Две чашки чая
Шаги Лукреции по спальне были намеренно лёгкими, но старые доски под ногами предательски скрипнули. Каждый звук отдавался в её ушах оглушительным эхом, напоминая о хрусте, который ещё несколько часов назад сотрясал ночной лес.
Мортиша, спавшая в своём идеально застеленном чёрном коконе, приподнялась на локтях, и длинные пряди её волос скользнули с плеча. Её глаза даже сквозь пелену сна, моментально сфокусировались на силуэте сестры, закутанном в грубый плед, от которого тянуло чем-то чужим.
— Я думала, ты вернулась ночью, — в полудрёме пробормотала Мортиша.
— Тебе, наверное, показалось. Спи, сейчас только семь утра, — ответила Лу, стараясь, чтобы её голос звучал непринужденно.
Она поспешно двинулась к своему гардеробу, спиной к сестре, будто пытаясь скрыть лицо. Ей нужно было сбросить эту одежду, и чем быстрее, тем лучше.
Но Мортиша уже не собиралась спать. Она села в кровати, подтянув колени к груди, и её взгляд неотрывно следовал за каждым движением сестры.
— Ну так что, как прошло ваше тайное свидание? — спросила она, потирая глаза тыльной стороной ладони. — Надеюсь, это была не банальная попса из романтических комедий.
Ты даже не представляешь, насколько необычным оно было. Настолько, что кое-кто лежит теперь под грудой земли возле крипты.
— Могу сказать, что оно было... незабываемым, — выдавила Лукреция, натягивая мягкую домашнюю футболку, пытаясь укрыться в её безликих складках. Она собрала волосы в небрежный пучок, обнажив шею. Кожа на горле была бледной и чистой, но под ней всё ещё пульсировала память о невидимой удавке.
— Лу, — одно лишь её имя, произнесённое с той интонацией, что не терпела возражений, заставило Лукрецию замереть. Она медленно обернулась. — Подойди-ка сюда.
Лукреция повиновалась, ощущая, как воздух в комнате становится вязким и тяжёлым, словно её пытаются удержать на месте. Она присела на край её кровати, не встречая взгляда сестры. Пальцы нервно теребили край футболки.
Мортища пристально изучала её лицо. Взгляд скользнул по синякам под глазами, по непривычной восковой бледности, задержался на щеке... и вдруг заострился. Её рука потянулась вперёд, отстраняя с виска сестры серебристую прядь. Кончики пальцев коснулись кожи, и она вздрогнула, будто обожглась.
— Что это? — прошептала она, касаясь пальцем щеки. — Лу, что у тебя на лице?
— Что? Ничего, — Лукреция машинально потянулась к виску, пытаясь стереть невидимую пыль, но её пальцы наткнулись на шероховатость. Чёрные слёзы. — Это... просто грязь. От дождя, наверное. Или сажа. В башне у Айзека вечно пыльно, ты же знаешь.
Она говорила слишком быстро, а её голос звучал фальшиво даже в собственных ушах. Лукреция встала, намереваясь пройти обратно к своей кровати, но её движения выдавали всю нервозность.
— Грязь? — Мортиша повторила это слово так громко, что Лу замерла на полпути. — Лукреция, это не грязь. Это... — их взгляды встретились. В её глазах плескалось уже сформировавшееся, жуткое понимание. Она видела эти чёрные подтёки раньше, в редчайшие моменты, когда сестра теряла контроль в детстве.
— Всё хорошо, Тиш, правда, — попыталась было Лукреция, но её голос опять дрогнул. — Просто... сложный вечер. Давай поговорим позже, я хочу немного отдохнуть.
Она снова сделала шаг, но близняшка была быстрее. Её рука стальными тисками обхватила запястье Лукреции.
Прикосновение стало порталом в ад. Прямой эфир кошмара обрушился на сознание Мортиши. Она увидела всё: склеп, освещённый лунным светом, искажённое безумием лицо Дамиана, невидимую удавку на шее сестры, синеющие губы, хриплые вздохи. Она ощутила леденящий ужас бессилия Айзека, его ярость, смешанную с отчаянием. А затем — взрыв. Чистую ярость, что вырвалась из Лукреции. Она почувствовала хруст костей, словно ломались её собственные, и услышала тот жуткий щелчок.
Мортишу отбросило на подушки, словно ударом тока. Она задыхалась, её лёгкие судорожно хватали воздух, а по спине струился ледяной пот. В глазах стояли слёзы, кричащий контраст чёрным следам на лице сестры.
— Ты... ты его... — её голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот, полный неподдельного ужаса. Это было за гранью любого её предсказания.
Лукреция вырвала руку из её хватки, скривившись от неприятного ощущения. Больше всего на свете она ненавидела, когда сестра без спросу влезала в её воспоминания, даже если это было во имя благой цели.
— Я же просила не делать так больше! — она опустилась на кровать и протёрла лицо руками. — Тиш, он хотел убить Айзека! А меня... он бы сделал со мной что-то гораздо хуже. У меня не было выбора. Вернее, выбор был: или он или мы.
— Твоя сила... — Мортиша всё ещё не могла прийти в себя, её взгляд блуждал по лицу сестры, выискивая хоть намёк на ту Лукрецию, которую она знала.
— Браслет, — коротко бросила Лу. — Когда Дамиан сорвал его... я почувствовала, как это поднимается изнутри. Не как раньше, не искры или толчки. А как... что-то тёмное и вязкое, оно заполняло каждую клетку в теле, — она говорила так, будто описывала симптомы чужой болезни.
