроках и планах на вечер. Сирены устроили импровизированный хор на ступенях библиотеки, а пара вампиров устроилась в тени большой колонны, с наслаждением попивая красноватый напиток из термосов. Лукреция, привыкшая к одиночеству, сегодня впервые чувствовала себя частью этого хаоса, а не изгоем в нем. Она уже мысленно составляла список дел, когда чья-то рука легко коснулась её локтя.
— Я как раз тебя искал, — она обернулась и встретилась взглядом с Айзеком. Он был слегка запыхавшимся, словно пробирался через толпу целенаправленно.
— Я собиралась на обед, — ответила Лукреция, жестом указав в сторону столовой. — Мортиша с Гомесом уже ждут.
— Отлично, тогда я быстро. Франсуаза мне все уши прожужжала, — Айзек сделал небольшую паузу, переводя дух, — и просит, чтобы я уговорил тебя пойти с ней в город на днях. Что-то вроде девичника, но я толком ничего не понял. Утверждает, что хочет "нормально" отблагодарить тебя за все, что ты для неё сделала.
Лукреция фыркнула, но в тот же момент в её тёмных глазах вспыхнула искорка интереса.
— После того как её второе "я" отправило того лесного бродягу к праотцам, "нормальное спасибо" — это на удивление как раз то, что мне сейчас нужно. Передай ей, что я за.
Айзек улыбнулся, а его взгляд скользнул по оживленной площади.
— Кстати... Ты слышала про вечер кино под открытым небом сегодня?
— Да, директор Вейл сегодня заходил к нам на последнем уроке, — кивнула Лукреция. — Говорил, что это идеальный способ сплотить коллектив академии и наладить внешние связи с местными. Вот только он, походу, забыл, что местные нас до смерти боятся. А что такое?
— Мне кажется, нам обоим не помешает разгрузка, — Айзек говорил это, глядя куда-то в сторону фонтана, словно обращаясь к статуям, а не к ней. — И вечер в компании друзей и какого-то нудного старого фильма будет весьма кстати.
— Погоди-ка. Я сейчас точно с Айзеком Найтом разговариваю, а не с его социально активной копией, которую подменили во сне? — Лукреция пристально посмотрела на него, и её голос прозвучал с преувеличенным недоверием и уже такой привычной насмешкой.
— Не начинай. Надо же добавить хоть какого-то разнообразия в наши серые изгойские будни, — он наконец повернул к ней голову и улыбнулся.
— Ладно, ладно, я не против, — сдалась она, непроизвольно улыбаясь в ответ. — Если уж начинать активную социальную жизнь, то на полную. Правда, не уверена, на сколько нас хватит.
— Ставлю на два дня, — парировал Айзек, и они тронулись с места, медленно пробираясь сквозь толпу к зданию столовой. — А потом мы с тобой с облегчением уйдем в наш привычный затворнический образ жизни, который будет состоять из учебных аудиторий и библиотеки.
— И лаборатории, — добавила Лукреция, их плечи ненадолго коснулись, когда им пришлось разойтись с парой громко спорящих студентов. — Не забывай про лабораторию.
— Как я мог забыть, — он бросил на неё быстрый взгляд, прежде чем они вошли в столовую, где у дальнего стола их уже ожидали Мортиша и Гомес, поглощенные своим страстным спором о чём-то, что было важно только им двоим.
Гомес что-то активно доказывал, размахивая вилкой с куском кровяного пудинга, а Мортиша слушала его, попивая из стакана крепкий чёрный чай. Её взгляд поднялся и встретился с Лукрецией, а затем скользнул на Айзека. В её тёмных глазах мелькнуло что-то острое и оценивающее, но она лишь элегантным движением пододвинула соседний стул.
— А, вот и наша мрачная парочка! — воскликнул Гомес, заметив их. — Мы как раз решали судьбоносный вопрос: что романтичнее — закат на кладбище или лунная дорожка на болотах?
— А мы обсуждали что-то менее... затхлое, — парировала Лукреция, опускаясь на стул рядом с сестрой. Айзек занял место напротив. — Говорили о сегодняшнем вечере кино.
Лицо Гомеса вмиг озарилось улыбкой.
— Кино! Под открытым небом! — он хлопнул себя по лбу. — Это же идеальный повод для двойного свидания! Мы займем лучшие места и будем наслаждаться этим трогательным зрелищем! Или можем устроить свой вечер кино где-то на кладбище, это же будет так потрясающе и мрачно!
