Когда замолкает гул
Четвёртый день заточения протекал в прозрачном мареве полудня. Комната была запечатана, как склеп: тяжёлый воздух, пропитанный сладковатым смрадом заваренных трав и щелочной горечью медикаментов, застыл в солнечных лучах. Лукреция полулежала в постели, её тело было будто непослушным грузом, а сознание медленно плавилось в вязкой духоте. Внезапно в эту гробовую тишину вкрался робкий стук.
— Привет. Можно? — голос Франсуазы прозвучал так же тихо, как и её шаги. Она возникла в дверном проёме, слегка бледная, но преображённая.
— Проходи, — Лукреция кивнула, сухо приглашая её войти.
Франсуаза скользнула внутрь, в руках она сжимала небольшой букет. Чёрные бархатистые розы были перехвачены шёлковой лентой того же траурного оттенка.
— Я сегодня выполняю роль курьера, — она протянула цветы, её пальцы чуть дрожали. — Говорят, тебе нравится этот цвет.
Уголок губ Лукреции дрогнул, начертив на её лице подобие улыбки. Густой, пьянящий аромат, пахнущий погребальной пышностью, окутал её, смешиваясь с тошнотворной сладостью лекарств.
— Ну и как, собственно, ты себя чувствуешь? — Франсуаза внимательно изучала её лицо.
— Кажется, за последние трое суток я слышала этот вопрос чаще, чем за все свои семнадцать лет вместе взятые, — съязвила Лукреция, раздраженно перебирая холодные лепестки одной рукой.
— Ты тогда нас сильно напугала. Правда. Я думала... — Франсуаза запнулась, не в силах закончить фразу. — Особенно Айзека, никогда не видела его таким.
Лукреция слегка отмахнулась, переводя взгляд на подаренный букет, не желая обсуждать чужие эмоции или собственное влияние.
— А ты? Как ты ощущаешь себя? Теперь ты, получается, обычный человек, нормис.
Франсуаза помедлила, словно прислушиваясь к внутренним ощущениям, пытаясь облечь невероятное чувство в слова.
— Будто непрекращающийся противный гул в голове, который преследовал меня годами, вдруг, в один момент, исчез. Знаешь... — она слегка пожала плечами, — я, наверное, никогда не ощущала себя такой... живой.
Дверь с грохотом распахнулась, прерывая разговор. В проёме, залитые светом из коридора, вырисовывались фигуры Мортиши и Гомеса.
— Ах, наша драгоценная гадючка! — Гомес шагнул в комнату. — Невермор невероятно опустел без твоих едких подколов и умертвляющей энергетики. Скажи, когда ты почтишь нас своим мрачным присутствием на занятиях?
— Думаю, завтра, — буркнула Лукреция, следя, как тяжелый взгляд Мортиши останавливается на Франсуазе.
— Мы принесли твои любимые шоколадные пирожные. Пусть хоть это скрасит твое настроение в этот ужасный, солнечный день, — Мортиша подошла к кровати, держа в руках коробку. Она скривилась, бросив презрительный взгляд в окно, где светило солнце. — Франсуаза, дорогая, какими судьбами? — Мортиша резко обратила внимание на девушку. — Как ощущения в новом теле? Уже вся школа гудит об успешном эксперименте твоего гениального братца, — она сделала паузу, оценивающе оглядев Лукрецию.
Франсуаза вскочила, будто её ударили током. Её обретённая лёгкость резко сменилась панической поспешностью.
— Чувствую себя... иначе. Но это приятные ощущения, — её взгляд был устремлен в пол, а пальцы судорожно перебирали край пиджака. — Я, наверное, пойду, не буду вам мешать, — она поспешно отряхнула юбку, — Лу, надеюсь, очень скоро тебе станет лучше.
Не дожидаясь ответа, она стремительно направилась к двери и почти бесшумно выскользнула из комнаты, прикрыв её за собой. Хотелось поскорее сбежать от напряжения, созданного Мортишей.
