Пауза, заполненная музыкой
Лукреция вошла в комнату, впустив за собой бархатную темноту ночи. Свет в комнате горел, отбрасывая на стены искажённые тени. Мортиша не спала. Она сидела в кресле у окна, а её поза была неподвижна, словно она была частью декора, но Лукреция чувствовала напряжённую энергию, исходящую от сестры. Мортиша не читала и не рисовала, она просто ждала.
— Где ты была? Я уже обыскалась тебя всю.
Лукреция, всё ещё чувствуя на губах призрачное тепло и пьянящую легкость после поцелуя, медленно стянула с плеч плащ. Ткань, пропахшая ночной прохладой, беззвучно скользнула на спинку стула.
— Всё хорошо, видишь, я уже здесь. Не о чем переживать.
— Ты ходила в башню, так ведь? — Мортиша резко поднялась. — Лу, я же тебя предупреждала.
— Пожалуйста, не начинай, — Лукреция устало провела ладонью по волосам, сминая и без того спутанные пряди. — Ведешь себя как наша ненаглядная матушка. Та тоже любила запирать меня в комнате "для моего же блага".
— Лу, он тебя погубит.
Лукреция медленно прошла к кровати. Тяжесть и слабость, отступившие на несколько часов, вновь накатывали на неё, едва ушло напряжение того переломного мгновения у дверей общежития.
— Пускай, мне всё равно. — парировала она, усаживаясь на кровать. — С ним я впервые чувствую себя не сломанной куклой, которую все хотят починить, выбросив половину деталей. Мне... спокойно рядом с ним. Я чувствую себя иначе. Уверена, не мне тебе об этом рассказывать, я же вижу, как ты меняешься рядом с Гомесом, — она закатила глаза и повернулась на бок.
— Вот только Гомес не подвергает меня опасности каждый раз, когда я с ним, — Мортиша сжала тонкие пальцы в кулаки. — А у тебя уже было минимум два нервных срыва, два энергетических истощения и один случай спонтанной телекинезии, угрожавший целостности восточного крыла, с момента, как ты связалась с Айзеком, — Мортиша подошла ближе, и Лукреция почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Слова сестры впивались в неё, как тонкие иглы, и каждая находила свою, давно затаившуюся боль. — Лу, я переживаю за тебя и не хочу тебя потерять. Не таким образом.
— Ты не потеряешь меня, — Лукреция устало ворочалась на кровати, пружины под ней жалобно скрипнули. — Пока меня сдерживает это, — она подняла запястье, и серебро браслета блеснуло в тусклом свете.
Лукреция опустила голову на подушку, позволив своему измученному телу, наконец, капитулировать. Веки налились свинцом, а в ушах стоял ровный, убаюкивающий гул. Мортиша выдохнула, и огонь в её глазах сменился знакомой, глубокой печалью, той самой, что они обе унаследовали от матери, но лишь Мортиша научилась носить её с таким достоинством. Она подошла и села на край кровати, осторожно провела рукой по макушке сестры, словно успокаивая раненого зверя, который сам не знает, какую боль причиняет себе и другим.
— Мы давно не говорили о твоих видениях, — Мортиша говорила тихо, будто боялась спугнуть сестру, — ну, о том сне, что ты видела перед отъездом в академию. О пожаре и крови.
— После того как я потеряла контроль в лаборатории, мне перестали сниться сны, — вздохнула Лукреция, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. — Вообще. Не знаю, хорошо это или плохо. Браслет подавляет не только тёмную энергию во мне, но и часть ясновидческого дара. Будто я смотрю на мир через закопчённое стекло. Всё серо и тихо.
Голос Лукреции стих, растворившись в надвигающемся забытьи. Её сознание, измотанное неконтролируемым выбросом чувств и сил, начало гаснуть, как свеча на сквозняке. Она погрузилась в тяжёлую темноту, словно падала в бездонный колодец, который дарил ей единственно возможный сейчас покой.
Утром, и без того чуткий сон Лукреции был прерван настойчивым шорохом ткани и стуком деревянных вешалок о перекладину шкафа.
— В чём дело? Такое впечатление, что ты инвентаризацию проводишь, — спросонья пробормотала Лукреция, приподнявшись на локтях.
Худощавая фигура Мортиши была обрамлена тенью шкафа. Она держала в руках несколько вешалок с чёрными платьями, её внимательный взгляд скользил по ним с критической оценкой.
— У нас сегодня с Гомесом годовщина. И мне нужно особенное платье для такого случая. Нечто... эталонное.
Лукреция застонала, с театральным отчаянием отвернулась и уткнулась лицом в подушку, пытаясь отгородиться от назойливого шума. Но Мортиша, чья решимость с утра лишь крепла, не приняла этот протест.