— Я, честно говоря, рассчитывал на что-то поспокойнее. Но, вижу, ты уже все за нас решил, — Айзек взял яблоко из тарелки Гомеса и покатал его в ладони.
— О, мой друг, не упрямься! — Гомес приобнял Айзека за плечи, отчего тот весь напрягся. — Ты же на самом деле ждешь этого! Без нас ты бы просто просидел весь вечер со своими схемами и формулами.
— Формулы хотя бы предсказуемы, — сухо парировал Айзек, но без прежней колкости.
Лукреция, наблюдавшая за этой сценой, не могла сдержать улыбки. Она перевела взгляд на сестру. Мортиша отпила из своего стакана, её взгляд был спокоен, будто она вообще сейчас не здесь.
— Двойное свидание, — наконец вклинилась в разговор Мортиша, — звучит... интересно. Но, я надеюсь, вы оба помните, что публичные мероприятия требуют определенного уровня сдержанности, — она перевела взгляд на Айзека и сделала небольшую паузу. — Так что, пожалуйста, давайте без инцидентов.
— Постараемся обойтись без разрушительных всплесков энергии и телекинетических драк, — с легкой иронией сказала Лукреция, ловя взгляд Мортиши. — Обещаю.
— А я обещаю вести себя прилично! — воскликнул Гомес, снова хватая свою вилку. — Ну, почти прилично. Может, всего один маленький сонет...
— Никаких сонетов, Гомес, — мягко сказала Лукреция, кладя свою прохладную руку на его. — Иначе мы займем места в другом конце поляны.
Гомес с преувеличенной обидой надул губы, но тут же просиял вновь.
— Ладно, ладно! Только ради тебя, наша ядовитая роза! Значит, встречаемся у главных ворот после ужина?
Айзек и Лу переглянулись. Он слегка пожал плечами, словно говоря "почему бы и нет", а в его глазах читалась смиренная готовность к этому маленькому безумию.
— Договорились, — кивнула Лукреция.
И пусть это было не в их стиле, пусть все могло пойти наперекосяк, но в этот момент, под прикрытием шумной столовой и в компании этих трех странных, но родных людей, это чувствовалось как самое правильное решение на свете.
Спустя пару часов комната близняшек перестала быть тихой и неподвижной: на кроватях появились аккуратно сложенные вещи, на столе — раскрытая маленькая сумочка, а в воздухе витало приятное ощущение скорых сборов. Мортиша, уже смывшая с себя дневную пыль Невермора, стояла перед распахнутым гардеробом. Её тонкие пальцы скользили по вешалкам с черными платьями, подбирая идеальный вариант на этот вечер. Её выбор пал на длинное чёрное платье из плотного бархата, которое безупречно подходило её фигуре.
В это время Лукреция сидела на краю своей кровати, сняв школьные туфли и задумчиво теребя в руках один из своих многочисленных блокнотов. Она наблюдала, как сестра, поймав её отражение в зеркале, уловила её рассеянную улыбку.
— Итак, — она, не оборачиваясь, ловко застегнула крошечные металлические пуговицы на спине. — Вы с Найтом теперь официально... пара?
Лукреция отложила блокнот и, потянувшись, подошла к своему шкафу. Она откинула дверцу с чуть более резким движением, чем требовалось.
— Официально? — она фыркнула, перебирая вещи. — Тиш, нам что, по десять лет? Мне просто... хорошо с ним. Здесь и сейчас. Разве этого недостаточно?
— Конечно, достаточно, — Мортиша подошла к туалетному столику и взяла в руки серебристую щетку для волос. — Последний раз я видела тебя такой сияющей, когда нам на пятый день рождения подарили тот миниатюрный набор для средневековых пыток. Помнишь, тот, что с настоящим дыбящим прессом для пальцев?
— А как же, — усмехнулась Лукреция, вытаскивая из недр шкафа пару простых, идеально выглаженных черных брюк и объемный свитер из мягкой пряжи угольного цвета. — Это был лучший подарок за всё время.
— Вот именно, — Мортиша проводила щеткой по своим волосам, делая каждый взмах идеально плавным. — Я просто хочу, чтобы ты была осторожна. Счастливая ты — это конечно прекрасно, но счастливая и безрассудная — это уже слегка опасно. Особенно с твоим темпераментом и с его склонностью к рискованным экспериментам.