Мортиша сразу же перевела взгляд на запястье сестры. Её глаза сузились, фиксируя серебряный блеск недавно отсутствовавшего браслета.
— Я вижу, твой пропавший аксессуар нашёл дорогу домой. Он приходил?
— Да, — лаконично подтвердила Лукреция, отводя взгляд от слепившего солнца.
— Ему не поздоровится, — её плечи напряглись, а на лбу выступила небольшая синеватая вена.
— Любовь всей моей посмертной жизни, разве можно ставить преграды на пути истинного чувства? — Гомес обвил её сзади, прижимаясь губами к виску. — Это же чистейшей воды романтика! Пробраться в опочивальню, пока дракон-сестра отсутствует! Прямо как в старых сказках!
Мортиша мягко отстранилась от него, не отрывая взгляда от Лукреции.
— Вот только эта сказка вряд ли закончится хэппи-эндом, mon cher. Ты же видишь, что с ней творится с того самого момента, как они начали общаться.
— Вообще-то, я все еще тут, — пальцы Лукреции резко сжались вокруг черного бутона, сминая ни в чём не повинные лепестки.
Мортиша выдохнула, игнорируя её замечание, и взяла Гомеса под руку.
— Пойдём, мой дорой. Лукреции нужен покой, чтобы восстановить силы для новых подвигов во имя всеобщего раздражения.
Сёстры обменялись долгими, нечитаемыми взглядами. Мортиша, не сказав больше ни слова, вышла вместе с Гомесом, забрав с собой тяжесть и напряжение из комнаты.
Тишина в спальне, наступившая после ухода сестры, была не облегчением, а скорее звонкой пустотой. Она подняла подаренный букет: бархатистые лепестки казались прохладными под её пальцами, а густой аромат, который раньше нравился, теперь ощущался тяжелым, почти отравляющим.
Слова Франсуазы и Мортиши вихрем крутились в голове, сталкиваясь друг с другом. "Я никогда не ощущала себя такой... легкой", — её счастье было прямым следствием безрассудства, которое Лукреция и Айзек совершили, нарушив все существующие правила. И это было неоспоримое доказательство их правоты.
Лукреция перевела взгляд на запястье. Браслет, созданный Айзеком, блеснул в ярком свете. Он не был холодным, как следовало бы ожидать от металла. Он казался пропитанным чужой, иррациональной тревогой, той самой, которую Айзек не смог скрыть. Это была его попытка контроля, его золотые оковы, прикованные к её руке. Мортиша называла их связь "сказкой без хэппи-энда", а Айзек постоянно намеревался взять ответственность за её жизнь.
Раздражение, порожденное этим тотальным внешним контролем, стало сильнее физической слабости. Лукреция была не поломанным инструментом, а силой. Ей было необходимо доказать, что она не жертва, а владелица своих решений, и что принятое ею решение было единственно верным, несмотря на его цену.
С этой мыслью она медленно сползла с кровати. Каждый мускул ныл от напряжения, будто её пропустили через мясорубку. Пол под ногами качался, как палуба во время шторма, и ей пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не рухнуть. Её тело было ещё слабым, ноги немного дрожали, но разум уже требовал действий. Он требовал среды, где её собственные правила и решения имели бы вес. Лукреция должна была выйти из этой клетки, где доминировали чужие эмоции и чужой контроль.
Пустующая лаборатория встретила её привычным, едва уловимым запахом меди и старого, полированного металла. Лу прошла к своему излюбленному креслу, в котором последнее время провела слишком много часов. Его мягкие, слегка потрепанные кожаные подушки приняли её, словно старого друга.
Она протянула руку и взяла один из беспризорно лежащих блокнотов на рабочем столе Айзека. Его аккуратный почерк был единственным, что могло её сейчас успокоить. Она листала записи, умащиваясь глубже в кресле.