— Вставай, — не дожидаясь ответа, близняшка кинула ей чёрный свитер и брюки. — Пройдёмся в город. Мне нужно что-то новое.
Лукреция, до сих пор погружённая в остатки сна и сладостное томление воспоминаний, с покорностью принялась одеваться. Мягкая ткань сегодня служила ей второй кожей, защитой от внешнего мира.
Джерико, как всегда, встретил их невыносимой яркостью и фальшивым блеском. Его суетливая, пластиковая энергия нормисов болезненными ударами била в глаза и уши. Солнечный свет, отражаясь от витрин и вывесок, казался слишком агрессивным, а кислотные краски фасадов словно выталкивали их на обочину существования, напоминая об их чужеродности. Они шли вдоль витрин, где манекены в одежде неоновых оттенков застыли в неестественных позах, словно безмолвные идолы, которым поклонялся этот безвкусный мир. Лукреция инстинктивно втянула голову в плечи, словно пытаясь спрятаться в тени собственного воротника. Браслет на её запястье заныл тонким гулом, гася всплеск раздражения, который подкатил к горлу кислым комком.
— Господи, и это ещё кто-то носит... — Мортиша с нескрываемым отвращением перебирала вещи, висящие на вешалках в одном из магазинов. Её тонкие пальцы с отвращением едва касались дешёвой, синтетической ткани, словно она боялась подцепить какую-то заразу, не физическую, а эстетическую.
— Согласна, — Лукреция окинула взглядом зал, забитый безвкусицей, и её лицо скривилось в гримасе. — Сомневаюсь, что мы здесь что-то найдём. Здесь пахнет отчаянием и полиэстером.
— Это последний приличный магазин одежды в городе, у нас нет выбора, — отрезала Мортиша, но в её голосе звучали сомнения.
Именно в этот момент Лукреция перевела рассеянный взгляд сквозь пыльное витринное стекло на другую сторону улицы. И увидела его. Прямо напротив, словно вырванный из другой, более тёмной и изысканной эпохи, стоял антикварный магазин. Его затемнённая витрина была подобна порталу в иной мир. В её глубине, словно застывшие призраки, виднелись старинные зеркала с потемневшими рамами, и несколько платьев цвета воронова крыла, висевших на манекенах. Атмосфера вокруг заведения казалась темнее, и обещала умиротворение и ту самую мрачную, аутентичную красоту, которую они искали.
— Тиш, — Лукреция не могла оторвать взгляд от этих платьев, словно они манили её тихим голосом, понятным лишь ей одной. — По-моему, я нашла то, что нам нужно.
Переступив порог антикварного магазина, они попали в совершенно другой мир. Воздух был густым и сладковатым, пахнущим благородной пылью, ладаном и вековой древесиной. Тишина здесь была иной: насыщенной, полной отзвуков прошлого. Лукреция, стоя возле примерочной в ожидании сестры, погрузилась в эту атмосферу с наслаждением. Её глаза скользили по заставленным старинными предметами столам: бронзовым канделябрам, пожелтевшим книгам в кожаных переплётах, флаконам для духов с облупившейся позолотой. На одной из полок стоял мраморный бюст юноши с пустой, скорбной улыбкой и бездушными глазами. Её взгляд остановился на нём, и она почувствовала, как её внутренняя тьма, подавленная браслетом, начинает тихо резонировать с этими потерянными во времени предметами. Они были такими же, как она — ненужными, прекрасными и хранящими память о чём-то утраченном.
И когда Мортиша вышла из примерочной, это было не просто появление в новом платье. Это было её истинное "я", облачённое в материю. На ней был наряд из чёрного, струящегося кружева, доходивший до самого пола. Ткань обтекала её фигуру, подчёркивая каждую грациозную линию, каждый изгиб на теле, а высокий воротник обрамлял её длинную шею. Она выглядела просто потрясающе в этом элегантном траурном наряде.
— Идём к кассе, — сказала Мортиша, вертясь у зеркала. — Это оно.
Едва они вышли из благословенного сумрака магазина обратно в давящий солнечный мир, как столкнулись с ним. Профессор Стоунхерст, сияя невозможным, почти оскорбительным оптимизмом, выходил из кофейни неподалёку. В руках он держал белый бумажный стаканчик, от которого вился ленивый пар от горячего напитка. Настроение мужчины было откровенно приподнятым. Рядом с ним, крепко вцепившись маленькой ручкой в его палец, шла девочка лет пяти. Её каштановые волосы были заплетены в аккуратные косы, а огромные, наивные глаза, цвета тёмного шоколада, с любопытством впитывали всё вокруг. В другой руке она крепко, с детской собственнической силой, сжимала старомодную куклу с блёклыми волосами и стеклянными глазами. Лукреции вдруг показалось, что кукла смотрит прямо на неё, и этот взгляд был неприятно осмысленным.