Лукреция, уже натягивая свитер, из-за которого её волосы начали электризоваться, встретилась с взглядом сестры в отражении.
— Я знаю, о чем ты. И я ценю твою заботу, правда. Но... это ведь мой выбор, Тиш. Моя жизнь и мои возможные ошибки.
Мортиша на мгновение задержала взгляд, а затем элегантно положила щетку на место и подошла к Лукреции.
— Ладно, — она выровняла воротник свитера на сестре. — Но только чтобы ты знала, если он посмеет причинить тебе боль, я не стану читать ему лекции о морали, а просто найду самый изящный способ превратить его в бесформенное пятно на полу из крови и костей.
— Предупреждение принято к сведению. Хотя, думаю, в этом не будет необходимости, — Лукреция на миг усмехнулась. Её забавил тот факт, как сестра так печётся о ней.
— Надеюсь, что нет, — Мортиша отошла и, взяв со стола свою маленькую черную сумочку, оценивающе окинула сестру с ног до головы. Её взгляд задержался на свитере и брюках. — И ты уверена, что это твой окончательный выбор наряда для сегодняшнего мероприятия? Выглядишь так, будто собралась не на романтический вечер, а на раскопки в заброшенном склепе.
— Там же будет холодно, — парировала Лукреция, пожимая плечами, но легкий румянец выдавал её. — И к тому же всяко удобнее твоего длиннющего платья, ты ведь сразу запутаешься в подоле, как только присядешь на траву.
— Безусловно, практично, — с лёгкой усмешкой произнесла Мортиша. Лу оставалась собой, и это было главным.
Они стояли рядом перед зеркалом как две стороны одной медали. Мортиша — воплощение готической элегантности, безупречная и холодная, словно лезвие. Лукреция же была её более уютным и уязвимым отражением, укутанной в мягкий свитер.
— Ну что, готова? — спросила Лукреция, поправляя свою пепельную прядь, выбившуюся из небрежного пучка.
— Идём.
Они вышли из комнаты, на встречу непредсказуемому вечеру, оставив за собой лёгкий беспорядок.
Поляна на окраине Джерико преобразилась до неузнаваемости: гигантское белое полотно было натянуто между двумя огромными деревьями, а перед ним раскинулось море пледов, складных стульев и просто сидящих на траве людей. В воздухе витал запах сахарной ваты, попкорна и лёгкой вечерней прохлады. Десятки гирлянд, развешанных на ветвях, мерцали тёплым жёлтым светом, смешиваясь с серебристым сиянием поднимающейся луны.
Лукреция, стоя на краю этой суеты, чувствовала себя одновременно и частью, и наблюдателем. Нормисы из Джерико старались не подходить слишком близко к кучке изгоев из Невермора, но украдкой поглядывали на них с любопытством. Стоящая рядом с ней Мортиша смотрела на это зрелище с вежливым отвращением, а Гомес, наоборот, вдыхал атмосферу с преувеличенным восторгом.
— Какая пасторальная идиллия! — воскликнул он, размахивая свернутым пледом. — Простонародные развлечения, коллективное сбивание в кучу... Прелесть!
— Просто невероятно, — сухо парировала Мортиша, осторожно ступая по траве, боясь испачкать туфли.
Айзек молча указал на относительно свободное место в стороне, под огромным дубом. Они расстелили плед, черный, конечно же, и устроились: Мортиша и Гомес сидели с одной стороны, Лукреция и Айзек — с другой.
На экране заиграла заставка, и через мгновение начался фильм. Яркие, солнечные кадры Нью-Йорка, нарядная Одри Хепберн, жующая круассан у витрины Тиффани, элегантные костюмы... Все это выглядело настолько чужеродно на фоне их мрачного маленького мирка, что Лукреция не смогла сдержать фырканья.
— Смотри-ка, — прошептала она, наклоняясь к Айзеку, — они все такие... обычные. И обеспокоены такими глупыми мелочами: кто на ком женится, где раздобыть денег, кто что к кому чувствует... Словно никаких монстров, проклятий и способностей в природе не существует.
Айзек, не отрывая взгляда от экрана, ответил таким же тихим и ровным голосом:
— Статистически, для большинства населения Земли именно так и есть. Их главные заботы — социальный статус и материальные блага. Довольно примитивно, но эффективно для выживания вида.
— Примитивно? — Лукреция покачала головой. — Это просто скучно. Вот скажи, что бы ты выбрал: провести вечер на званом ужине в платье от кутюр или в лаборатории, разбирая новую схему?
