Щелчок
В классе алхимии стояла сосредоточенная тишина. Тема урока была "Холодный синтез нестабильных элементов" — ирония, которая не ускользнула от Лукреции.
Миссис Грейс, наматывая круги по аудитории, вещала: "...именно холодный контроль позволяет нашим формулам жить, а не взорваться в руках. Запомните: именно осторожность избавит вас от непоправимых последствий".
Лукреция сидела за столом, ощущая утешающий вес браслета на запястье. Она не слушала лекцию, а её внимание было притянуто к Айзеку, который сидел рядом. Он методично чертил в своем блокноте сложную диаграмму, а лоб был покрыт паутиной сосредоточенных морщинок.
Впервые после всего что случилось, на Лукрецию не накатывал страх или гнев, когда она была рядом с ним. Их взаимодействие стало серией тихих, почти телепатических сигналов. Когда Айзек случайно задевал её локоть, их руки не отдёргивались, а между кожей проходил едва уловимый электрический разряд. Они обменивались быстрыми взглядами, которые были интимнее любого диалога. Когда он не мог найти карандаш, Лукреция, даже не глядя, словно по заранее рассчитанному маршруту, пододвигала ему свой. В этих милых деталях и в этой неожиданной, идеальной синхронности, её мир, который всегда был хаосом, обретал новый хрупкий порядок.
Со звонком, нарушившим тишину, атмосфера класса мгновенно растворилась в суете. Ученики двинулись по коридору, где толпа студентов Невермора бурлила, словно тёмная река. Солнечный свет, проникавший через высокие окна, обещал обед на террасе столовой, но даже свет не мог рассеять ощущение вечной мрачности, присущей академии.
Айзек, лавируя в толпе, бережно держал в руке открытый стакан с чёрным, дымящимся кофе, а Лукреция, как ребёнок, прижимала к груди небольшую пластиковую коробочку с шоколадным пудингом — единственную слабость, которую она себе иногда позволяла.
Территорию внутреннего двора заполонили сотни детей, чьи яркие споры и смех заглушали шелест вековых деревьев. Пробираясь сквозь этот хаос, Айзек слегка наклонился к Лукреции:
— Я знаю, что мы договорились больше об этом не говорить, но... он с тех пор так и не появлялся? — он не назвал имени, но Лу и так поняла, о ком речь.
Лукреция, ловко увернувшись от бегущего первокурсника, покачала головой. Её взгляд скользнул по оживлённой площади, будто проверяя, не притаилась ли в толпе знакомая светловолосая фигура.
— Ни намёка. Как будто сквозь землю провалился.
— И это настораживает, — Айзек отхлебнул кофе, а его брови сошлись в лёгкой складке. Он перестроился, прикрывая её плечом от слишком разыгравшейся группы невидимок. — Статистически, люди его типа редко отступают после публичного унижения. Вероятность ответных действий стремится к девяноста семи процентам. Он все же мог...
— Пойти в полицию? — Лукреция закончила за него. Она метнула быстрый взгляд на Айзека. — Если бы он это сделал, то центральную площадь уже давно бы заполонили офицеры в синей форме, а директор Вейл метался бы, как ужаленный, пытаясь замять скандал. Но пока что тихо. Значит, мои слова всё-таки задели его за живое.
Айзек промолчал пару шагов, а его взгляд пристально изучал её профиль, будто ища признаки скрытой тревоги.
— Я всё равно не спущу с него глаз, — наконец произнёс он. — Франсуаза случайно упомянула, что его когорта заказала на выходные поездку в город. Если он попытается приблизиться к тебе там...
— Тогда мы с ним разберёмся по-городскому, — парировала Лукреция, отломив крошечный кусочек пудинга пластиковой ложечкой. — Но не сегодня. Сегодня — солнце, пудинг и... — она жестом указала вперёд, — наша личная драматургия в двух актах.
Они миновали последнюю арку и вышли на террасу столовой, где под тенью массивного каменного балкона стоял их столик.
Гомес, с лицом, сияющим безумным обожанием, уже сидел напротив Мортиши. Её новое черное платье выглядело идеально, придавая ей чарующий шарм. Они о чем-то непринужденно болтали, пока Мортиша изящно помешивала сахар в чашке черного чая.
— Ах, наши юные спортсмены! — Гомес, поднявшись, драматично поцеловал тыльную сторону руки Лукреции. — Мы как раз обсуждали ваш вчерашний дебют! Рад, что вы составите нам компанию!