— И ты не могла это остановить? Сконцентрироваться, как мы пытались в детстве? — в голосе Мортиши прозвучала отчаянная надежда на логичное объяснение. Она хотела верить, что это было не более чем ошибка, что её сестра не стала воплощением той тьмы, от которой бежала все это время.
— Остановить? Я даже не пыталась, — Лукреция горько усмехнулась. — В тот момент я... я этого хотела. Потому что он... — она на мгновение зажмурилась, снова увидев это перед собой. — Он повернулся к Айзеку, Тиш, и сказал, что начнётся шоу. И всё внутри меня просто... щёлкнуло. Как предохранитель.
— И в этот момент... что ты чувствовала? — Мортиша застыла, не дыша.
— Это было... я почувствовала себя самым могущественным и самым ужасным существом на свете одновременно. И знаешь, что самое отвратительное? — она сделала паузу, давая сестре приготовиться к своим следующим словам. — Мне это понравилось. Слышать, как ломаются его кости, видеть страх в его глазах и полную беспомощность. Как будто я, наконец, сводила счёты не только с ним, но и со всем миром, который позволял таким ублюдкам, как он, существовать. За каждое прикосновение, за каждую ухмылку, за каждую секунду этого ада, в который он меня загнал. Это было по-своему потрясающе и я наслаждалась этим чувством.
Последняя фраза повисла в гробовой тишине. Мортиша не нашла что сказать. Ни осуждения, ни утешения. Только молчание стало её ответом на эту исповедь.
— И Айзек... — Мортиша наконец выдохнула, вспоминая увиденные кадры. — Он ведь всё это видел.
— Видел, — Лукреция медленно кивнула. — И я не понимаю до конца, но мне показалось, что он вроде не испугался. Или просто сделал вид, что не боится. Он... просто помог мне.
Мортиша долго смотрела на сестру. Она медленно выдохнула, и напряжение в её плечах немного спало.
— Когда любишь по-настоящему, то принимаешь не только свет, но и все тени.
Лукреция смущённо отвела взгляд, и её щёки слегка окрасились румянцем. Эти слова, сказанные сестрой, звучали и как обвинение, и одновременно как благословение.
— Если ты не против, мне нужно ещё немного поспать, — она медленно перелегла на свою кровать, оставив сестру наедине с бурей, которую только что обрушила на неё.
Мортиша прокручивала увиденные кадры в голове, пытаясь сложить пазл воедино и отделить реальность от шока.
Помимо шокирующих кадров насилия, её разум цеплялся за другие, более тонкие образы. Она видела Айзека. Видела боль в его глазах, когда Лукреция, на пороге смерти, призналась ему в любви. Она видела, как он прижимал её к себе как единственное, что у него осталось в этом мире. Как его пальцы проверяли пульс на её шее, как он укутывал её в плед. В этих кадрах не было ни капли расчёта, лишь всепоглощающая забота. И это, как ни парадоксально, успокаивало её больше всего. Холодный и логичный Айзек Найт оказался тем единственным якорем, который мог удержать хаос её сестры от полного самоуничтожения.
Лукреция, свернувшись под чужим, уютным пледом, уже спала глубоким сном, и её тело, наконец, полностью капитулировало перед истощением.
Мортиша же не могла позволить себе такой роскоши. Она сидела с идеально прямой спиной, а её взгляд был устремлён в пустоту. Увиденное ломало её выстроенную с таким трудом картину мира. Но в этом хаосе рождалось новое, горькое понимание.
Тревога за сестру отдавалась острой болью в груди. Но, помимо ужаса, Мортиша всё время возвращалась к образу Айзека. Она видела его бессилие и ярость перед Дамианом, его спокойствие и заботу после случившегося. Этот мальчик, которого она презрительно считала механическим и лишённым эмоций, оказался способен на такую чистую, иррациональную преданность, что это обезоруживало. Он не убежал и не осудил. Он просто принял чудовище, которое выпустила её сестра, и стал её опорой.
Мортиша с трудом, вынуждена была признать факт: Айзек Найт был не проблемой, а единственным человеком, способным стать частью решения. Она недолюбливала его, но, видя его готовность разделить преступление и боль Лукреции, она смягчила свой приговор. Ей оставалось только хранить их тайну и ждать, пока сестра проснется.
***
Сон не принёс покоя, а лишь тяжёлую дрему, из которой Лукреция вынырнула с ощущением, будто её тело набили ватой. Веки были тяжёлыми, а в висках пульсировала знакомая боль. Солнечный свет, уже не рассветный, а уверенно-дневной, резал глаза.
Мортиши уже не было в кровати. Вместо этого сестра стояла у зеркала, закалывая в безупречную, сложную причёску серебряную шпильку в форме летучей мыши. Она была одета в своё парадное чёрное платье — верный знак, что её ждёт Гомес и что-то, по их меркам, "мрачно романтичное".
— Наконец-то ты проснулась, — заметила Мортиша, поймав её взгляд в отражении.
— Который час? — хрипло пробормотала Лукреция, приподнимаясь на локтях.
— Почти два часа дня. Кстати, Айзек заходил, — Мортиша сказала это, не оборачиваясь, поправляя рукав платья, — часа три назад. Стоял под дверью, похожий на затравленное привидение, и крутил в руках какую-то железку.