— Вопрос риторический, — он слегка улыбнулся. — Во-первых, сомневаюсь, что мне подойдет платье от кутюр. Во-вторых, ни одно платье не имеет ни малейшего шанса против печатной платы. Хотя, — он бросил на неё быстрый взгляд, — на некоторых оно, возможно, смотрелось бы неплохо.
— Лесть? Серьезно? — она приподняла бровь. — Это на тебя не похоже.
— Не лесть, а констатация факта. Как и тот факт, что главный герой совершает как минимум три ошибки, только чтобы пригласить её на обед.
— Пять, — поправила Лукреция. — Но кто считает?
— Я, — без тени насмешки ответил Айзек.
Она рассмеялась, и в этот момент раздалось шипение с другой стороны пледа.
— Могли бы вы вести ваши интеллектуальные дебаты потише? — прошептала Мортиша, не отрывая взгляда от экрана. — Некоторые пытаются погрузиться в атмосферу этого... светского кошмара.
Лукреция скорчила рожицу в сторону сестры, но умолкла. Однако через несколько минут её рука, лежавшая на пледе, невольно сдвинулась и наткнулась на его. Сначала это было просто случайное касание, но затем Айзек медленно развернул свою ладонь, и их пальцы сплелись. Его рука была удивительно теплой, а её — как обычно слегка прохладной. Казалось, простой жест, но от него по спине у Лукреции побежали мурашки.
— Знаешь, — снова прошептал Айзек спустя некоторое время. — Я начинаю думать, что нахождение в радиусе пятидесяти метров от такого количества "нормальных" людей действует на меня угнетающе.
— Уже? — Лукреция повернула к нему голову. Их лица были так близко, что она могла разглядеть каждую морщинку. — А я только начала привыкать к этому ванильному безумию.
— Я предлагаю провести эксперимент, — сказал он. — Проверить, насколько тихо можно покинуть территорию, не привлекая внимания Мортиши и Гомеса.
— Они слишком увлечены друг другом, чтобы заметить, — Лукреция кивнула в сторону сестры. Гомес что-то шептал Мортише на ухо, а она делала вид, что его комментарии раздражают, но легкая улыбка выдавала её. — Но что насчет фильма? Ты же хотел досмотреть до конца, чтобы составить полный список логических несоответствий.
— Я уже насчитал двенадцать. Этого достаточно для предварительного заключения. Заключение такое: нам обоим нужно больше воздуха и меньше... этого, — он жестом указал на экран, где героиня пыталась улизнуть с вечеринки через балкон.
— Ладно, гений, давай сбежим. Только тихо.
Они поднялись одновременно, все еще держась за руки, и, пригнувшись, быстро зашагали прочь от ребят, в направлении тёмной аллеи, ведущей от поляны вглубь парка. Ни Мортиша, ни Гомес даже не шелохнулись.
Оказавшись в тени деревьев, где гул голосов с поляны стал более приглушенным, а свет гирлянд едва достигал их, они остановились и перевели дух.
— Ну что, полегчало? — спросила она, все еще не отпуская его руку.
— Значительно, — в лунном свете его лицо казалось менее строгим, даже почти мягким. — Теперь у нас есть примерно час, пока они не хватятся.
Они стояли в нескольких дюймах друг от друга, и Лукрецию посетила мысль, что она не хочет быть нигде, кроме как здесь, в этой тишине, с этим странным и невероятно умным парнем, который держал её за руку, как нечто хрупкое и ценное.
Первые несколько минут они шли молча, наслаждаясь тишиной и тем, что наконец-то могут дышать полной грудью. Их руки всё ещё были сплетены, и это ощущение стало настолько естественным, что Лукреция даже не думала его отпускать.
— Ну что, — она наконец нарушила тишину. — Твой научный вердикт? Вечер кино — провал или все же имел право на существование?
Айзек задумался на секунду, глядя на лунную дорожку на воде темного пруда, мимо которого они проходили.
— Я бы классифицировал его как "ограниченно успешный эксперимент", — отрезал он с обычной для себя серьезностью. — Социальное взаимодействие в контролируемой среде... терпимо. Но только при наличии адекватного спутника, с которым можно сбежать, если кино окажется провальным.
— То есть меня? — уточнила Лукреция, слегка толкнув его в плече.
— То есть тебя, — подтвердил он. — Ты выполняешь роль идеального буфера против избыточной... нормальности.