— Разумеется, Гомес. С удовольствием еще раз послушаю о том, как я два раза навернулась с рапирой в руках, а Айзек плюхнулся на задницу в середине поединка, — съязвила Лукреция.
Айзек, стоя у стола, не успел даже поставить стакан. Внезапно рядом с ним возник Дамиан. Его наглое, красивое лицо было искажено гримасой скуки и превосходства, как у избалованного ребёнка. Он, не говоря ни слова, накинул руку на плечо Айзека, выхватив у него из руки стакан с кофе, и сделал долгий, нарочито громкий глоток горького напитка.
— О, ботаник, наша гордость академии, впервые вижу тебя здесь, — Дамиан оскалился, а его оценивающие глаза с преувеличенным интересом, скользнули с Айзека на Лукрецию и обратно. — Что, подобрал то, от чего я сам отказался? Ну что ж... раз уж тебе так приспичило доедать мои объедки — на здоровье. Аппетит, я смотрю, у тебя непривередливый.
Его слова, произнесённые достаточно громко и с той сладковатой ядовитостью, что была ему свойственна, заставили пару ближайших учеников замедлить шаг. Лукреция замерла, а пальцы непроизвольно сжали пластиковую коробочку с пудингом. В его фразе было лишь глубокое презрение, рассчитанное на то, чтобы унизить их обоих одним махом: её — до уровня выброшенной вещи, его — до уровня падальщика. Холодная волна раздражения поднялась от желудка к горлу.
— Прости, но мы бы хотели пообедать вчетвером, — её взгляд скользнул по его надменному лицу снизу вверх. — Твоя потребность в публике для этого жалкого спектакля тебя выдаёт, знаешь ли. Лучше возвращайся к кучке своих клоунов, они, я уверена, оценят твой низкосортный юмор.
Дамиан, чьё лицо моментально скривилось в мерзкую гримасу, резко скинул с плеча Айзека свою руку, словно стряхивал грязь, и швырнул ему в руки стакан с кофе, чуть не разлив напиток.
— Слово принцессы — закон, ничего не могу с этим поделать, — он сделал подобие издевательского поклона и ушёл прочь, растворяясь в толпе, оставив после себя шлейф приторного парфюма.
— Кретин... — выдохнул Айзек.
— Не обращай внимания, друг мой, — Гомес снисходительно махнул рукой, приглашая Айзека присесть рядом.
— Я привык, — Айзек сел, мгновенно возвращая себе самообладание. — В любой формуле всегда есть место для дестабилизирующей переменной. В нашем случае это Дамиан.
Они продолжили обед, но неприятный осадок остался, отдавая эхом противных высказываний в голове. Мортиша, не сказав ни слова, лишь методично разламывала вилкой кусок брокколи, а Лукреция бессознательно скрестила руки у груди, словно это был её единственный щит от нарастающей угрозы.
Спустя несколько часов, когда солнце начало клониться к закату, отбрасывая на стены Невермора кроваво-красные тени, сёстры Фрамп вернулись в своё общежитие.
В комнате, где привычная тишина была нарушена лишь отдалённым звоном колоколов за окном, Мортиша держала в руках письмо с печатью их поместья:
— Матушка хочет забрать нас на каникулы, — Лукреция видела, как напряжены её плечи, словно она готовилась к невидимому удару.
— Ты же не поедешь, — констатировала Лу, даже не спрашивая, отвернувшись к окну, за которым сгущались сумерки.
— Разумеется, нет, — Мортиша тяжело вздохнула. — А ты?
Лукреция отвернулась от окна:
— Невермор пока что единственное место, где я могу разобраться в том, кто я. И, знаешь, здесь появился один объект, который я не могу оставить без присмотра.
В этот момент, словно насмешка судьбы, под дверь влетела свернутая записка.
— Что это? — Мортиша мгновенно подобрала бумагу.
Лукреция прочитала через плечо небольшую записку, где печатными буквами было написано: "Хочу тебе кое-что показать. Встретимся возле крипты Крэкстоуна после отбоя. -А".
Мортиша, охваченная беспокойством, резко распахнула дверь и выглянула в коридор, но там была лишь темнота. Никого.
— Возможно сегодня меня ждет свидание, — прошептала Лукреция, и её сердце совершило неровный скачок, полный предвкушения тайной встречи.