Увидев их, Стоунхерст на мгновение застыл, и его улыбка стала натянутой, словно он был пойман за чем-то неприличным. Но он быстро восстановил контроль, и его лицо вновь озарилось тем же ярким оптимизмом.
— Какая неожиданная и приятная встреча, Лукреция, Мортиша, — он поочерёдно кивнул каждой. — Какими судьбами в нашем захолустном Джерико?
— Ходили за покупками, — Лу постаралась выдать подобие вежливой улыбки, чувствуя, как браслет на руке становится все холоднее.
— Позвольте представить: это Джуди, моя дочь, — он мягко подтолкнул девочку вперёд. — Джуди, это ученицы академии, в которой я преподаю: Лукреция и Мортиша Фрамп.
Джуди застыла, её глаза, полные детского изумления, метались между двумя абсолютно идентичными фигурами, пытаясь найти хоть одну зацепку, хоть одну черту, что отличала бы одну тёмную принцессу от другой.
— Вау, — выдохнула она, её голосок прозвучал как колокольчик. — Они такие одинаковые! И такие... красивые, — её взгляд, полный надежды, устремился вверх, к отцу. — Пап, а я когда вырасту, тоже стану такой же красивой?
Профессор на секунду задержал взгляд на восхищённом личике дочери, и в этот краткий момент его профессиональная маска треснула, уступив место чистой родительской любви.
— Я думаю, ты будешь ещё краше, малышка Джуди, — Мортиша неожиданно мягко улыбнулась, и её губы, обычно поджатые в холодной усмешке, дрогнули, выдавая невольную нежность.
— Ну что ж, не будем вас задерживать, у вас наверняка ещё много дел. Прошу простить мою дочь за такую бестактность, — откланялся профессор, и его маска снова была на месте, но тень улыбки ещё оставалась в уголках глаз.
— Ничего страшного, нам и вправду пора идти, — практически в унисон сказали близняшки, ощущая лёгкую неловкость.
Они разошлись: Стоунхерст, ведя за руку маленькую Джуди, растворился в толпе, а близняшки Фрамп направились прочь, в сторону, где над беспокойным городом возвышались знакомые готические шпили Невермора.
Обратная дорога была заполнена привычным ритуалом — непринуждённым разговором о странностях нормисов, безвкусице их мира и о том, как нелепо выглядел профессор Стоунхерст с этим бумажным стаканчиком, словно ряженый под обывателя. Они обменивались меткими замечаниями, и этот словесный фехтовальный поединок служил им обоим утешением, напоминая о их общем фронте против всего остального мира.
Вечер в комнате был по-особенному атмосферным. Мортиша начала готовиться к свиданию с Гомесом, превратив этот процесс в почти священный ритуал. Её сосредоточенность была медитативной, и в этом ритуале самопреображения была своя, гипнотизирующая красота.
Лукреция же, лежа на кровати и украдкой наблюдая за сборами сестры, почувствовала знакомый зуд в кончиках пальцев. Её рука сама потянулась к лежавшему на тумбочке блокноту в чёрном кожаном переплёте. Чёрная ручка, словно ведомая скрытой энергией, сама выхватила себя из нижнего ящика тумбочки и начала выводить на чистом листе ломаные, нервные линии. Она не думала о том, что рисует, не строила композицию. Она просто позволяла мыслям и невысказанным эмоциям выходить наружу через кончик пера. Это был её способ говорить, когда слова застревали в горле.
Именно в этот момент, как по сигналу, в комнату без стука ворвался Гомес. Его появление всегда было взрывом цвета, звука и энергии. Он замер на пороге, и его обычно оживлённое лицо застыло в воплощении чистого восторга.
— Моя чарующая, моя роковая, моя неукротимая смерть! — он ринулся вперёд и, опустившись на одно колено, с театральным пылом принялся целовать каждый палец на изящной руке Мортиши. — В этом платье ты выглядишь, как квинтэссенция всех моих самых опасных и прекрасных кошмаров!
— Лукреция, дорогая, — он оторвался от руки Мортиши на мгновение, чтобы обратиться к лежащей на кровати сестре, — пусть тебя не терзает жало одиночества в этой склепообразной комнате! Я верну твою сестру, целую и невредимую, домой к полуночи, обещаю! — он снова поцеловал руку Мортиши, на сей раз с низким, галантным поклоном, и они вдвоём, словно отрепетировавшие этот уход сценические партнёры, скрылись за дверью, оставив после себя лишь эхо страсти и витающий в воздухе цветочный шлейф дорогого одеколона.
Лукреция продолжала рисовать, погрязнув в наступившей тишине. Её сознание, словно вынырнуло из омута собственных мыслей, когда перо замерло. Взгляд медленно упал на лист блокнота.