— Всегда рада помочь науке, — с пафосом произнесла она, заставляя его фыркнуть. — А знаешь, что мне понравилось? Смотреть, как ты пытался не комментировать все эти дурацкие романтические сцены. У тебя аж глаз дёргался.
— У меня ничего не дергалось, — возразил Айзек, но непроизвольно поднес свободную руку к веку. — Я просто анализировал. Их поведение было иррациональным с точки зрения психологии. И трата таких средств на украшение маленькой квартиры было экономически нецелесообразным.
— О, боже, — Лукреция закатила глаза. — Ты неисправим. Иногда нужно просто позволить вещам быть... красивыми. Или глупыми. Или странными. Без всякого вычурного анализа.
— Считаешь? — он остановился и посмотрел на неё. — А что, по-твоему, тогда красиво?
Она встретила его взгляд, и на мгновение её отбросило назад, в их первые стычки, когда каждый взгляд являлся вызовом и причиной новых словесных перепалок. Но сейчас в его глазах она этого не наблюдала. Был лишь интерес. Искренний, неподдельный интерес и желание узнать её получше.
— Не знаю, — она пожала плечами. — Тишина, наверное. Или... запах старой книги, которую ты случайно находишь в семейной библиотеке. Или то, как светлячки танцуют над поверхностью воды. Бесполезные, нелогичные вещи.
Он не отвечал, а просто смотрел на неё, и этот взгляд был красноречивее любых слов. Потом его пальцы слегка сжали её руку.
— Пойдем, — сказал он. — Становится холодно.
Они снова зашагали, и на сей раз разговор потек легко и непринужденно. Они говорили обо всем и ни о чем: о надменности профессора Хиггса, о новом нелепом указе директора Вейла, о том, как Гомес на прошлой неделе чуть не поджег кабинет зельеварения, пытаясь создать "эликсир вечной страсти". Они спорили о лучшем сорте чая и смеялись над общими воспоминаниями о их первых, полных ненависти, совместных проектах.
Лукреция не помнила, когда в последний раз болтала так легко с кем-то, кроме Мортиши. Слова текли сами собой, без привычного защитного сарказма. Она жестикулировала свободной рукой, рассказывая какую-то историю, а он слушал, и его внимательный взгляд заставлял чувствовать, что каждое её слово важно.
В какой-то момент, переходя через маленький каменный мостик, она поскользнулась на мху. Айзек инстинктивно подхватил её за талию, не давая упасть.
— Осторожно, — его голос прозвучал прямо у её уха, и дыхание коснулось кожи, заставив вздрогнуть.
— Спасибо, — прошептала она, чувствуя прикосновение его руки на своей спине и то, как близко были их лица в тот момент. Он не отпускал её еще пару секунд, и время для неё словно замерло. Потом он медленно выпрямился, убрав руку, но легкое напряжение между ними всё же осталось.
Вскоре впереди показались знакомые готические шпили Невермора. Окна общежития горели уютными, приглушенными огнями. Их шаги замедлились, когда они подошли к тяжелой дубовой двери.
— Ну вот и всё, — Лукреция обернулась к нему, облокотившись спиной о дверной косяк. — Социальная жизнь на сегодня исчерпана. Выжил?
— Не без труда, — Айзек стоял перед ней, засунув руки в карманы, и его фигура в лунном свете казалась выше и темнее. — Но, должен признать... эксперимент дал неожиданно положительные результаты.
— Ого, — её губы растянулись в улыбке. — Прямо "положительные"? Ты меня поражаешь всё больше и больше.
— Я и сам себя поражаю, — он сделал шаг вперед, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. — Может быть, стоит... повторить. Но уже без такого количества свидетелей.
— Лаборатория? — предположила она, глядя на него снизу вверх.
— Лаборатория, — подтвердил он. — Завтра, после уроков.
Отдалённый шум ночного леса, стрекот цикад, их собственное дыхание — всё слилось в один фон. Лукреция видела, как он смотрит на её губы, и сердце снова забилось чаще. Потом он наклонился. Движение было неторопливым, дающим ей долю секунды, чтобы отступить. Она замерла, затаив дыхание, видя, как его лицо приближается. Её слух уловил едва заметное скрежетание механизмов под его одеждой, в области сердца. Раньше такого не было.
