Когда замолкает гул
Четвёртый день заточения протекал в прозрачном мареве полудня. Комната была запечатана, как склеп: тяжёлый воздух, пропитанный сладковатым смрадом заваренных трав и щелочной горечью медикаментов, застыл в солнечных лучах. Лукреция полулежала в постели, её тело было будто непослушным грузом, а сознание медленно плавилось в вязкой духоте. Внезапно в эту гробовую тишину вкрался робкий стук.
— Привет. Можно? — голос Франсуазы прозвучал так же тихо, как и её шаги. Она возникла в дверном проёме, слегка бледная, но преображённая.
— Проходи, — Лукреция кивнула, сухо приглашая её войти.
Франсуаза скользнула внутрь, в руках она сжимала небольшой букет. Чёрные бархатистые розы были перехвачены шёлковой лентой того же траурного оттенка.
— Я сегодня выполняю роль курьера, — она протянула цветы, её пальцы чуть дрожали. — Говорят, тебе нравится этот цвет.
Уголок губ Лукреции дрогнул, начертив на её лице подобие улыбки. Густой, пьянящий аромат, пахнущий погребальной пышностью, окутал её, смешиваясь с тошнотворной сладостью лекарств.
— Ну и как, собственно, ты себя чувствуешь? — Франсуаза внимательно изучала её лицо.
— Кажется, за последние трое суток я слышала этот вопрос чаще, чем за все свои семнадцать лет вместе взятые, — съязвила Лукреция, раздраженно перебирая холодные лепестки одной рукой.
— Ты тогда нас сильно напугала. Правда. Я думала... — Франсуаза запнулась, не в силах закончить фразу. — Особенно Айзека, никогда не видела его таким.
Лукреция слегка отмахнулась, переводя взгляд на подаренный букет, не желая обсуждать чужие эмоции или собственное влияние.
— А ты? Как ты ощущаешь себя? Теперь ты, получается, обычный человек, нормис.
Франсуаза помедлила, словно прислушиваясь к внутренним ощущениям, пытаясь облечь невероятное чувство в слова.
— Будто непрекращающийся противный гул в голове, который преследовал меня годами, вдруг, в один момент, исчез. Знаешь... — она слегка пожала плечами, — я, наверное, никогда не ощущала себя такой... живой.
Дверь с грохотом распахнулась, прерывая разговор. В проёме, залитые светом из коридора, вырисовывались фигуры Мортиши и Гомеса.
— Ах, наша драгоценная гадючка! — Гомес шагнул в комнату. — Невермор невероятно опустел без твоих едких подколов и умертвляющей энергетики. Скажи, когда ты почтишь нас своим мрачным присутствием на занятиях?
— Думаю, послезавтра, — буркнула Лукреция, следя, как тяжелый взгляд Мортиши останавливается на Франсуазе.
— Мы принесли твои любимые шоколадные пирожные. Пусть хоть это скрасит твое настроение в этот ужасный, солнечный день, — Мортиша подошла к кровати, держа в руках коробку. Она скривилась, бросив презрительный взгляд в окно, где светило солнце. — Франсуаза, дорогая, какими судьбами? — Мортиша резко обратила внимание на девушку. — Как ощущения в новом теле? Уже вся школа гудит об успешном эксперименте твоего гениального братца, — она сделала паузу, оценивающе оглядев Лукрецию.
Франсуаза вскочила, будто её ударили током. Её обретённая лёгкость резко сменилась панической поспешностью.
— Чувствую себя... иначе. Но это приятные ощущения, — её взгляд был устремлен в пол, а пальцы судорожно перебирали край пиджака. — Я, наверное, пойду, не буду вам мешать, — она поспешно отряхнула юбку, — Лу, надеюсь, очень скоро тебе станет лучше.
Не дожидаясь ответа, она стремительно направилась к двери и почти бесшумно выскользнула из комнаты, прикрыв её за собой. Хотелось поскорее сбежать от напряжения, созданного Мортишей.
Мортиша сразу же перевела взгляд на запястье сестры. Её глаза сузились, фиксируя серебряный блеск недавно отсутствовавшего браслета.
— Я вижу, твой пропавший аксессуар нашёл дорогу домой. Он приходил?
— Да, — лаконично подтвердила Лукреция, отводя взгляд от слепившего солнца.