Спустя какое-то время тишину нарушил механически точный звук шагов, приближающихся к двери. В пространстве, окутанном светом, возникла высокая, тёмная тень. Свет из небольшого коридора очертил напряженный силуэт. Волосы были слегка растрепаны, а линия челюсти казалась опасно острой.
— Не ожидал тебя здесь увидеть, — его взгляд скользнул по её бледному лицу, задержался на синяках под глазами. Пальцы непроизвольно сжались, но он тут же заставил их расслабиться.
— Я мысленно спросила себя, где мне спокойнее всего, и тараканы в голове приказали идти сюда, — с едва заметной насмешкой ответила Лукреция, откладывая его блокнот.
— Приятно видеть, что твой больничный не сказался на твоей язвительности, — впервые за несколько дней его губы тронула искренняя улыбка. Айзек медленно подошел к столу.
— Я много думала над твоими словами, — Лукреция была предельно серьезна. — Возможно, ты прав. Это было безрассудно. Но когда сегодня ко мне пришла твоя сестра, и когда я увидела, как она счастлива, то поймала себя на мысли, что если бы потребовалось, я бы без раздумий сделала это снова.
— Ты же знаешь, что я тебе больше не позволю, — Айзек присел на стул возле своего рабочего стола и развернулся лицом к Лукреции.
— Знаю, — она слегка улыбнулась. — Но не забывай, что я все еще в десятки раз сильнее тебя, — Лу демонстративно покрутила перед ним запястьем, указывая, что лишь одна металлическая деталь на её руке, точнее её отсутствие, способно разрушить не только башню Яго, но и, кажется, всю академию.
— Надо будет вшить этот браслет тебе под кожу, чтобы ты не могла так нагло выпендриваться, — мило съязвил он, в его глазах появилось что-то похожее на игривость, смешанную с нервозностью.
— Кстати, что ты изменил в нем? — Лукреция повернула запястье, осматривая браслет. — После того, как я надела его снова, я практически не чувствую вспышек агрессии, и мне не хочется поджарить током любого прохожего.
Его ответ утонул в звуке резко распахнутой двери. В проёме, заполняя его собой, стоял профессор Стоунхерст.
— А вот и наш гениальный затворник! — его бархатный голос заполнил пространство, вытесняя саму возможность уединения. — Я уже слышал о твоём триумфе! Передай сестре мои поздравления, Айзек. Должно быть, такое облегчение, — он прошёл вглубь, похлопывая Айзека по плечу с фамильярностью, от которой тот едва заметно отстранился.
— Спасибо, профессор, я передам, — Айзек сдержанно кивнул.
Стоунхерст медленно перевёл взгляд на Лукрецию, с наслаждением оглядывая её с ног до головы.
— Мисс Фрамп, вы, как всегда, оживляете это технократическое убежище своим траурным шармом. В последнее время вы и мистер Найт стали неразлучны, — он подмигнул Айзеку, пытаясь поймать его реакцию, но тот не реагировал. — Впрочем, какое мне дело? — он снова обратился к Айзеку. — Продемонстрируешь финальную версию аппарата? Мне хочется поскорее взглянуть на это чудо.
— Боюсь, профессор, пока что это невозможно, — Айзек незаметно покосился на Лукрецию, давая сигнал, что ей нельзя вмешиваться. — После завершения эксперимента источник энергии вышел из строя, и я как раз работаю над его восстановлением.
— Что ж, мальчик мой, — Стоунхерст прищурился, — не буду отвлекать, — он кивнул Лукреции, и его улыбка стала ещё шире, ещё фальшивее. — Встретимся послезавтра на занятиях.