Их губы встретились. Всего лишь легкое, вопросительное прикосновение. Веки сами собой сомкнулись, а пальцы вцепились в складки его пальто, ища опоры в этом внезапно поплывшем мире. Вся её обычная колючесть и сарказм куда-то испарились, оставив лишь чувство нарастающей слабости в коленях и тепла, расползающегося по всему телу.
Когда он отстранился, казалось, прошла вечность, а может, всего пара секунд. Их лбы почти соприкоснулись, а дыхание переплелось в одном ритме.
— Спокойной ночи, Лукреция, — прошептал он ей на ухо.
Он повернулся и зашагал прочь, растворившись в ночи, оставив её стоять у двери с призрачным теплом его губ на своих и с настойчивым стуком сердца, отгоняющим прочь всю ночную тишину. Лукреция прикоснулась пальцами к своим губам, глупо улыбнулась и, наконец, толкнула тяжелую дверь, чтобы войти внутрь, унося с собой частичку этого прекрасного вечера.
Лукреция поднималась по лестнице в общежитие на легких ногах. Кажется, она все еще парила где-то между небом и землёй, а её пальцы постоянно тянулись к губам, хранящим его тепло.
Она с глупой улыбкой подошла к двери своей комнаты. "Мортиша, наверное, уже спит", — мелькнула мысль, и ей стало почти жаль, что ей не с кем поделиться этим пьянящим чувством, распирающим грудь. Хотя, с другой стороны, это было только её. Её и Айзека.
Дверь бесшумно открылась, впустив её в густую темноту. Воздух в комнате был неподвижным и прохладным, пахнущим духами сестры. Лукреция сбросила с плеч легкий плащ, и тот упал на стул бесформенным темным пятном. Она щурилась, пытаясь привыкнуть к мраку, и сделала несколько шагов вперед, протягивая руку к тумбочке, где стоял тяжелый бронзовый светильник.
Ее пальцы нащупали прохладный металл и она повернула клювик-выключатель. Светильник щёлкнул, и мягкий, желтоватый свет выхватил из тьмы небольшой круг: край кровати, разбросанные книги на полу, и...
...и кресло у камина.
В её кресле с высокой спинкой, в котором она любила читать, сидел кто-то. Сидел вальяжно развалившись, закинув ногу на ногу. Свет не достигал лица, освещая лишь дорогие, идеально начищенные ботинки и расслабленно положенные на подлокотник руки.
Все пьянящее головокружение моментально замерло в её жилах, сменившись мгновенным оцепенением.
И прежде, чем она успела что-то сообразить, из темноты донесся знакомый до тошноты, сладковато-ядовитый голос.
— Ну привет, принцесса.
Лукреция замерла на пороге, а её рука всё ещё по привычке сжимала лямку от сумки, которая теперь, как ей казалось, весила целую тонну. Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Всё тепло и сладкое головокружение от только что пережитого поцелуя испарилось, сменившись леденящим приступом паники и отвращения. Воздух в комнате в момент стал тяжелым и пропитанным сладковатым одеколоном, который она так ненавидела.
— Что ты здесь делаешь? — она сделала шаг вперед, сжимая кулаки. — Тебе нельзя здесь находиться.
Из глубины кресла раздался неспешный смешок. Дамиан медленно повернул голову, и свет луны, падающий из окна, скользнул по его самодовольному лицу.
— Мне все можно, принцесса, — произнёс он, растягивая слова, словно смакуя ее реакцию. — В этой академии я делаю то, что захочу. А хочу я, как видишь, поговорить с тобой.
По спине в один момент пробежал табун ледяных мурашек. Лукреция попыталась дышать глубже, но воздух казался густым и ядовитым.
— Зачем ты пришёл? — выдавила она.
Он поднялся с кресла с особой грацией и сделал несколько шагов в её сторону.
— Знаешь, дорогуша, ты уже столько лет меня динамишь, — он цинично усмехнулся, — что я решил перестать потакать твоим прихотям и взять ситуацию в свои руки.
— Ты придурок? — её голос сорвался на визг, она просто не смогла сдержаться. — Я никогда с тобой не буду. И если ты настолько глупый, чтобы это понять, то могу сказать ещё раз для особо недалеких: "Вали к чёрту из моей комнаты!"
Дамиан не среагировал на оскорбление. Напротив, его губы растянулись в довольной улыбке. Он подошёл к ней вплотную, так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах его одеколона, заставлявший её желудок сжиматься.