— Возможно, — Мортиша подошла ближе к сестре. — Но Лу, пришло уведомление о том, что из-за постоянных прогулов есть шанс, что ты не сдашь экзамены. Обрати внимание на учёбу, Айзек подождёт.
— Всё под контролем, Тиш, — Лукреция махнула рукой, и её губы изогнулись в самоуверенной улыбке. — Математика, алхимия, даже эта дурацкая ботаника у миссис Грейс. Я могу всё это наверстать за одну ночь. Тебе не о чем беспокоиться, — Лукреция аккуратно коснулась руки сестры.
— Я не о знаниях беспокоюсь, — Мортиша задержала на ней свой взгляд, — я беспокоюсь о цене, которую ты платишь за это мнимое подобие свободы.
Но Лукреция ничего не хотела слышать. Она впервые за столь долгое время ощущала себя по-настоящему живой и "фоновые проблемы", такие как будущие экзамены или предстоящие размолвки с матушкой её мало беспокоили. Всё, о чём она могла думать — это тёплое прикосновение его руки у себя на спине и вкус его губ с примесью чёрного горького кофе. Она раскрыла шкаф и принялась перебирать одежду, которая лучше всего подойдёт для прохладной прогулки на острове Рэйвен. Выбор пал на чёрные джинсы и тёмно-бордовую кофту с капюшоном. Почему-то именно сегодня ей захотелось отбросить ту свою часть, которая отвечала за загадочно-мрачный стиль её души и побыть обычной девушкой-подростком, которая собирается на романтическое свидание с парнем, от которого у неё сносит крышу.
Когда мёртвая тишина полуночи окончательно опустилась на Невермор, Лукреция, словно ведомая невидимой нитью, выбралась из общежития. Ночь была беззвёздной и неестественно тёмной, будто само небо зажмурилось, отказываясь быть свидетелем их предстоящей встречи. Она чувствовала, как её тело вибрирует от нервного напряжения. Это был трепет, который она с наивным упрямством принимала за романтическое предвкушение.
Айзек уже ждал её у входа в крипту Крэкстоуна. В руках он перебирал небольшую связку старинных ключей, и их металлический перезвон был единственным звуком, нарушающим гробовую тишину.
— Я всё-таки пришла, — выдохнула Лукреция, подходя так близко, что ощутила исходящее от него тепло. Она окинула взглядом мрачные очертания склепа, пытаясь угадать, что же такого невероятного он хочет ей показать.
— Пришла? — Айзек нахмурился. — Я думал, это ты меня позвала.
— Стоп, значит, это ты не присылал записку? — они посмотрели друг на друга, и между ними пронеслось недоумение, мгновенно сгустившееся в удушливую тревогу. Воздух зарядился статикой неминуемой беды.
И она обрушилась. Мгновенно.
Горло Лукреции сдавила невидимая хватка. Она не успела издать ни звука — только короткий, захлёбывающийся всхлип вырвался из перехваченного горла, прежде чем её с силой швырнуло на колени. Они резко ударились о влажную землю, а руки инстинктивно взметнулись к шее, но пальцы наткнулись лишь на пустое, сжимающееся с нечеловеческой силой пространство. Её лёгкие отчаянно рвались наполниться воздухом, который не мог пройти. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли багровые пятна.
— Что...? — сорванный звук, больше похожий на предсмертный хрип, вырвался из её пережатого горла.
Из тени, отбрасываемой каменным фасадом крипты, шагнул Дамиан. Его обычно самодовольное и уверенное лицо теперь было искажено гримасой не просто злобы, а торжествующего удовлетворения. Его глаза горели лихорадочным блеском одержимости, в них плясали огоньки чистого зла.
Айзек рванулся вперёд, его тело среагировало раньше сознания. Правая рука взметнулась в знакомом жесте, пальцы сгруппировались для концентрации, чтобы выпустить невидимый силовой толчок, способный отбросить этого ублюдка к чёртовой матери.
Но ничего не произошло.
В ладони он ощутил лишь пустую, унизительную тяжесть. Его дар, его броня и оружие — просто исчезли.
— Забавно, правда? — голос Дамиана был тягучим и сладким, словно мёд, смешанный с цианидом. Он наслаждался каждым мгновением. — Всего пара капель настоя из кабинета миссис Грейс, которые я добавил в твой кофе, полностью заблокировали твою силу, Найт. Так что считай, на ближайшие сутки ты стал беспомощным, жалким нормисом, — его улыбка была оскалом хищника, упивающегося беспомощностью жертвы. — Ботаник без своих игрушек. Жалкое зрелище.