— Ему не поздоровится, — плечи близняшки напряглись, а на лбу выступила небольшая синеватая вена.
— Любовь всей моей посмертной жизни, разве можно ставить преграды на пути истинного чувства? — Гомес обвил её сзади, прижимаясь губами к виску. — Это же чистейшей воды романтика! Пробраться в опочивальню, пока дракон-сестра отсутствует! Прямо как в старых сказках!
Мортиша мягко отстранилась от него, не отрывая взгляда от Лукреции.
— Вот только эта сказка вряд ли закончится хэппи-эндом, mon cher. Ты же видишь, что с ней творится с того самого момента, как они начали общаться.
— Вообще-то, я все еще тут, — пальцы Лукреции резко сжались вокруг черного бутона, сминая ни в чём не повинные лепестки.
Мортиша выдохнула, игнорируя её замечание, и взяла Гомеса под руку.
— Пойдём, мой дорой. Лукреции нужен покой, чтобы восстановить силы для новых подвигов во имя всеобщего раздражения.
Сёстры обменялись долгими, нечитаемыми взглядами. Мортиша, не сказав больше ни слова, вышла вместе с Гомесом, забрав с собой тяжесть и напряжение из комнаты.
Тишина в спальне, наступившая после ухода сестры, была не облегчением, а скорее звонкой пустотой. Она подняла подаренный букет: бархатистые лепестки казались прохладными под её пальцами, а густой аромат, который раньше нравился, теперь ощущался тяжелым и почти отравляющим.
Слова Франсуазы и Мортиши вихрем крутились в голове, сталкиваясь друг с другом. "Я никогда не ощущала себя такой... легкой", — её счастье было прямым следствием безрассудства, которое Лукреция и Айзек совершили, нарушив все существующие правила. И это было неоспоримое доказательство их правоты.
Лукреция перевела взгляд на запястье. Браслет, созданный Айзеком, блеснул в ярком свете. Он не был холодным, как следовало бы ожидать от металла. Он казался пропитанным чужой, иррациональной тревогой, той самой, которую Айзек не смог скрыть. Это была его попытка контроля, его золотые оковы, прикованные к её руке. Мортиша называла их связь "сказкой без хэппи-энда", а Айзек постоянно намеревался взять ответственность за её жизнь.
Раздражение, порожденное этим тотальным внешним контролем, стало сильнее физической слабости. Лукреция была не поломанным инструментом, а силой. Ей было необходимо доказать, что она не жертва, а владелица своих решений, и что принятое ею решение было единственно верным, несмотря на его цену.
С этой мыслью она медленно сползла с кровати. Каждый мускул ныл от напряжения, будто её пропустили через мясорубку. Пол под ногами качался, как палуба во время шторма, и ей пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не рухнуть. Её тело было ещё слабым, ноги немного дрожали, но разум уже требовал действий. Он требовал среды, где её собственные правила и решения имели бы вес. Лукреция должна была выйти из этой клетки, где доминировали чужие эмоции и чужой контроль.
Пустующая лаборатория встретила её привычным, едва уловимым запахом меди и старого, полированного металла. Лу прошла к своему излюбленному креслу, в котором последнее время провела слишком много часов. Его мягкие, слегка потрепанные кожаные подушки приняли её, словно старого друга.
Она протянула руку и взяла один из беспризорно лежащих блокнотов на рабочем столе Айзека. Его аккуратный почерк был единственным, что могло её сейчас успокоить. Она листала записи, умащиваясь глубже в кресле.
Спустя какое-то время тишину нарушил механически точный звук шагов, приближающихся к двери. В пространстве, окутанном светом, возникла высокая, тёмная тень. Свет из небольшого коридора очертил напряженный силуэт. Волосы были слегка растрепаны, а линия челюсти казалась опасно острой.
— Не ожидал тебя здесь увидеть, — его взгляд скользнул по её бледному лицу и задержался на синяках под глазами. Пальцы непроизвольно сжались, но он тут же заставил их расслабиться.
— Я мысленно спросила себя, где мне спокойнее всего, и тараканы в голове приказали идти сюда, — с едва заметной насмешкой ответила Лукреция, откладывая его блокнот.
— Приятно видеть, что твой больничный не сказался на твоей язвительности, — впервые за несколько дней его губы тронула искренняя улыбка. Айзек медленно подошел к столу.