Дверь закрылась, унося с собой его тягостное присутствие, и лаборатория снова погрузилась в благословенную тишину, нарушаемую лишь ровным гулом приборов. Лукреция утонула в кресле, наблюдая, как Айзек склонился над чертежами. Его профиль в свете настольной лампы был строгим и прекрасным, как у инженерного бога, погружённого в акт своего творения. Его концентрация была почти осязаемой, он существовал в своём мире формул и расчётов, и Лу чувствовала, как её измученное сознание начинает тонуть в этом порядке. Голова тяжело опустилась на спинку кресла, и веки, ставшие свинцовыми, начали постепенно закрываться. Не успев заметить, как это произошло, Лукреция уснула, убаюканная тихим гулом работы механизмов и безопасным присутствием Айзека, которое служило ей невидимой защитной оболочкой.
Через пару часов её разбудило нежное касание, которое было скорее ощущением тепла, чем давлением. Над ней склонился Айзек, его рука мягко гладила её по щеке. В его карих глазах, прикованных к ней, светилось редкое тепло, разрушающее его привычную интеллектуальную броню.
— Эй, проснись, — прошептал он. — Ты, конечно, невероятно очаровательна, когда спишь, но мне уже нужно идти, не хочу оставлять тебя на ночь здесь одну.
Она потянулась, словно котёнок, её суставы мягко хрустнули. Было приятно чувствовать, как силы, украденные энергетическим истощением, постепенно возвращаются к ней.
Они вышли из здания. Лукреция шла рядом с Айзеком, чувствуя себя странно, почти нелогично легко, словно его присутствие стало её неожиданным стабилизатором.
— Ты уверена, что тебе не нужна помощь, чтобы добраться до комнаты? — Айзек замедлил шаг, будто боялся, что она снова внезапно может упасть в обморок.
— Мне лучше, чем полдня назад, — Лукреция сделала паузу, прислушиваясь к собственным шагам, которые теперь не казались такими тяжелыми.
Они остановились у дверей общежития. Лукреция повернулась и неотрывно смотрела на него, ожидая развязки этого ночного приключения.
Айзек задержал взгляд на её лице, на которое падали отблиски почти полной луны, превращая каждую чёрточку в серебряный рельеф. В темной радужке её глаз, казалось, мерцало целое созвездие, проступившее особенно ярко в эту безмолвную ночь, словно знак свыше. Время, казалось, замерло, сжавшись в одну точку. Он поднял руку, и кончики его пальцев коснулись серебристой пряди, небрежно упавшей на лицо, и задержались на её щеке, ощущая непривычное тепло.
— Только сейчас заметил какие красивые у тебя глаза, — едва слышно прошептал Айзек. В этот момент он боялся, что еще мгновение, и она растворится в его руках, будто мимолетный сон, который наутро невозможно забыть.
Он наклонился, и в тот момент, когда их губы соприкоснулись, вся логика этого мира рухнула. Его губы были неожиданно сухими и теплыми, на фоне её собственных, всегда слегка обветренных и покусанных от нервов. Айзек, в свою очередь, ощутил эту знакомую, едва заметную трещинку на нижней губе Лукреции — крошечный, болезненный изъян, который почему-то вызвал в нём волну ошеломляющей нежности. Она услышала тихий, чуть хриплый вздох, вырвавшийся из его груди, а его язык, не требуя разрешения, скользнул внутрь, становясь продолжением этого внезапного, иррационального вторжения. Её руки, до этого висевшие вдоль тела, инстинктивно поднялись, чтобы сжать воротник его черной рубашки, притягивая его ближе, желая продлить этот момент, который впервые за долгое время заглушил постоянный гул электрического напряжения в её венах.
Он отстранился первым, но их взгляды оставались прикованы друг к другу. Лукреция не почувствовала желания сказать что-либо, впервые в жизни её острый язык уступил место чистому ощущению. Она видела, как напряжение вновь собирается в его челюсти, как он восстанавливает свой контроль.
— Спокойной ночи, Лукреция, — едва слышно прошептал он, прежде чем двери общежития могли запечатать её внутри, подальше от его внезапно ожившего механического сердца.