Айзек столкнулся взглядом с глазами Лукреции. И мир для него сузился до этого зрелища: её лицо приобретало синюшный оттенок, белки глаз были пронизаны алыми нитями лопнувших капилляров, а из носа и уголков глаз текли дорожки слёз, смешиваясь на её пухлых, синеющих губах. Её легкие метались в немой агонии, как пойманные в клетку птицы, бьющиеся о решётку. Это было самое ужасное, что он когда-либо видел. Хуже любого провала и хуже любой боли. Видеть, как она умирает, и быть не в силах ничего сделать.
— Зачем тебе это? — еле выдохнула Лукреция. Этот обрывающийся шёпот был её последней попыткой ухватиться за разум в этом безумии.
— Считай, что я ревную, дорогуша, — Дамиан повернулся к ней, и его взгляд скользнул по её изогнутому в муке телу с откровенным удовлетворением. — А я не терплю, когда трогают моё.
— Она никогда не была твоей, грёбаный ты кретин! — рывком вырвалось у Айзека. Слепая ярость пожирала его изнутри, но была абсолютно бесполезной в данной ситуации.
— Ещё одно слово, и её хребет рассыплется в два счёта! — закричал Дамиан, и невидимая хватка на горле Лукреции сжалась с такой силой, что её позвоночник затрещал, издав тонкий хруст. Её тело выгнулось в неестественной судороге.
Дамиан с наслаждением наблюдал за её агонией. Видеть, как та, что годами игнорировала его, считала пустым местом, сейчас стоит на коленях, беспомощная и умирающая, было для него лучшим зрелищем. Её жизнь висела на волоске, и этот волосок он держал в своих пальцах. Его взгляд упал на её левую руку.
— Милая безделушка, — он кивнул в сторону браслета, а в голосе зазвучала ядовитая насмешка. — Ты подарил, да, Найт? Символ вашей любви?
Он сделал шаг вперёд и с особым садистским удовольствием стащил браслет с её тонкого запястья. Дамиан покрутил изделие в руках, разглядывая его с притворным любопытством, словно это была дешёвая побрякушка.
— Дай-ка угадаю, он светится, когда у тебя на неё встаёт, мм? Или, может быть, он отслеживает её местоположение, чтобы ты мог круглосуточно следить за ней, а, ботаник? Впрочем, — он махнул рукой, — это неважно. Когда я вырву твоё механическое сердце, а она будет лицезреть это шоу, в символических побрякушках уже не будет смысла, как и в памяти о тебе.
Он сжал браслет в кулаке, и сотни хрупких деталей, каждая из которых была частью сложного механизма защиты и контроля, посыпались на траву.
Айзека захлестнула волна чистой ярости. Ярости от собственного бессилия, от унижения, от осознания, что он не может защитить её. Ему было физически больно смотреть на её синеющие губы, на её немую мольбу, застывшую в глазах. Это был худший кошмар, воплощённый в реальность.
— Два грёбаных года я бегал за тобой, как собачонка! Два сраных года! — голос Дамиана сорвался на крик, в котором смешались ярость и отчаяние. — И знаешь что? — он присел перед Лукрецией, его лицо оказалось в паре дюймов от её искажённого мукой лица. — Сейчас всё будет зависеть от тебя, моя дорогая: умрёт ли ботаник, или же ты, своими правильными действиями и словами, сохранишь ему жизнь. Давай же, милая, скажи то, что я хочу услышать уже столько лет. Порадуй меня.
Глаза Лукреции, полные слёз и ужаса, встретились с взглядом Айзека. В его глазах она увидела лишь запрет. Молчаливое, отчаянное повеление не делать этого. Не унижаться. Не отдавать эту победу маньяку.
И это придало ей сил.
Она сделала последний, судорожный вдох, цепляясь за жизнь:
— Я... я люблю... его.
Эти слова, вырванные из самой глубины её души на пороге смерти, прозвучали как самое смелое и яростное признание. Они были её правдой, были её оружием. И её смертным приговором для того, кому были адресованы.
Глаза Айзека расширились до предела, и его холодная маска, которую он носил годами, необратимо треснула. Она, на последнем дыхании, ценой своей жизни и его спасения, выбрала его – нелогичного, вспыльчивого и странного. Его механическое сердце сбилось с ритма, пропуская удар, и затем начало биться с такой силой, что Айзек физически ощутил отголоски пульсацией в горле.