— Я много думала над твоими словами, — Лукреция была предельно серьезна. — Возможно, ты прав. Это было безрассудно. Но когда сегодня ко мне пришла твоя сестра, и когда я увидела, как она счастлива, то поймала себя на мысли, что если бы потребовалось, я бы без раздумий сделала это снова.
— Ты же знаешь, что я тебе больше не позволю, — Айзек присел на стул возле своего рабочего стола и развернулся лицом к Лукреции.
— Знаю, — она слегка улыбнулась. — Но не забывай, что я все еще в десятки раз сильнее тебя, — Лу демонстративно покрутила перед ним запястьем, указывая, что лишь одна металлическая деталь на её руке, точнее её отсутствие, способно разрушить не только башню Яго, но и, кажется, всю академию.
— Надо будет вшить этот браслет тебе под кожу, чтобы ты не могла так нагло выпендриваться, — мило съязвил он, в его глазах появилось что-то похожее на игривость, смешанную с нервозностью.
— Кстати, что ты изменил в нем? — Лукреция повернула запястье, осматривая браслет. — После того, как я надела его снова, я практически не чувствую вспышек агрессии, и мне не хочется поджарить током любого прохожего.
Его ответ утонул в звуке резко распахнутой двери. В проёме, заполняя его собой, стоял профессор Стоунхерст.
— А вот и наш гениальный затворник! — его бархатный голос заполнил пространство, вытесняя саму возможность уединения. — Я уже слышал о твоём триумфе! Передай сестре мои поздравления, Айзек. Должно быть, такое облегчение, — он прошёл вглубь, похлопывая Айзека по плечу с фамильярностью, от которой тот едва заметно отстранился.
— Спасибо, профессор, я передам, — Айзек сдержанно кивнул.
Стоунхерст медленно перевёл взгляд на Лукрецию, с наслаждением оглядывая её с ног до головы.
— Мисс Фрамп, вы, как всегда, оживляете это технократическое убежище своим траурным шармом. В последнее время вы и мистер Найт стали неразлучны, — он подмигнул Айзеку, пытаясь поймать его реакцию, но тот не реагировал. — Впрочем, какое мне дело? — он снова обратился к Айзеку. — Продемонстрируешь финальную версию аппарата? Мне хочется поскорее взглянуть на это чудо.
— Боюсь, профессор, пока что это невозможно, — Айзек незаметно покосился на Лукрецию, давая сигнал, что ей нельзя вмешиваться. — После завершения эксперимента источник энергии вышел из строя, и я как раз работаю над его восстановлением.
— Что ж, мальчик мой, — Стоунхерст прищурился, — не буду отвлекать, — он кивнул Лукреции, и его улыбка стала ещё шире, ещё фальшивее. — Встретимся послезавтра на занятиях.
Дверь закрылась, унося с собой его тягостное присутствие, и лаборатория снова погрузилась в благословенную тишину, нарушаемую лишь ровным гулом приборов. Лукреция утонула в кресле, наблюдая, как Айзек склонился над чертежами. Его профиль в свете настольной лампы был строгим и прекрасным, как у инженерного бога, погружённого в акт своего творения. Его концентрация была почти осязаемой, он существовал в своём мире формул и расчётов, и Лу чувствовала, как её измученное сознание начинает тонуть в этом порядке. Голова тяжело опустилась на спинку кресла, и веки, ставшие свинцовыми, начали постепенно закрываться. Не успев заметить, как это произошло, Лукреция уснула, убаюканная тихим гулом работы механизмов и безопасным присутствием Айзека, которое служило ей невидимой защитной оболочкой.
Через пару часов её разбудило нежное касание, которое было скорее ощущением тепла, чем давлением. Над ней склонился Айзек, и его рука мягко гладила её по щеке. В его карих глазах, прикованных к ней, светилось редкое тепло, разрушающее его привычную интеллектуальную броню.
— Эй, проснись, — прошептал он. — Ты, конечно, невероятно очаровательна, когда спишь, но мне уже нужно идти, не хочу оставлять тебя на ночь здесь одну.
Она потянулась, словно котёнок, её суставы мягко хрустнули. Было приятно чувствовать, как силы, украденные энергетическим истощением, постепенно возвращаются к ней.