И она увидела. Увидела его. Это был не просто рисунок, не набросок. Каждая рваная и поспешная линия передавала напряжённый изгиб его губ, высокий лоб, с которого всегда спадала непокорная прядь, острый взгляд из-под тёмных ресниц и глубокие тени, которые всегда лежали под его глазами, придавая его лицу сходство с чертежом сложного, но не до конца понятного механизма. В каждой штриховке, в каждом контуре была такая бессознательная, почти яростная одержимость, что портрет казался живым, готовым вот-вот заговорить с ней с листа. И словно пощечина, её поразила мысль: она хочет его увидеть.
Когда Лукреция поднялась по винтовой лестнице на верхний этаж, то сразу заметила, что воздух изменился. Привычный, металлический запах, присущий гениальному беспорядку, смешался с тонким ароматом старого дерева. Её глаза зафиксировали причину: в углу, где раньше лежали лишь груды железного хлама, теперь, словно древний артефакт, стояло фортепиано. Оно было старым, с потрескавшимся матовым деревом, а его слегка пожелтевшие клавиши, казалось, скрывали в себе тысячи забытых мелодий.
Айзек незаметно вышел из-за угла, словно появился из теней собственной лаборатории.
— Вообще-то, это должен был быть сюрприз, — тихо сказал он, скрестив руки на груди.
— Как ты узнал? — Лу не могла оторвать взгляд от инструмента.
— Я слышал, как ты играешь в музыкальной комнате. Это было впечатляюще.
— И ты решил украсть оттуда инструмент? — слегка улыбнулась Лукреция.
— В старой подсобке академии, если хорошо поискать, можно найти сокровища, а не только хлам. Я попытался настроить, как смог. Теперь он в твоём распоряжении, — Айзек сделал приглашающий жест рукой.
Она подошла и провела ладонью по местами облезшей крышке. Под её пальцами шероховатость старого дерева была противоположностью холодному, гладкому металлу, которым была наполнена лаборатория. Это прикосновение было тактильным мостом между двумя её мирами. Пальцы опустились на две клавиши — "до" и "соль". Раздался глубокий звук, немного расстроенный и с лёгкой хрипотцой.
— Сыграешь мне? На свой вкус, — прошептал Айзек, подходя ближе. Он медленно обошёл инструмент, направляясь в дальний угол помещения. Сегодня её излюбленное кресло будет его особенным местом в зрительном зале.
Лукреция подняла на него взгляд. Её глаза скользнули по его лицу, изучая каждую знакомую черту, каждую тень. Теперь она видела не гения-отшельника, одержимого формулами и расчётами, а человека, который потратил день на то, чтобы подарить ей кусочек её собственной души, проявленный в дереве и клавишах. Взгляд задержался на его губах, на той самой линии, которую она только что с такой одержимостью выводила на бумаге. Её тело откликалось на его присутствие, а браслет на запястье, подавлявший её дикую силу, теперь усиливал все остальные, самые простые и самые сложные ощущения.
Не говоря ни слова, она развернулась и села на деревянную табуретку перед инструментом. Её бледные пальцы, которые привыкли сжиматься от гнева, теперь зависли над клавишами с непривычной нежностью. Она сделала глубокий вдох и опустила их.
Комната наполнилась музыкой. Это была её собственная соната, рождённая в глубинах её сознания, где тьма и свет вели вечную войну. Произведение, полное мрачного напряжения, внезапных, яростных аккордов, которые обрушивались, как удар грома, а затем сменялись моментами хрупкой нежностью, словно луч солнечного света, пробивающийся сквозь разрывы в грозовых тучах. Через игру выходила наружу вся её невысказанная боль, накопленный годами гнев, отчаяние и та нелогичная привязанность, что пустила в ней корни. Её моторика была безупречной, а техника — отточенной, но в этом совершенстве звучало тотальное эмоциональное разрушение, её капитуляция перед чувством, которое она больше не могла и не хотела контролировать.
Айзек не двинулся с места. Он изучал её, словно она была самым сложным, самым красивым и самым неразрешимым уравнением в мире. Он не слышал музыку — он видел лишь её. Видел, как её внутренняя тьма, её демоны и ангелы соединяются в гармонию, в стройную математику нот и пауз. Видел, как она, впервые, не борется с собой, а позволяет этой силе течь через неё, преобразуя хаос в нечто возвышенное. Его гениальный мозг впервые за долгое время не пытался анализировать, раскладывать на составляющие и искать закономерности. Он просто принимал это. Его механическое сердце, скрытое под тканью рубашки, начало биться в неровном темпе, подстраиваясь под музыку, что рождалась под её пальцами. И в этот момент он не хотел ничего большего, чем чтобы этот миг, эта музыка, это её преображение длилось вечно. Чтобы она играла, а он слушал, и чтобы за стенами этой башни больше не существовало ничего.