Реакция Дамиана была мгновенной. Его самодовольное лицо мгновенно стало пунцовым, будто его ошпарили кипятком. Глаза, только что горевшие манией, теперь расширились от чистого, животного бешенства. Он дёрнулся, словно по нему пропустили электрический ток, а его тонкая губа задрожала в яростном рыке, который так и не смог вырваться наружу.
— Неправильный ответ, моя дорогая! Как тебе в голову могли прийти такие глупости? Твоё и так каменное сердце предназначено мне, и я возьму то, что моё по праву!
Он резко развернулся к Айзеку.
— На колени, ботаник! — в его голосе была такая дикая, нечеловеческая злоба, что он сам казался воплощением первобытной стихии разрушения.
Айзек, не отрывая взгляда от Лукреции, чьи глаза уже застилала пелена небытия, с унизительной покорностью опустился на влажную траву. Он чувствовал каждую колючку, каждый камушек, будто это было физическое воплощение его беспомощности.
— А вот сейчас начнётся шоу, — прошипел Дамиан, и его рука снова сжалась, готовясь добить Айзека.
Но он не успел.
Он почувствовал это прежде, чем понял. Его собственная телекинетическая хватка, сжимавшая горло Лукреции, внезапно ослабла, словно кто-то перерезал невидимые нити. Одновременно его правая рука с хрустом начала выворачиваться в запястье под невидимым усилием, словно её схватил гигантский, стальной капкан.
Он в недоумении, с болью и ужасом, посмотрел на Лукрецию.
Она стояла на коленях, и её грудь судорожно вздымалась, втягивая долгожданный, обжигающий лёгкие воздух. Но это была не та Лукреция, которую он знал. Её взгляд был сконцентрирован, превратившись в два угольных омута, направленных прямо на него. В этих глазах не было ничего человеческого — только всепоглощающая, первобытная ярость.
Дамиан не мог пошевелиться, словно его мышцы сковал невидимый паралич.
Лукреция, ведомая обидой, яростью и инстинктом защиты, наконец высвободила силу. Тишину ночи разрезал отвратительно громкий треск — обе ноги Дамиана ниже колена сломались одновременно, словно сухие щепки. Он с грохотом рухнул на землю, издав пронзительный вопль, который разнёсся эхом между старых деревьев.
— Лу... — Айзек поднялся, пытаясь привлечь её внимание.
Но Лукреция его не слышала. Её поглощала сила. Чистая, тёмная, неконтролируемая ярость, которая вырывалась из самых глубин её сущности. Она была каналом, через который изливается сама тьма. Она взмахнула рукой, и невидимая хватка сдавила горло Дамиана, заставляя его смотреть ей в глаза, где он увидел своё ничтожное отражение.
По бледным щекам, тонкими, блестящими ручейками потекли чёрные слёзы. Это было её проклятие, ставшее оружием и обретшее физическую форму.
— Ты хотел шоу, Дамиан? Я тебе его устрою, — она взмахнула пальцами, и парень вскрикнул от боли. Айзек услышал треск его рёбер. — Я не обращала на тебя внимание не потому, что ты мне не нравился. Я просто терпеть не могу таких, как ты: подлых и мерзких самодовольных сопляков, которые возомнили себя королями этого мира.
Ещё взмах руки, и тишину пространства разрезал треск костей на правой руке Дамиана, словно сломалась тонкая сухая ветка. На его глазах выступили слёзы, а лицо скривила гримаса нечеловеческой боли, которая была слаще мёда для Лукреции.
— А на самом деле, — Айзек снова услышал хруст — выломалась левая рука, — ты не представляешь абсолютно ничего без своего влиятельного папаши.
Чёрные, маслянистые слёзы непрерывным потоком текли по её лицу, заливая щёки и подбородок, капая на землю. Каждая капля была крупицей её души, обращённой в разрушение.
— Ни один гадёныш в этом грёбаном мире не посмеет обидеть ни меня, ни дорогого мне человека. И ты не исключение.
В этот момент, с невероятно громким щелчком, шея Дамиана хрустнула. Его голова откинулась под неестественным углом, а в его глазах, ещё секунду назад полных ярости и боли, застыло стеклянное недоумение. Затем его уже безжизненное тело, в искорёженной позе, тяжело рухнуло на траву.
Тишина, которая воцарилась после, была тяжелее любого звука.