Они вышли из здания. Лукреция шла рядом с Айзеком, чувствуя себя странно, почти нелогично легко, словно его присутствие стало её неожиданным стабилизатором.
— Ты уверена, что тебе не нужна помощь, чтобы добраться до комнаты? — Айзек замедлил шаг, будто боялся, что она снова внезапно может упасть в обморок.
— Мне лучше, чем полдня назад, — Лукреция сделала паузу, прислушиваясь к собственным шагам, которые теперь не казались такими тяжелыми.
Они остановились у дверей общежития. Лукреция повернулась и неотрывно смотрела на него, ожидая развязки этого ночного приключения.
Айзек задержал взгляд на её лице, на которое падали отблески почти полной луны, превращая каждую чёрточку в серебряный рельеф. В темной радужке её глаз, казалось, мерцало целое созвездие, проступившее особенно ярко в эту безмолвную ночь, словно знак свыше. Время, казалось, замерло, сжавшись в одну точку. Он поднял руку, и кончики его пальцев коснулись серебристой пряди, небрежно упавшей на лицо, и задержались на её щеке, ощущая непривычное тепло.
— Только сейчас заметил какие красивые у тебя глаза, — едва слышно прошептал Айзек. В этот момент он боялся, что еще мгновение, и она растворится в его руках, будто мимолетный сон, который наутро невозможно забыть.
Он наклонился, и в тот момент, когда их губы соприкоснулись, вся логика этого мира рухнула. Его губы были неожиданно сухими и теплыми, на фоне её собственных, всегда слегка обветренных и покусанных от нервов. Айзек, в свою очередь, ощутил эту знакомую, едва заметную трещинку на нижней губе Лукреции — крошечный, болезненный изъян, который почему-то вызвал в нём волну ошеломляющей нежности. Она услышала тихий, чуть хриплый вздох, вырвавшийся из его груди, а его язык, не требуя разрешения, скользнул внутрь, становясь продолжением этого внезапного и иррационального вторжения. Её руки, до этого висевшие вдоль тела, инстинктивно поднялись, чтобы сжать воротник его черной рубашки, притягивая его ближе и желая продлить этот момент, который впервые за долгое время заглушил постоянный гул электрического напряжения в её венах.
Он отстранился первым, но их взгляды оставались прикованы друг к другу. Лукреция не почувствовала желания сказать что-либо, ведь впервые в жизни её острый язык уступил место чистому ощущению. Она видела, как напряжение вновь собирается в его челюсти, и как он восстанавливает свой контроль.
— Спокойной ночи, Лукреция, — едва слышно прошептал он, прежде чем двери общежития могли запечатать её внутри, подальше от его внезапно ожившего механического сердца.
Лукреция вошла в комнату, впустив за собой бархатную темноту ночи. Свет в комнате горел, отбрасывая на стены искажённые тени. Мортиша не спала. Она сидела в кресле у окна, а её поза была неподвижна, словно она была частью декора, но Лукреция чувствовала напряжённую энергию, исходящую от сестры. Мортиша не читала и не рисовала, она просто ждала.
— Где ты была? Я уже обыскалась тебя всю.
Лукреция, всё ещё чувствуя на губах призрачное тепло и пьянящую легкость после поцелуя, медленно стянула с плеч плащ. Ткань, пропахшая ночной прохладой, беззвучно скользнула на спинку стула.
— Всё хорошо, видишь, я уже здесь. Не о чем переживать.
— Ты ходила в башню, так ведь? — Мортиша резко поднялась. — Лу, я же тебя предупреждала.
— Пожалуйста, не начинай, — Лукреция устало провела ладонью по волосам, сминая и без того спутанные пряди. — Ведешь себя как наша ненаглядная матушка. Та тоже любила запирать меня в комнате "для моего же блага".
— Лу, он тебя погубит.
Лукреция медленно прошла к кровати. Тяжесть и слабость, отступившие на несколько часов, вновь накатывали на неё, едва ушло напряжение того переломного мгновения у дверей общежития.
— Пускай, мне всё равно. — парировала она, усаживаясь на кровать. — С ним я впервые чувствую себя не сломанной куклой, которую все хотят починить, выбросив половину деталей. Мне... спокойно рядом с ним. Я чувствую себя иначе. Уверена, не мне тебе об этом рассказывать, я же вижу, как ты меняешься рядом с Гомесом, — она закатила глаза и повернулась на бок.