— И ты его, конечно же, с порога...? — Лукреция ощутила странный толчок под рёбрами.
— Попросила удалиться, — холодно отрезала Мортиша, наконец повернувшись к ней. — Сказала, что моя сестра находится в состоянии, близком к коматозному, после вчерашних... "культурных мероприятий", и что её героические попытки спасти мир от идиотов могут подождать до полудня. Он покраснел, что-то пробормотал и исчез.
Лу фыркнула, но протест застрял у неё в горле. Сестра, как всегда, была права. Сейчас, с мутной головой, она вряд ли была лучшей компанией.
— Ладно уж. Найду его позже.
— Успокойся, у тебя впереди целый день, чтобы наверстать упущенное со своим ненаглядным, — произнесла Мортиша, беря со стола небольшую бархатную сумочку.
Мысль об Айзеке натолкнула на другую, связанную нитью. Франсуаза. Её неловкое, заброшенное предложение, которое она так резко отклонила, погрузившись в свой личный ад с Дамианом. Чувство вины стало острее, но уже не романтического, а человеческого характера. Она использовала девочку как часть своей алиби, а потом вовсе выбросила из мыслей. Если она хочет хоть как-то восстановить хрупкий баланс этого нового мира, ей стоит начать с малого. С выполнения обещания.
Мортиша, прочитав по её лицу какую-то решимость, лишь кивнула.
— Я буду с Гомесом. И если, не дай боже, соберёшься снова кого-нибудь случайно разобрать на молекулы — найди сперва меня. Для семейных дел у меня всегда найдётся окно в расписании, — с этими словами она вышла, оставив за собой легкий шлейф своих духов.
Лукреция заставила себя встать под прохладный душ. Выбор одежды пал на простые чёрные брюки и объемный свитер. Волосы она собрала в легкий пучок, а передние серебристые пряди как обычно обрамляли и без того бледное лицо. Она смотрела на свое отражение в зеркале и, казалось, совершенно не узнавала девушку по ту сторону. За последние несколько месяцев она, со своими нулевыми социальными навыками, умудрилась завести новых знакомых, влюбиться, попасть в любовный треугольник, помочь сокрыть убийство и самой убить человека. И сейчас она собиралась к сестре парня, который за последнее время стал ей одним из самых важных на свете. Не ради своей выгоды, а из чувства вины и ощущения, что она должна исправить свое положение в её глазах. Просто потому, что она важна ему, а он важен ей.
Комната Франсуазы находилась на третьем этаже, в крыле, где селили тех, чьи "особенности" требовали меньше остекления и больше каменной кладки. Лу никогда здесь не была. Коридор пах по-другому: не старым деревом и пылью, как у них, а свежей штукатуркой, хвоей и чем-то звериным.
Она постучала в дверь с номером 84. Из-за неё донёсся невнятный возглас, больше похожий на ворчание: "Входите, только если ты не Дин Миллер. Если так, то проваливай нахрен!"
Лу крепче сжала дверную ручку и вошла.
Комната была полной противоположностью аскетичному порядку лаборатории Айзека и готичному убранству её с Мортишей. Здесь царил творческий, слегка дикарский хаос. Одна половина комнаты (явно соседская) была относительно аккуратной: полки с книгами по ликантропии, аккуратно сложенная одежда, а на столе лежали учебники и тетради.
А вот половина Франсуазы выглядела так, будто по ней недавно прошёлся небольшой, но очень экспрессивный ураган. С комода свисала ярко-синяя шаль, на спинке стула висели джинсы, одна штанина которой была искусно потрепана ножницами. На стене вместо плакатов висели какие-то собственноручно сделанные коллажи из вырезок из журналов, билетов и засушенных странных растений. Франсуаза сидела на подоконнике, поджав ноги, и что-то яростно чиркала в блокноте. Увидев Лукрецию, она резко опустила ноги на пол, а в её карих глазах мелькнуло не столько удивление, сколько настороженность.
— Лукреция? Какими... судьбами?
Лу переминалась с ноги на ногу в дверном проёме, чувствуя себя незваным гостем в этом ярком хаосе.
— Привет. Я... Айзек как-то упоминал, что ты предлагала сходить в город погулять, — она произнесла это слишком быстро, слыша фальшь в собственном тоне.
Франсуаза медленно закрыла блокнот.
— Это было до того, как ты внезапно обнаружила непреодолимую тягу к обществу Дамиана Вэлмонта и бросила моего брата, — парировала она без церемоний.
— Всё было не так, как тебе кажется, — тихо сказала Лу, но звучало это слабо, как оправдание, которое она сама ненавидела.
— А как, интересно? — Франсуаза встала и, направившись к своей прикроватной тумбочке, принялась что-то искать в верхнем ящике. — Я неделю наблюдала, как он ходит по коридорам, будто по минному полю. На нём лица не было! А ты в это время водила за ручку этого... этого богатенького урода!
Вина грызла изнутри, но теперь к ней примешивалось и раздражение. Она не обязана была отчитываться перед сестрой Айзека. Но... она хотела. Потому что Франсуаза была частью этого хрупкого мира, который она невольно спасла и так же невольно могла разрушить.
— А ты давно со своим братом-то нормально общалась? — спросила Лукреция, пытаясь сменить тон разговора.
Франсуаза нахмурилась.
— Пару дней назад... А что?