— Любовь моя, никогда не говори "никогда", — он медленно, как хищник, начал обходить её по кругу, и она невольно повернулась, следуя за ним взглядом, чувствуя себя загнанной в угол мышью. — С этого момента ты будешь делать то, что я скажу и захочу. И молись, чтобы эти желания были... безобидными.
Его палец скользнул по прядке её волос, и она отшатнулась, как от удара током. Отвращение было таким сильным, что её чуть не вырвало.
— С какого перепугу я должна что-то? — прошипела Лукреция, отступая к стене и упираясь спиной в холодные обои. Её руки дрожали, и она судорожно искала глазами что-то, что можно было бы использовать как оружие.
Дамиан остановился прямо перед ней, загородив собой все пространство.
— А вот мы и подошли к самому интересному, — его голос стал тише, но от этого ещё более опасным. — Знаешь, сегодня утром я чисто случайно услышал очень интересный разговор между тобой и тем ботаником, с которым ты последнее время ошиваешься. Представь моё удивление, когда я узнал, что милашка Франсуаза, оказывается, недавно прикончила человека, — слова обрушились на Лукрецию, как ведро ледяной воды. Вся ярость мгновенно улетучилась, сменившись неконтролируемым страхом. — Ты же ведь в курсе, что с такими "проблемными учениками" делают в академии? — продолжил он, наслаждаясь её реакцией.
— Чего... чего ты хочешь?
— Любовь моя, будь добра, не перебивай, — Дамиан положил руку ей на плечо, и она застыла, не в силах пошевелиться. — Так вот, ты ведь знаешь, что с ними делают?
— Знаю, — прошептала она, глядя в пол, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Колония. Психиатрическая тюрьма для неисправимых. Пожизненная изоляция.
— Но так как удивительное устройство твоего ненаглядного сработало, и его младшая сестренка больше не Хайд, её просто отправят в колонию. Как нестабильную и опасную. А Найта... — он сделал театральную паузу, — исключат. И, вероятно, отправят вместе с ней. За пособничество и сокрытие улик. Тебя же, моя дорогая, я не выдам. У меня на тебя другие планы.
Лукреция закрыла глаза. Перед ней проплыли образы: Айзек, склонившийся над чертежами, его сосредоточенный взгляд, Франсуаза с её новой, чистой улыбкой... И все это рухнет.
— Спрашиваю в последний раз, — она старалась не показывать страха, который подобрался к горлу, но дрожащий голос её выдавал. — Чего ты хочешь?
— А вот мы и подошли к самому интересному, — он снова ухмыльнулся, поймав её взгляд. — Мне нравится твоя деловая жилка, наверняка досталась от матушки. Так вот, слушай внимательно: с этого момента ты и слова не скажешь этому самодовольному ботанику и никому, ни-ко-му не расскажешь о нашем разговоре. Теперь ты моя и будешь моей, пока мне не надоест, — он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Если я увижу тебя рядом с ним или узнаю, что ты кому-то сказала... то твоему ненаглядному и его милой сестрёнке будет крышка. Поняла меня? — прошипел он. — Будь умной девочкой и послушно кивни, если всё поняла.
Лукреция стояла, не дыша. Внутри неё всё кричало, рвалось и требовало сопротивляться. Но перед глазами стояла решетка тюремной камеры, наглухо закрывающаяся за Айзеком. Она чувствовала тяжесть ответственности за его судьбу и судьбу Франсуазы. Это была неподъемная гиря, приковавшая её на месте.
Медленно, с чувством глубочайшего унижения, она кивнула.
— Вот и славно, это будет нашим маленьким секретом, — Дамиан потянулся к ней и, прежде чем она успела отпрянуть, коснулся губами её лба. Это было похоже на клеймо. — И приоденься завтра покрасивее. Пойдем вместе на учёбу.
Он развернулся и, насвистывая какой-то беззаботный мотивчик, вышел из комнаты.
И только когда звук его шагов затих в коридоре, Лукреция позволила своим коленям подкоситься. Она медленно сползла по стене на пол, обхватив голову руками. Прерывистые рыдания начали вырываться из её горла, но настоящая истерика была ещё впереди. Она просто сидела в темноте, наблюдая, как тошнотворный запах его одеколона медленно, но верно заполняет собой всю площадь комнаты.
Она подняла руку и провела пальцами по лбу, по тому месту, где его губы оставили невидимый след. Отвращение тут же подкатило к горлу. Она почувствовала, как тошнотворные мурашки бегут по коже в ответ на это прикосновение, и ей захотелось соскрести с себя этот верхний слой и выжечь его к чертям собачим.