Лукрецию отпустило так же внезапно, как и накрыло. Чёрный туман, окутывавший её разум, схлынул, оставив после себя ледяную пустоту. Она рухнула на колени рядом с бездыханным телом. Тяжесть совершённого обрушилась на неё всей своей чудовищной массой. Она судорожно пыталась вдохнуть, но воздух будто был пропитан ядовитым газом. Сердце колотилось в груди с бешеной скоростью, угрожая разорвать рёбра. Руки, только что вершившие правосудие, дрожали неконтролируемой дрожью. Всё её тело было будто оборванный провод, через который прошёл заряд такой силы, что он спалил всё внутри, оставив лишь пепел и слабость. Она впервые с такой ясностью ощутила острую грань между всемогуществом и хрупкостью человеческой плоти. Между жизнью и смертью. И она только что переступила через неё.
Айзек в следующее же мгновение был рядом. Он опустился перед ней на колени, не глядя на тело Дамиана, словно его просто не существовало.
— Эй, — он взял её лицо в свои руки, заставляя посмотреть на себя. Он аккуратно стирал чёрные слёзы с её щёк, размазывая их по бледной коже. — Всё хорошо, — повторял он, успокаивая её. — Просто дыши...
Лукреция подняла на него взгляд. Её зрение, затуманенное яростью и шоком, с усилием фокусировалось на его лице. Оно было непривычно бледным, волосы прилипли ко лбу, а губы слегка дрожали, выдавая потрясение. В его взгляде была абсолютная забота и странное, почти научное, восхищение той силой, что она только что проявила. В этом спокойном принятии, в этой немой поддержке, Лукреция, несмотря на труп у своих ног и на тремор в руках, нашла свой единственный, нерушимый якорь.
Айзек кинул взгляд на браслет, который теперь выглядел как кучка бесполезного металлолома, разбросанного по влажной траве. Осколки серебра и стали тускло поблескивали в лунном свете. Каждый обломок был свидетельством его провала и временного бессилия, но также и напоминанием о том, что именно эта вещь сдерживала ту самую силу, что только что проявилась во всей своей ужасающей красоте.
— Я отремонтирую его, не волнуйся, — он усмехнулся. — Мне не привыкать.
Пальцы теперь двигались с почти ритуальной медлительностью, собирая каждый осколок и каждый винтик.
Лукреция смогла выдавить из себя лишь слабую улыбку. Он обнял её, прижимая к себе так крепко, что она почувствовала, как его сердце бьется в унисон с её. Его тепло было единственным, что сейчас казалось реальным в этом поплывшем мире. Он поглаживал её по голове, будто убаюкивая, и под этот успокаивающий жест её дыхание постепенно выравнивалось, а тремор в руках медленно отступал.
— Я тоже люблю тебя, — его рука поглаживала её ладонь, согревая. — Ты даже не представляешь насколько.
Спустя пару минут, когда дыхание Лукреции стало чуть ровнее, он осторожно помог ей подняться, поддерживая под локоть. Айзек медленно осмотрел место происшествия, совершая ментальную "инвентаризацию". Он оглядел тело изломанного Дамиана: поза была чудовищно неестественной, конечности вывернуты под невозможными углами, а шея была изогнута так, что это бросало вызов самой анатомии. И самое поразительное: эта картина не вызывала в нем отвращения. Вместо этого Айзек почувствовал почти эстетическое удовлетворение, сродни тому, что он испытывал, глядя на идеально решенное сложное уравнение. Дестабилизирующая переменная была устранена. И сделала это та, чей хаос он так стремился обуздать, и в этом была своеобразная, извращенная поэзия.
— Лу, нам нужно избавиться от тела, — взгляд Айзека скользил по пространству, выискивая потенциальные следы.
Лукреция, всё ещё стоящая на грани нервного срыва, почувствовала, как по её спине пробежал ледяной холодок от этой бесчеловечной практичности. Она с трудом перевела дыхание, сжимая его руку так сильно, что её костяшки побелели.
— Как? — её голос сорвался. — Твой дар не будет работать ещё несколько часов. До этого момента тело этого придурка может заметить кто угодно, — в её словах звучала нарастающая паника и осознание полной беззащитности перед надвигающимися последствиями.
— Ты можешь это сделать, — настаивал он, приближаясь к ней.
— Нет, я... я это не контролирую, тот случай был вспышкой, у меня не получится, — она замотала головой, и её волосы разметались по плечам.