— А то, что информация устаревает, — Лукреция сделала шаг вперёд. — Так что насчёт города? Я всё ещё принимаю твоё предложение. И по дороге... я могу рассказать, что на самом деле произошло. Если, конечно, сплетни тебе всё ещё интересны.
Последняя фраза сработала безотказно. В глазах Франсуазы, за щитом обиды и беспокойства, вспыхнул знакомый огонёк любопытства. Она обожала тайны, драмы и подноготную, а тут — история, в которой замешаны её брат, самая загадочная девушка академии и главный заносчивый мудак.
Наконец, её плечи слегка опустились, снимая напряжение.
— Ладно, — в голосе прозвучала некая уступка. — Но только если по дороге зайдём в ту кондитерскую на главной улице. У них эклеры с чёрной смородиной — просто объедение. И рассказывать всё. С начала и до конца.
Лу крепче сжала ремень своей сумки. "С начала и до конца". Если бы она только знала...
— Идёт, — Лукреция вышла, прислонившись к прохладной стене. Первая часть плана выполнена. Теперь предстояло самое сложное: рассказать историю. Не всю, конечно. Но такую, чтобы хватило для восстановления мира. И для того, чтобы снова почувствовать себя человеком, а не орудием возмездия.
Джерико встретил их хмурой атмосферой начала декабря. Снега ещё не было, только утрамбованная грязь на тротуарах и скелеты деревьев, простирающие голые ветви к одинаково серому небу. Лукреция втянула голову в плечи, запахнув плащ плотнее. Здесь, среди нормисов в ярких пуховиках, с пакетами из супермаркетов и громкими разговорами о чём-то бесконечно далёком, она чувствовала себя по-настоящему изгоем. Её пальцы нервно теребили шов на внутренней стороне кармана.
Они шли по центральной улице, выложенной потёртым булыжником. Франсуаза, наоборот, будто расцвела на этом сером фоне. Она шла чуть впереди, поглядывая на витрины, её слегка рыжевато-русые волосы, собранные в небрежный хвост, казались единственным ярким пятном на улице.
— ...и получается, этот придурок тебя шантажировал? — Франсуаза обернулась к Лукреции, её глаза были круглыми от возмущения. Она жестикулировала пакетом, в котором лежали купленные по дороге блокноты. — Я в шоке! Вот была бы до сих пор Хайдом — живого места на нём не оставила, ей-богу!
Живого места на нём действительно не осталось.
— Хорошо, что ты больше не Хайд, — Лукреция лишь потуже затянула шарф.
В этот момент они как раз поравнялись с кондитерской: яркая жёлтая вывеска, запотевшее от тепла внутри окно, за которым были видны пирамиды пирожных и тортов. Франсуаза тут же забыла о возмущении.
— О, мы на месте! — и она почти впрыгнула внутрь, звякнув колокольчиком над дверью.
Внутри пахло ванилью, горячим маслом и свежемолотым кофе. Было тепло и шумно: шипела кофемашина, за дальним столиком две пожилые дамы о чём-то оживлённо шептались, а у стойки ребёнок лет восьми что-то выбирал, уткнувшись носом в витрину. Лу крепче сжала ремень своей сумки, и её взгляд скользнул по пространству, отмечая выходы и расстояния. Старая привычка.
Франсуаза уже прилипла к витрине:
— Смотри, вот они! Я возьму два со смородиной и ванильным кремом и кофе с молоком. А ты?
Лукреция медленно подошла к прилавку. Её глаза остановились на чём-то непонятно-шоколадном в небольшой прозрачной таре.
— А это... что? — она ткнула пальцем в стаканчик с густым, почти чёрным муссом.
— Шоколадный террин с апельсиновым конфитюром, дорогая, — тут же отозвалась улыбчивая продавщица. — Наша новинка, гостям очень нравится.
— Тогда давайте его. И чёрный чай с лимоном и сахаром, — пробормотала Лукреция.
Они устроились за столиком у окна. Лу сняла плащ, повесила на спинку стула, но внутри оставалась собранной, как пружина. Франсуаза, напротив, расслабилась, с наслаждением отломив кусочек эклера.
— Слушай, — начала она, внезапно смутившись и покрутив ложечку в чашке кофе, — мне, наверное, стоит извиниться. За то, что считала тебя... ну, ты знаешь. Я ведь не была в курсе, что ты пошла на всё это, чтобы нас с братом прикрыть.
— Всё в порядке, — Лукреция отломила крохотную ложечку террина. Вкус был интенсивным, горьковато-сладким. — Главное, что сейчас всё улажено.
— Могу я задать тебе личный вопрос? — Франсуаза наклонилась через стол, её глаза блестели любопытством. Лу заинтриговано приподняла бровь, делая вид, что изучает свой чай.
— Ну, попробуй.
— Что тебя в нём зацепило? Ну, в Айзеке, — внезапно выпалила Франсуаза. — Почему именно он? За тобой ведь бегал, не побоюсь этого слова, самый завидный жених во всей академии, а ты выбрала моего брата. Я не говорю, что он какой-то не такой...
— Нелюдимый, упрямый и с социальными навыками табуретки? — перебила Лукреция, и на её губах дрогнула лёгкая улыбка. Франсуаза фыркнула, тоже улыбаясь.
— Ну, вроде того. Просто я его всю жизнь знаю, он всегда был один. Сначала только со мной, потом с Гомесом подружился. А тут... будто что-то в нём щёлкнуло.