— Вот только Гомес не подвергает меня опасности каждый раз, когда я с ним, — Мортиша сжала тонкие пальцы в кулаки. — А у тебя уже было минимум два нервных срыва, два энергетических истощения и один случай спонтанной телекинезии, угрожавший целостности башни Яго, с момента, как ты связалась с Айзеком, — Мортиша подошла ближе, и Лукреция ощутила, как по спине пробежали мурашки. Слова сестры впивались в неё, как тонкие иглы, и каждая находила свою, давно затаившуюся боль. — Лу, я переживаю за тебя и не хочу тебя потерять. Не таким образом.
— Ты не потеряешь меня, — Лукреция устало ворочалась на кровати. — Пока меня сдерживает это, — она подняла запястье, и серебро браслета блеснуло в тусклом свете.
Лукреция опустила голову на подушку, позволив своему измученному телу, наконец, капитулировать. Веки налились свинцом, а в ушах стоял ровный, убаюкивающий гул. Мортиша выдохнула, и огонь в её глазах сменился знакомой, глубокой печалью, той самой, что они обе унаследовали от матери, но лишь Мортиша научилась носить её с таким достоинством. Она села на край кровати и осторожно провела рукой по макушке сестры, словно успокаивая раненого зверя, который сам не знает, какую боль причиняет себе и другим.
— Мы давно не говорили о твоих видениях, — Мортиша говорила тихо, будто боялась спугнуть сестру, — ну, о том сне, что ты видела перед отъездом в академию. О пожаре и крови.
— После того как я потеряла контроль в лаборатории, мне перестали сниться сны, — вздохнула Лукреция, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. — Вообще. Не знаю, хорошо это или плохо. Браслет подавляет не только тёмную энергию во мне, но и часть ясновидческого дара. Будто я смотрю на мир через закопчённое стекло. Всё серо и тихо.
Голос Лукреции стих, растворившись в надвигающемся забытьи. Её сознание, измотанное неконтролируемым выбросом чувств и сил, начало гаснуть, как свеча на сквозняке. Она погрузилась в тяжёлую темноту, словно падала в бездонный колодец, который дарил ей единственно возможный сейчас покой.
***
Утром, и без того чуткий сон Лукреции был прерван настойчивым шорохом ткани и стуком деревянных вешалок о перекладину шкафа.
— В чём дело? Такое впечатление, что ты инвентаризацию проводишь, — спросонья пробормотала Лукреция, приподнявшись на локтях.
Худощавая фигура Мортиши была обрамлена тенью шкафа. Она держала в руках несколько вешалок с чёрными платьями, а её внимательный взгляд скользил по ним с критической оценкой.
— У нас сегодня с Гомесом годовщина. И мне нужно особенное платье для такого случая. Нечто... эталонное.
Лукреция застонала, с театральным отчаянием отвернулась и уткнулась лицом в подушку, пытаясь отгородиться от назойливого шума. Но Мортиша, чья решимость с утра лишь крепла, не приняла этот протест.
— Вставай, — не дожидаясь ответа, близняшка кинула ей чёрный свитер и брюки. — Пройдёмся в город. Мне нужно что-то новое.
Лукреция, до сих пор погружённая в остатки сна и сладостное томление воспоминаний, с покорностью принялась одеваться. Мягкая ткань сегодня служила ей второй кожей и защитой от внешнего мира.
Джерико, как всегда, встретил их невыносимой яркостью и фальшивым блеском. Его суетливая, пластиковая энергия нормисов болезненными ударами била в глаза и уши. Солнечный свет, отражаясь от витрин и вывесок, казался слишком агрессивным, а кислотные краски фасадов словно выталкивали их на обочину существования, напоминая об их чужеродности. Они шли вдоль витрин, где манекены в одежде неоновых оттенков застыли в неестественных позах, словно безмолвные идолы, которым поклонялся этот безвкусный мир. Лукреция инстинктивно втянула голову в плечи, словно пытаясь спрятаться в тени собственного воротника. Браслет на её запястье заныл тонким гулом, гася всплеск раздражения, который подкатил к горлу кислым комком.