Айзек, коснулся её плеча:
— Всё хорошо, я помогу. Сначала успокойся, — второй рукой он приобнял её, словно создавая вокруг неё защитный кокон, — теперь выставь руку, — он приподнял её дрожащую кисть, направляя её, — да, вот так. А теперь сконцентрируйся, почувствуй, как энергия разливается внутри тебя, как она становится послушной. Помнишь, как тогда, когда ты чуть не вскипятила мне мозги?
Лукреция закрыла глаза, её рука, словно проводник, стала дрожать от прилива силы. Она не пыталась её контролировать, у неё не было сил на это, она просто позволяла силе течь. Вдруг, камни, земля и корни под трупом Дамиана начали расползаться, будто голодная пасть поглощала безжизненное тело в гниющую бездну. Рука Лукреции дрожала от нечеловеческого усилия, а черные прожилки на мгновение проступили под кожей её запястья. Через несколько секунд на месте осталась лишь полоса взрыхленной земли, похожая на свежую рану.
Айзек лицезрел эту картину с завораживающим, научным интересом. Вдруг, он заметил, как из-под сухой, потревоженной земли начали прорастать маленькие травинки, разрезая грунт с невероятной скоростью. Вскоре, создалось впечатление, будто тут ничего и не было. Поляна выглядела чистой и свежей, словно сама природа спешила стереть следы недавнего насилия.
Айзек, оторвав взгляд от идеально замаскированного места преступления, подошёл к Лукреции. Она всё ещё стояла, прикрыв глаза, её тело было опустошено и измучено. Он не стал говорить, а просто протянул руку и помог ей подняться.
— Думаю, нам когда-нибудь всё-таки нужно будет устроить свидание, но пока давай успокоимся и приведём мысли в порядок. Я отведу тебя в лабораторию. Мортише лучше не видеть тебя в таком виде, — с лёгкой улыбкой сказал Айзек и поцеловал Лукрецию в макушку.
Лаборатория в башне Яго, обычно залитая резким белым светом, сейчас была погружена в утешающий полумрак, нарушаемый лишь тусклым свечением спящих мониторов и размеренным гулом аппаратуры. Воздух, лишенный ночной прохлады и запаха смерти, пах старой бумагой, легким смрадом пайки и сдержанным, техногенным теплом — запахом его мира, мира порядка.
Айзек осторожно уложил Лукрецию в широкое кожаное кресло. Его пальцы едва касались её кожи, словно он боялся оставить синяки на её и без того измученной коже. Её тело, лишённое энергии, казалось невесомым и хрупким, будто пустая морская ракушка. Сам он, несмотря на пережитый шок, внешне выглядел собранным, но его острый взгляд выдавал внутреннее напряжение. Он тщательно изучал её лицо: мертвенную бледность, легкие синяки под глазами и засохшие следы черных слез на виске. Он проводил безмолвную диагностику, проверяя, не дала ли трещину его вселенная, частью которой она теперь неоспоримо являлась.
— Я принесу тебе что-нибудь выпить. Тебе нужно восстановить силы.
Лукреция слабо покачала головой, и её влажные волосы скользнули по коже кресла.
— Всё в порядке, правда, — прошептала она. — Я просто хочу спать.
Айзек, словно поймав её мысль, отошёл к шкафу. Он достал оттуда плед — нечто тяжелое, грубой шерстяной вязки, пахнущее прачечной и чем-то домашним, совершенно чуждым в этой механической обители.
Он расправил тяжёлую ткань, аккуратно подтолкнул край пледа под её ноги, затем провёл рукой вдоль её плеч, убеждаясь, что каждый сантиметр её кожи укрыт от холода и посторонних взглядов. Его пальцы на мгновение задержались на её шее, едва касаясь того места, где буквально час назад была невидимая петля, и он нежно провёл большим пальцем по пульсу, прислушиваясь к его ровному ритму.
— Спи, отдыхай, — он наклонился, и его губы коснулись её лба.
Лукреция, уже почти проваливаясь в спасительную черноту небытия, слабо придержала его за рукав.
— Не уходи, пожалуйста. Останься рядом.
Он понял. Он не мог уйти и вернуться к формулам и чертежам, пока её дыхание не станет абсолютно ровным. Айзек, осторожно, чтобы не перевесить кресло, присел на широкий подлокотник. Он притянул к себе обессиленную Лукрецию, его рука легла ей на спину, прижимая к себе.