Лукреция крепче сжала ложечку, испачканную шоколадным муссом. Она смотрела в своё отражение в тёмном чае, пытаясь найти в нём ответ на столь сложный вопрос.
— Чётко ответить не могу, — сказала она наконец. — Просто рядом с ним я чувствую себя... иначе. В хорошем смысле, — Франсуаза задумалась над её ответом, помешивая свой кофе. — Ну а что насчёт тебя? — Лу перевела разговор, отпивая чай. — Ты тогда в первый день упоминала Донована.
— Да что тут говорить, — Франсуаза оживилась. — После того, как вы с братом мне помогли, всё наладилось. Будто эту вечную злость и желание всё сломать просто вырезали. Мы теперь даже не ссоримся, планируем на каникулах с его родителям поехать в горы.
— А когда ты ещё была Хайдом... — Лукреция сделала паузу, выбирая слова. — Ты не боялась ему навредить? Если бы потеряла контроль.
— Конечно, боялась. Каждый день, — Франсуаза серьёзно посмотрела на неё. — Но я училась. Чувствовала, когда подкатывает. Училась уходить, убегать, замыкаться в себе... Не идеально, но в самые критические моменты хватало, чтобы никому не навредить.
Лукреция молча кивнула, про себя отметив, что вчера у неё не было даже этого шанса "почувствовать". Стена рухнула разом, высвободив всю ярость.
К этому времени они уже доели. Франсуаза вытерла пальцы салфеткой и откинулась на спинку стула.
— Так, предлагаю прогуляться по магазинам, поискать что-нибудь для зимнего бала, а потом забежать в кофейню. Хочу купить Айзеку его чёрную бурду и пару круассанов. Если ты не против, конечно.
— Без проблем, — Лукреция тем временем натягивала пальто на плечи. — После прогулки заглянем к нему, он как раз утром меня искал.
— Тогда отлично. Подожди меня на улице, я на минутку! — Франсуаза схватила свою сумку и скрылась в глубине зала, в направлении, где висела табличка с дамским силуэтом. Лу расплатилась, взяла свои вещи и вышла на улицу. Она копалаcь в сумке, пытаясь найти перчатки, и в этот момент, пятясь к выходу, наткнулась на чью-то грудь.
— Ой, извините, я вас не заметила, — пробормотала она, даже не глядя, продолжая рыться в сумке. Но её резко развернули за локоть. Рука, сжимающая её, была довольно сильной.
— Мортиша? — прозвучал мужской голос. Лу наконец подняла голову. Перед ней стоял высокий парень лет двадцати, в дорогой кожаной куртке. Он смотрел на неё так, будто увидел призрак.
— Простите? — недоуменно спросила Лукреция, пытаясь высвободить руку.
— Ты волосы покрасила? — он не отпускал её, а его взгляд бегал по её лицу и по двум пепельным прядям. — Тебе очень идёт.
Она резко дёрнула руку, наконец освободившись. Холодный ужас сковал ей спину. Этот взгляд... он был слишком знаком, слишком похож.
— Прошу прощения, но вы, кажется, ошиблись...
В этот момент из кафе выскочила Франсуаза. Она замерла на пороге, оценивая ситуацию.
— Лукреция? Всё в порядке?
— Да, всё хорошо, — Лу отступила на шаг, отдаляясь от незнакомца. — Молодой человек просто... обознался, — она развернулась и быстрым шагом пошла по улице. Франсуаза тут же последовала за ней.
— Ты уверена, что всё в порядке? — прошептала Франсуаза, на ходу натягивая перчатки. — У него был... жуткий взгляд.
— Уверена, — Лукреция крепче сжала сумку, чувствуя, как дрожь от адреналина медленно отступает. Она сделала над собой усилие и слегка улыбнулась. — Наверняка спутал с Мортишей, такое часто бывает.
Магазин, в который они зашли, оказался ярким и шумным царством синтетики и блёсток. Лукрецию почти физически резануло в глаза от неоново-розовых, кислотно-зелёных и ультрамариновых тонов. Воздух пах дешёвым парфюмом и новой тканью. Франсуаза сразу же, как мотылёк на свет, ринулась к стойке с вечерними платьями. Лу с отстранённым видом подошла к стойкам с блузками, машинально перебирая пальцами ткань. Она взяла одну, розовую с пайетками, и едва заметно поморщилась, будто прикоснулась к чему-то склизкому.
— Почему ты себе ничего не выбираешь? — донёсся голос Франсуазы из дальнего угла магазина. Она уже накинула на руку два платья: одно — длинное светло-розовое, другое — салатовое, по колено. — Или ты не идёшь на бал?
— Мои вкусы... слегка расходятся с ассортиментом этого магазина, — сухо заметила Лукреция, отпуская блузку. — Ты что-то выбрала, я смотрю, — она взглядом указала на две находки, висящие на руке подруги.
— Да! — Франсуаза сияла. — Какое тебе больше нравится?
Лу сглотнула. Они были ужасны. Не просто не в её вкусе, они были воплощением всего, что она презирала в этой яркой "нормальности".
— Ты только не пойми меня неправильно, — начала она осторожно. — Но разве они подходят под тематику викторианского маскарада?
Лицо Франсуазы стало абсолютно пустым на секунду. Потом её глаза округлились.
— Что? — прошептала она. — Нет... Тема этого года — семидесятые!