"С этого момента ты будешь делать то, что я скажу".
Слова, как раскаленные гвозди, вбивались в сознание. Она попыталась сделать шаг, но ноги не слушались. Внутри все кричало. Кричало от ярости, от унижения, от страха. Страха за Айзека. За Франсуазу, такую хрупкую в своей новой, чистой жизни, которую отправят в колонию для изгоев — место, откуда не возвращаются.
По щекам текли слёзы, но она их почти не чувствовала. Это была тихая, всесокрушающая истерика, разрывающая её изнутри. Она задыхалась, грудь судорожно вздымалась, но звука не было. Только беззвучный вопль, от которого звенело в ушах.
Она схватила первую попавшуюся книгу в кожаном переплете и швырнула её в сторону. Потом ещё одну. И ещё. Она не кричала, а просто уничтожала тишину, пытаясь выплеснуть наружу ад, бушевавший внутри, пока у неё не опустились руки, и она не рухнула на колени, обхватив плечи руками.
Именно в этот момент дверь скрипнула.
— Лу? — Мортиша замерла на пороге, а её глаза, привыкшие к полумраку, мгновенно оценили картину: разбросанные книги, скомканный на кровати плащ, и сестру, сидящую на коленях посреди этого хаоса, с заплаканным лицом.
Она молча закрыла дверь и заперла её на ключ, а потом подошла и опустилась рядом, не касаясь Лукреции и давая ей пространство.
— Эй, посмотри на меня. Что случилось?
Лукреция сглотнула ком в горле, пытаясь подавить рыдания. Она вытерла лицо рукавом свитера, оставляя на тёмной ткани мокрые следы.
— Всё... всё в порядке, Тиш, — голос сорвался, выдавая всю неправду этих слов. — Просто... нервы. Слишком много эмоций за день.
Мортиша не отвела взгляда. Она, казалось, видела сестру насквозь.
— Говори честно, — её голос стал тверже. — Это Найт? Я же говорила, что уничтожу его, если он тебя обидит. И я не шутила. Скажи слово, и от его лаборатории к утру останется только груда обломков.
— Нет! — в этот миг Лукрецию охватила дикая паника. Она видела, как сестра слегка откинула голову, удивленная такой реакцией. Лукреция заставила себя выдохнуть, пытаясь говорить спокойнее. — Нет, Тиш. Все в порядке, правда. Он... он не виноват. Я просто устала. Видимо, эмоциональные побочки от... от всего. Не знаю. Я выпью успокоительное зелье из твоего тайника, если ты не против.
Она поднялась на ноги, стараясь не смотреть сестре в глаза, и пошла к тумбочке Мортиши. Руки предательски дрожали, когда она доставала маленький флакон с бордовой жидкостью. Она чувствовала на себе изучающий взгляд сестры. Мортиша не произнесла ни слова, но видела, что сестра врёт. И видела страх в её глазах.
Выпив зелье, Лукреция медленно побрела к своей кровати. Горечь жидкости на языке казалась ничтожной по сравнению с горечью беспомощности, заполнившей её изнутри.
— Хочешь, я останусь? — спросила Мортиша, всё ещё стоя посреди комнаты.
— Нет, спасибо, Тиш. Мне просто нужно поспать.
Лукреция повернулась лицом к стене, притворяясь, что засыпает. Она слышала, как Мортиша еще несколько минут стояла неподвижно, а затем, наконец, начала готовиться ко сну.
Когда свет погас, и комната погрузилась в полную темноту, Лукреция открыла глаза. Она лежала и смотрела в потолок, не видя ничего перед собой. Внутри была лишь пустота. Все тепло, вся надежда, что она принесла с собой с той прогулки, были размазаны по полу вместе со слезами.
Завтра ей предстояло стать актрисой. Сыграть роль, которая будет причинять боль ей и, что страшнее, Айзеку. Она думала о его руке в своей, о его искреннем смехе в темноте парка, о его губах на своих... А завтра ей придется оттолкнуть его и сделать вид, что ничего этого не было. Что он для неё ничего не значит.
Она сжалась в комок под одеялом, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри. Впервые в жизни она ложилась спать и от всей души не хотела, чтобы наступало утро. Потому что новый день нёс с собой не свет и надежду, а мрак, ложь и пугающую игру, правил в которой она не писала.