— Господи, и это ещё кто-то носит... — Мортиша с нескрываемым отвращением перебирала вещи, висящие на вешалках в одном из магазинов. Её тонкие пальцы с отвращением едва касались дешёвой, синтетической ткани, словно она боялась подцепить какую-то заразу, не физическую, а эстетическую.
— Согласна, — Лукреция окинула взглядом зал, забитый безвкусицей, и её лицо скривилось. — Сомневаюсь, что мы здесь что-то найдём. Здесь пахнет отчаянием и полиэстером.
— Это последний приличный магазин одежды в городе, у нас нет выбора, — отрезала Мортиша, но в её голосе звучали сомнения.
Именно в этот момент Лукреция перевела рассеянный взгляд сквозь пыльное витринное стекло на другую сторону улицы. И увидела его. Прямо напротив, словно вырванный из другой, более тёмной и изысканной эпохи, стоял антикварный магазин. Его затемнённая витрина была подобна порталу в иной мир. В её глубине, словно застывшие призраки, виднелись старинные зеркала с потемневшими рамами, и несколько платьев цвета воронова крыла, висевших на манекенах. Атмосфера вокруг заведения казалась темнее и обещала умиротворение и ту самую аутентичную красоту, которую они искали.
— Тиш, — Лукреция не могла оторвать взгляд от этих платьев, словно они манили её тихим голосом, понятным лишь ей одной. — По-моему, я нашла то, что нам нужно.
Переступив порог антикварного магазина, они попали в совершенно другой мир. Воздух был густым и сладковатым, пахнущим благородной пылью, ладаном и вековой древесиной. Лукреция, стоя возле примерочной в ожидании сестры, погрузилась в эту атмосферу с наслаждением. Её глаза скользили по заставленным старинными предметами столам: бронзовым канделябрам, пожелтевшим книгам в кожаных переплётах и флаконам для духов с облупившейся позолотой. На одной из полок стоял мраморный бюст юноши с пустой, скорбной улыбкой и бездушными глазами. Её взгляд остановился на нём, и она почувствовала, как её внутренняя тьма, подавленная браслетом, начинает тихо резонировать с этими потерянными во времени предметами. Они были такими же, как она — ненужными, прекрасными и хранящими память о чём-то утраченном.
И когда Мортиша вышла из примерочной, это было не просто появление в новом платье. Это было её истинное "я", облачённое в материю. На ней был наряд из чёрного, струящегося кружева, доходивший до самого пола. Ткань обтекала её фигуру, подчёркивая каждый изгиб на теле, а высокий воротник обрамлял её длинную шею. Она выглядела просто потрясающе в этом элегантном траурном наряде.
— Идём к кассе, — сказала Мортиша, вертясь у зеркала. — Это оно.
Едва они вышли из благословенного сумрака магазина обратно в давящий солнечный мир, как столкнулись с ним. Профессор Стоунхерст, сияя невозможным, почти оскорбительным оптимизмом, выходил из кофейни неподалёку. В руках он держал белый бумажный стаканчик, от которого вился ленивый пар от горячего напитка. Настроение мужчины было откровенно приподнятым. Рядом с ним, крепко вцепившись маленькой ручкой в его палец, шла девочка лет пяти. Её каштановые волосы были заплетены в аккуратные косы, а огромные, наивные глаза с любопытством впитывали всё вокруг. В другой руке она крепко, с детской собственнической силой, сжимала старомодную куклу с блёклыми волосами и стеклянными глазами. Лукреции вдруг показалось, что кукла смотрит прямо на неё, и этот взгляд был неприятно осмысленным.
Увидев их, Стоунхерст на мгновение застыл, и его улыбка стала натянутой, словно он был пойман за чем-то неприличным. Но он быстро восстановил контроль, и его лицо вновь озарилось тем же ярким оптимизмом.
— Какая неожиданная и приятная встреча, Лукреция, Мортиша, — он поочерёдно кивнул каждой. — Какими судьбами в нашем захолустном Джерико?
— Ходили за покупками, — Лу постаралась выдать подобие вежливой улыбки, ощущая, как браслет на руке становится все холоднее.
— Позвольте представить: это Джуди, моя дочь, — он мягко подтолкнул девочку вперёд. — Джуди, это ученицы академии, в которой я преподаю: Лукреция и Мортиша Фрамп.