— Моя сестра уже который день носится с эскизами оформления зала для праздника, — Лукреция покачала головой. — Поверь, если бы это были безвкусные семидесятые, я бы знала.
— Вот чёрт! — Франсуаза вскрикнула так громко, что несколько покупательниц обернулись. Она швырнула платья на ближайшую стойку. — Грёбанная Кэсси Лоуренс! Какая же ты сука! — это было криком в пустоту, полным ярости и обиды. — Она специально! Знала, что это мой первый бал, на который я пригласила Донована!
Лукреция не сдержала искреннего смеха. Это было так нелепо, так по-человечески и так... нормально. Ей вдруг дико захотелось, чтобы её главной проблемой был выбор платья и коварная одноклассница. Франсуаза растерянно стояла посреди магазина глядя на вешалки с ненужными теперь платьями.
— Да ладно тебе, — Лу аккуратно подобрала платья и повесила их на место. — Ещё полно времени. В крайнем случае я могу одолжить тебе что-нибудь из своего гардероба.
— Правда? Спасибо... — Франсуаза подняла на неё взгляд, и злость в её глазах понемногу сменилась благодарностью. — А теперь мне нужно заесть весь этот стресс. Зайдём в ту кофейню на углу и двинемся в сторону академии.
Дорога обратно прошла в более спокойной атмосфере. Они купили большой стакан чёрного кофе без сахара и бумажный пакет с ещё тёплыми круассанами. Франсуаза болтала о мести Кэсси, а Лукреция лишь изредка вставляла замечания, поглядывая на уже знакомые очертания Невермора.
В лаборатории башни Яго привычно пахло озоном и паяльной канифолью. Айзек сидел спиной к двери, склонившись над монитором, на котором бежали зелёные строки кода. Он что-то бормотал себе под нос, стуча по клавиатуре.
Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, в очередной раз заставив задребезжать аппараты на полке. Кажется, с такими темпами, её придётся заменить.
— Привет, зануда! — вихрем ворвалась Франсуаза. — Принесли тебе топлива для организма! — она пронеслась через комнату, едва не зацепив стул, и поставила стаканчик с кофе и смятый бумажный пакет на край его рабочего стола у окна. Айзек вздрогнул, резко обернувшись, и его защитные очки съехали на кончик носа.
— У меня чуть барабанные перепонки не лопнули, — пробормотал он, снимая очки и протирая переносицу. Он взял стаканчик, открыл картонную крышку, заглянул внутрь и спросил, всё ещё не глядя на пространство вокруг. — А он с...?
— Без сахара, — перебила его Лукреция, только что вошедшая в лабораторию.
Айзек вздрогнул от неожиданности, и поднял взгляд. Лукреция стояла у двери, снимая плащ.
— Лу? Я... я заходил утром, но Мортиша меня прогнала.
Она ещё не успела ничего сказать, как Франсуаза, уже шатающаяся по лаборатории и вертящая в руках какой-то диод, перебила с ходу:
— А потом её украла я, не злись! Мы ходили в город!
— И как? Успешно? — спросил Айзек, наконец оторвав взгляд от Лукреции и снова обратив внимание на стаканчик с еле тёплым кофе в руке. Он облокотился о рабочий стол, приняв более расслабленную позу. Лу подошла ближе и тоже облокотилась о стол рядом с ним, оставив между ними лишь небольшое пространство. Их руки, лежащие на деревянной столешнице, почти касались мизинцами.
Тут Франсуаза, будто выйдя на сцену перед благодарными зрителями, начала в подробностях рассказывать о том, как прошёл день, не давая Лукреции вставить и слова. Лу даже не пыталась — ей это нравилось. Так было проще. Они с Айзеком слушали, будто наблюдая за спектаклем, в котором участвовал лишь один актёр: Франсуаза эмоционально, с жестами и гримасами, излагала историю о коварстве одногруппницы Кэсси.
— А потом мы пошли в тот магазинчик возле памятника, чтобы выбрать мне платье на танцы...
В этот момент Айзек, слушая её, машинально поднёс стаканчик ко рту, чтобы сделать глоток. Лукреция, не отрывая взгляда от рассказчицы, вдруг протянула руку и ловко выхватила у него стакан. Она отпила глоток, тут же поморщилась, будто проглотила уксус, и так же молча вернула стакан обратно в его руку.
— ...и тут она говорит... — продолжала Франсуаза, не прерываясь.
Айзек замер с полуподнятым стаканом. Лукреция наклонилась к нему так близко, что её губы почти коснулись его уха, и прошептала так тихо, что слова потерялись в потоке речи Франсуазы:
— Как ты можешь пить эту гадость? Он ведь совершенно несладкий.
— Ну не все же люди пьют напитки с килограммом сахара, — Айзек, не меняя выражения лица, ответил таким же тёплым шепотом, который слегка щекотал кожу. На его губах дрогнула сдержанная улыбка, на что Лукреция лишь фыркнула.
Их взаимодействие привлекло внимание Франсуазы. Она прервалась на полуслове и уставилась на них, уперев руки в боки.
— Эй, голубки! Вы меня вообще слушаете? У меня тут вообще-то трагедия вселенского масштаба!
Этот возглас, полный наигранного возмущения, стал последней каплей. Лукреция не сдержала короткого смешка, Айзек тоже тихонько рассмеялся, с какой-то облегчённой усталостью. Этот смех на секунду заполнил лабораторию чем-то лёгким и простым.
Закончив свой рассказ, Франсуаза посмотрела на них: на Айзека, прислонившегося к столу с едва уловимой улыбкой, и на Лукрецию, чьё лицо наконец потеряло следы утренней напряжённости. Она почувствовала себя тут немного лишней. В хорошем смысле.
— Ну, из вас слушатели, как из меня русалка, — с напускной обидой заявила она, хватая свою сумку. — Я наверное пойду, нужно ещё с Кэсси поругаться. У меня много дел! — и с этой фразой она выпорхнула из лаборатории так же стремительно, как и появилась.
Айзек проводил взглядом захлопнувшуюся дверь, а потом медленно перевёл его на Лукрецию, которая всё ещё стояла у стола, слегка покачиваясь на каблуках.
— Она тебя не утомила? — спросил он, отставляя в сторону пустой стаканчик.
— Нет, совсем нет. Это было даже забавно — побыть обычным семнадцатилетним подростком, у которого главные проблемы — это выбор эклеров в кондитерской и сплетни об одногруппниках, — она прошлась к окну и провела пальцем по холодному стеклу, оставляя на нём чистую полосу в слое пыли. — Хотя в тот ужасный магазин одежды я больше ни ногой. Это было хуже любых пыток.
— Тот, с синей неоновой вывеской и манекенами в платьях цвета радиоактивной слизи? — Айзек с улыбкой прислонился к столу, скрестив руки.
— Именно. Преступление против хорошего вкуса и зрения одновременно, — Лукреция обернулась к нему, прищурившись. — Стоп. А ты откуда знаешь?
Айзек тяжело вздохнул, глядя в потолок, будто вспоминая травматичный опыт.
— Пока у Франсуазы не появились свои подруги, она мучила этим меня. Долгие часы в примерочных, пока она выбирала между красным и "красным", — он содрогнулся. — До сих пор иногда в кошмарах снится, что меня наряжают в жёлтый пиджак с пайетками, и я не могу его снять.
Лу громко захохотала, запрокинув голову. Затем, всё ещё улыбаясь, она отошла к дальнему шкафчику, заставленному коробками с радиодеталями. Она присела на корточки, открыла нижнюю дверцу и достала оттуда небольшую жестяную коробочку с потёртой этикеткой. Усевшись в своё кресло, она открыла крышку, и внутри оказалось шоколадное печенье в форме полумесяцев.
Айзек, наблюдавший за этой операцией, приподнял бровь.
— И где это ты...?
— Моя заначка, — с торжествующим видом заявила она, откусывая кусок печенья. — На случай ядерной зимы или если снова застрянем здесь на ночь без еды, — Айзек медленно подошёл, протянул руку к коробке, а Лукреция легонько шлёпнула его по пальцам. — Руки прочь! Ты только что втоптал два круассана, а я голодная, — сказала она с набитым ртом.
Айзек отдернул руку, делая вид, что обиделся, но улыбка выдавала его.
— Я больше не отпущу тебя со своей сестрой, — заявил он, отступая на шаг и опираясь о край верстака. — Ты слишком быстро впитываешь её повадки. Двоих таких невыносимых я не выдержу.
Лукреция рассмеялась снова, и крошки печенья упали ей на колени.
— В таком случае, создашь какой-нибудь новый аппарат, который будет измерять уровень невыносимости в помещении, — она направляясь к небольшой плитке в углу, чтобы поставить чайник. Проходя мимо него, она бросила через плечо: — Хотя погоди, он же будет зашкаливать каждый раз, когда ты будешь входить в комнату.
Она не успела сделать и двух шагов, как он оказался прямо перед ней, перекрыв путь. Расстояние между их лицами сократилось до миллиметров.
— Не испытывай моё терпение, — прошептал он, едва касаясь своими губами трещинок на её губах.
Лу подняла на него взгляд, и её губы приоткрылись в вызывающей ухмылке.
— Я буду делать что захочу, — так же тихо ответила она.
И поцеловала его. Её пальцы обхватили его шею, притягивая ближе. Он ответил без колебаний, рукой обвивая её талию, цепляясь за длинные пряди волос, лежащих на пояснице. Айзек отстранился всего на дюйм, всё ещё держа её, и их лбы почти соприкасались. Они молча смотрели друг другу в глаза, оба улыбаясь теми особенными, немного потерянным улыбками, которые бывают только у влюблённых, застигнутых врасплох собственной смелостью.
Лукреция первой выдохнула и осторожно высвободилась из его объятий. Она повернулась к плитке, включила конфорку и поставила на неё старый эмалированный чайник.
— Я смотрю, у тебя сегодня очень хорошее настроение, — Айзек отошёл к своему рабочему столу и опустился на стул, откинувшись на спинку и наблюдая за ней.
— А это разве плохо? — Лукреция посмотрела на него через плечо, доставая с полки две кружки — одну белую, другую, свою любимую, с потрескавшейся глазурью и изображением летучей мыши. В свою она насыпала две ложки сахара, в его — ни крупинки.
Айзек крутил в пальцах отвёртку, лежавшую на столе.
— Нет, не плохо. Просто... неожиданно. Учитывая вчерашние события, — он сделал паузу, выбирая слова. — По статистике, около семидесяти пяти процентов людей, переживших травматичный опыт насилия, демонстрируют в первые сутки признаки...