Джуди застыла, а её глаза, полные детского изумления, метались между двумя абсолютно идентичными фигурами, пытаясь найти хоть одну зацепку, что отличала бы одну тёмную принцессу от другой.
— Вау, — выдохнула она, и её голосок прозвучал как колокольчик. — Они такие одинаковые! И такие... красивые, — её взгляд, полный надежды, устремился к отцу. — Пап, а я когда вырасту, тоже стану такой же красивой?
Профессор на секунду задержал взгляд на восхищённом личике дочери, и в этот краткий момент его профессиональная маска треснула, уступив место чистой родительской любви.
— Я думаю, ты будешь ещё краше, малышка Джуди, — Мортиша неожиданно мягко улыбнулась, и её губы, обычно поджатые в холодной усмешке, дрогнули, выдавая невольную нежность.
— Ну что ж, не будем вас задерживать, у вас наверняка ещё много дел. Прошу простить мою дочь за такую бестактность, — откланялся профессор, и его маска снова была на месте, но тень улыбки ещё оставалась в уголках глаз.
— Ничего страшного, нам и вправду пора идти, — практически в унисон сказали близняшки, ощущая лёгкую неловкость.
Они разошлись: Стоунхерст, ведя за руку маленькую Джуди, растворился в толпе, а близняшки Фрамп направились прочь, в сторону, где над беспокойным городом возвышались знакомые готические шпили Невермора.
Обратная дорога была заполнена привычным ритуалом — непринуждённым разговором о странностях нормисов, безвкусице их мира и о том, как нелепо выглядел профессор Стоунхерст с этим бумажным стаканчиком, словно ряженый под обывателя. Они обменивались меткими замечаниями, и этот словесный фехтовальный поединок служил им обоим утешением, напоминая о их общем фронте против всего остального мира.
Вечер в комнате был по-особенному атмосферным. Мортиша начала готовиться к свиданию с Гомесом, превратив этот процесс в почти священный ритуал. Её сосредоточенность была медитативной, и в этом ритуале самопреображения была своя, гипнотизирующая красота.
Лукреция же, лежа на кровати и украдкой наблюдая за сборами сестры, почувствовала знакомый зуд в кончиках пальцев. Её рука сама потянулась к лежавшему на тумбочке блокноту в чёрном кожаном переплёте. Чёрная ручка, словно ведомая скрытой энергией, сама выхватила себя из нижнего ящика тумбочки и начала выводить на чистом листе ломаные, нервные линии. Она не думала о том, что рисует и не строила композицию. Она просто позволяла мыслям и невысказанным эмоциям выходить наружу через кончик пера. Это был её способ говорить, когда слова застревали в горле.
Именно в этот момент, как по сигналу, в комнату без стука ворвался Гомес. Его появление всегда было взрывом цвета и энергии. Он замер на пороге, и его обычно оживлённое лицо застыло в воплощении чистого восторга.
— Моя чарующая, моя роковая, моя неукротимая смерть! — он ринулся вперёд и, опустившись на одно колено, с театральным пылом принялся целовать каждый палец на изящной руке Мортиши. — В этом платье ты выглядишь, как квинтэссенция всех моих самых опасных и прекрасных кошмаров!
— Лукреция, дорогая, — он оторвался от руки Мортиши на мгновение, чтобы обратиться к лежащей на кровати сестре, — пусть тебя не терзает жало одиночества в этой склепообразной комнате! Я верну твою сестру, целую и невредимую, домой к полуночи, обещаю! — он снова поцеловал руку Мортиши, на сей раз с низким, галантным поклоном, и они вдвоём, словно отрепетировавшие этот уход сценические партнёры, скрылись за дверью, оставив после себя лишь эхо страсти и витающий в воздухе цветочный шлейф дорогого одеколона.
Лукреция продолжала рисовать, погрязнув в наступившей тишине. Её сознание, словно вынырнуло из омута собственных мыслей, когда перо замерло. Взгляд медленно упал на лист блокнота.
И она увидела. Увидела его. Каждая рваная и поспешная линия передавала напряжённый изгиб его губ, высокий лоб, с которого всегда спадала непокорная прядь, острый взгляд из-под тёмных ресниц и глубокие тени, которые всегда лежали под его глазами, придавая его лицу сходство с чертежом сложного, но не до конца понятного механизма. В каждой штриховке, в каждом контуре была такая бессознательная, почти яростная одержимость, что портрет казался живым, готовым вот-вот заговорить с ней с листа. И словно пощечина, её поразила мысль: она хочет его увидеть.