— Пожалуйста, — Лукреция перебила его, резко поставив банку с сахаром на полку. — Давай не будем портить вечер цифрами и статистикой, — она поставила кружку с чёрным чаем прямо перед ним на стол. Вторую кружку она забрала с собой, устроившись обратно в кресло, подобрав под себя ноги.
— Лу, я просто... переживаю, — Айзек вздохнул, переставив отвёртку с места на место.
— Ты боишься меня, верно? — она отпила чай, наблюдая за плавающей в кружке радужной плёнкой. — Боишься, что это повторится. Что в следующий раз я могу сорваться и навредить тебе.
Айзек резко поднял голову.
— Что? Нет! — это прозвучало так искренне и резко, что Лукреция слегка вздрогнула. — Я не... Я переживаю за твоё состояние! Ты сейчас можешь чувствовать эйфорию, прилив сил, но это может быть отсроченной реакцией на шок, последствия выброса адреналина и...
— Это не адреналин! — Лукреция снова перебила его, поставив кружку с грохотом на пол. Она выпрямилась в кресле. — Мне понравилось это чувство. Понравилась эта сила. Понравилось видеть, как этот ублюдок, который превратил мою жизнь в ад, получил по заслугам, — она отвернулась, уставившись в стену, словно испугавшись собственных слов.
Айзек медленно поднялся. Он подошёл к креслу и опустился перед ней на корточки. Осторожно, давая ей время отстраниться, он положил свою ладонь поверх её сжатой в кулак руки. Его пальцы начали ритмично гладить её костяшки.
— Я не боюсь тебя, — сказал он очень спокойно, глядя прямо в её глаза, которые она наконец повернула к нему. — И я не вижу в тебе чудовища, — он сделал паузу, его пальцы продолжали своё успокаивающее движение. — Я переживаю лишь о том, чтобы эта сила, как и гласит твоё проклятие, не уничтожила тебя изнутри. Мы не знаем, выдержит ли браслет следующую такую бурю. Мы не можем эту силу извлечь, мы даже не знаем, как. Всё, что нам остаётся это научиться с ней жить, а тебе — научиться её контролировать.
Лукреция внимательно слушала, её дыхание постепенно выравнивалось под ритм его прикосновений. Взгляд смягчился, и в нём появилась усталая покорность.
— Я... думала об этом сегодня, — призналась она. Её свободная рука потянулась к старой трещине на коже кресла, и она начала нервно теребить её края. — И, пожалуй, ты прав. Я хочу попросить Гомеса помочь мне с контролем электрокинеза. Пока они с Мортишей ещё не уехали на каникулы.
— Что? Гомеса? — он медленно поднялся с корточек, возвышаясь над ней, и отступил на шаг.
Лу взглянула на него снизу вверх, понимая его реакцию.
— Если бы ты владел электрокинезом, я бы с удовольствием не обращалась ни к кому, — сказала она спокойно, меняя позу в кресле и стараясь казаться расслабленной. — Но электричество — это единственное, что я не контролирую от слова "совсем". Я не чувствую её накопления, не чувствую порога. Любая вспышка гнева, страха, даже радости... и я не знаю, чем это может кончиться, если на мне не будет браслета. Гомес в совершенстве владеет этим даром. И я уверена, что он не выдаст мой секрет.
Она видела, как дыхание Айзека участилось. Как его пальцы сцепились за спиной, и он начал с хрустом, выламывать суставы — его давняя привычка, когда он пытался взять под контроль раздражение или тревогу.
— Эй, — мягко позвала Лукреция, — Айзек.
Он вздрогнул, словно вынырнув из глубокой задумчивости, и его взгляд снова сфокусировался на ней.
— Я бы очень хотела, чтобы это был ты, — сказала она. — Но я однажды уже едва не убила тебя, помнишь? Короткое замыкание в этой самой лаборатории. Я не хочу, чтобы это повторилось, не хочу рисковать тобой.
Айзек долго смотрел на неё, его лицо было необычайно серьёзным. Потом он резко выдохнул, и всё напряжение, казалось, ушло из его плеч. Он провёл рукой по волосам, взъерошивая их.
— Знаешь, за столько месяцев я уже привык, что спорить с тобой — занятие абсолютно бесполезное, — он снова присел на корточки перед креслом. — Если ты считаешь, что так будет лучше... что так будет безопаснее... то пусть будет так.
Лукреция протянула руку и взяла его ладонь в свои, переплетая пальцы.
— Я люблю тебя, — прошептала она так просто и искренне, что это прозвучало сильнее любого признания, сделанного в пылу страсти или отчаяния. — Ты же знаешь это?
Айзек поднял их сцепленные руки и на секунду прижал её ладонь к своим губам.
— И я люблю тебя, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Даже несмотря на то, что из-за тебя количество нервных клеток в моём организме сократилось примерно на десять процентов за последние пару месяцев.
Она тихонько рассмеялась и потянула его за руку. Он позволил ей притянуть себя, и они оказались так близко, что она могла разглядеть каждую мельчайшую трещинку на его пересохших от кофе губах. За окном лаборатории окончательно стемнело, и только свет настольной лампы выхватывал из мрака этот островок — потрёпанное кресло, две сцепленные руки и два человека, которые, несмотря на все ужасы, нашли друг в друге то, чего так отчаянно искали: понимание без осуждения, силу без страха и любовь, которая была готова принять даже самое тёмное, что таилось в глубине их душ.