Когда Лукреция поднялась по винтовой лестнице на верхний этаж, то сразу заметила, что воздух изменился. Привычный, металлический запах, присущий гениальному беспорядку, смешался с тонким ароматом старого дерева. Её глаза зафиксировали причину: в углу, где раньше лежали лишь груды железного хлама, теперь, словно древний артефакт, стояло фортепиано. Оно было старым, с потрескавшимся матовым деревом, а его слегка пожелтевшие клавиши, казалось, скрывали в себе тысячи забытых мелодий.
— Вообще-то, это должен был быть сюрприз, — Айзек незаметно вышел из-за угла, скрестив руки на груди.
— Как ты узнал? — Лу не могла оторвать взгляд от инструмента.
— Я слышал, как ты играешь в музыкальной комнате. Это было впечатляюще.
— И ты решил украсть оттуда инструмент? — слегка улыбнулась Лукреция.
— В старой подсобке академии, если хорошо поискать, можно найти сокровища, а не только хлам. Я попытался настроить, как смог. Теперь он в твоём распоряжении, — Айзек сделал приглашающий жест рукой.
Она подошла и провела ладонью по местами облезшей крышке. Под её пальцами шероховатость старого дерева была противоположностью холодному и гладкому металлу, которым была наполнена лаборатория. Это прикосновение было тактильным мостом между двумя её мирами. Пальцы опустились на две клавиши — "до" и "соль". Раздался глубокий звук, немного расстроенный и с лёгкой хрипотцой.
— Сыграешь мне? На свой вкус, — прошептал Айзек, подходя ближе. Он медленно обошёл инструмент, направляясь в дальний угол помещения. Сегодня её излюбленное кресло будет его особенным местом в зрительном зале.
Лукреция подняла на него взгляд. Теперь она видела не гения-отшельника, одержимого формулами и расчётами, а человека, который потратил день на то, чтобы подарить ей кусочек её собственной души, проявленный в дереве и клавишах. Взгляд задержался на его губах, на той самой линии, которую она только что с такой одержимостью выводила на бумаге. Её тело откликалось на его присутствие, а браслет на запястье, подавлявший её дикую силу, теперь усиливал все остальные, самые простые и самые сложные ощущения.
Не говоря ни слова, она развернулась и села на деревянную табуретку перед инструментом. Её бледные пальцы, которые привыкли сжиматься от гнева, теперь зависли над клавишами с непривычной нежностью. Она сделала глубокий вдох и опустила их.
Комната наполнилась музыкой. Это была её собственная соната, рождённая в глубинах её сознания, где тьма и свет вели вечную войну. Произведение, полное мрачного напряжения, внезапных, яростных аккордов, которые обрушивались, как удар грома, а затем сменялись моментами хрупкой нежностью, словно луч солнечного света, пробивающийся сквозь разрывы в грозовых тучах. Через игру выходила наружу вся её невысказанная боль, накопленный годами гнев, отчаяние и та нелогичная привязанность, что пустила в ней корни. Её моторика была безупречной, а техника — отточенной, но в этом совершенстве звучало тотальное эмоциональное разрушение и её капитуляция перед чувством, которое она больше не могла и не хотела контролировать.
Айзек не двинулся с места. Он изучал её, словно она была самым сложным, самым красивым и самым неразрешимым уравнением в мире. Он не слышал музыку — он видел лишь её. Видел, как её внутренняя тьма, её демоны и ангелы соединяются в гармонию. Видел, как она, впервые, не борется с собой, а позволяет этой силе течь через неё, преобразуя хаос в нечто возвышенное. Его гениальный мозг впервые за долгое время не пытался анализировать, раскладывать на составляющие и искать закономерности. Он просто принимал это. Его механическое сердце, скрытое под тканью рубашки, начало биться в неровном темпе, подстраиваясь под музыку, что рождалась под её пальцами. И в этот момент он не хотел ничего большего, чем чтобы этот миг длился вечно. Чтобы она играла, а он слушал, и чтобы за стенами этой башни больше не существовало ничего.