Та, найдя единственно верную точку опоры в этой новой реальности, положила голову ему на грудь, прямо туда, где под тонкой тканью рубашки тикало его механическое сердце. Этот звук, не живой, но столь же настойчивый, стал её колыбельной. Под его утешающий ритм, смешанный с запахом его кожи и шерсти пледа, Лукреция окончательно провалилась в глубокий сон.
Через пару часов она проснулась. Глаза не сразу привыкли к резкости: сквозь круглое окно лаборатории пробивались наглые лучи восходящего солнца, от которых пришлось инстинктивно зажмуриться. Солнце казалось неуместно ярким после столь чёрной ночи.
Она обнаружила, что кресло опустело рядом с ней. Айзека не было. Она всё ещё ощущала тяжесть его руки на своём плече, ритм его сердца под ухом и запах его кожи. Её внимание привлёк мягкий звук, доносившийся откуда-то снизу: цоканье инструмента о металл, тихий скрежет и едва слышное жужжание.
Слабость ещё тянула кости, но морально, после пережитой ночи и той катарсической разрядки, она чувствовала себя необыкновенно чёткой, пронзительно ясной и... сильной. По-новому сильной. Накинув на плечи тяжёлый плед, всё ещё хранивший его тепло, Лукреция спустилась по узкой винтовой лестнице.
Внизу, при свете мощной настольной лампы, за широким стальным столом сидел Айзек. Его внимание было сосредоточено на кропотливой механической работе. Перед ним лежали искорёженные обломки старого браслета и блестящие новые детали, которые он с ювелирной точностью собирал воедино.
Лукреция остановилась на последней ступеньке. Она наблюдала за ним, не выдавая своего присутствия, укутанная в убаюкивающий звук металла по металлу. Её завораживало то, как его разум, который только что пережил ночь ужаса, уже вернулся к своей стихии: к порядку, к созданию и к защите.
Айзек не сразу её заметил. Он поднял голову, чтобы свериться с лежащим рядом чертежом, и его взгляд, скользнув по периметру, наткнулся на неё.
— Прости, не хотел тебя разбудить, — он отложил тонкий пинцет, его голос был немного хриплым от длительного молчания.
— Ты не разбудил, всё в порядке, — Лукреция сделала шаг вперёд, приближаясь к столу. Она впервые сознательно окинула взглядом нижний этаж, которому никогда не уделяла внимания, всегда просто проходя мимо вверх по винтовой лестнице.
— Я почти закончил, — он кивнул на почти собранный браслет. — Осталось кое-что доделать, и будет готово, — Айзек поднял взгляд на Лукрецию, и в его глазах читался безмолвный вопрос, более важный, чем любая техническая деталь. — Как ты себя чувствуешь?
— Непривычно, — она инстинктивно укуталась в плед плотнее, словно пытаясь спрятать под ним остатки своей уязвимости. — Чувствую себя... сильнее. Морально. Словно сбросила какую-то тяжесть, которую таскала годами. А физически... всё ещё немного слабость.
— Хочешь, я проведу тебя до комнаты? — Айзек не прерывал работу, его пальцы продолжали припаивать микроскопический контакт.
— Моя сестра убьёт тебя раньше, чем ты переступишь порог общежития, — Лукреция ответила ему такой же лёгкой улыбкой, и в этом мгновении они снова стали собой — язвительной Лукрецией и невозмутимым Айзеком. Их старый, ироничный ритм возвращался, как доказательство жизни после кошмара. — Не беспокойся, я дойду сама.
Айзек кивнул, и его пальцы совершили последнее, филигранное движение. Он взял готовый браслет — это была уже не груда обломков, а цельное изделие. Подержал его на ладони, ощущая вес, и протянул Лукреции.
— То, что я дал пожизненную гарантию на браслет, не означает, что его нужно ломать каждые пару недель, — в его голосе вновь зазвучал знакомый, суховатый юмор. — Я слегка изменил механизм, и он теперь способен сдерживать более объемные вспышки силы.
— Постараюсь за эти пару часов не встревать ни в какие передряги, — пообещала она, взяв браслет.
Айзек сделал один шаг, и всё расстояние между ними исчезло.
— Не заставляй меня снова переживать, — он притянул её к себе. Плед соскользнул с её плеч и упал на пол, словно ненужная теперь защита.
Его руки обвили её талию, прижимая к своему телу. В этот раз поцелуй был с горьковатым привкусом чёрного кофе, который он, видимо, уже успел выпить, и едва уловимым металлическим привкусом адреналина, оставшийся с ночи. Он целовал её так, словно ставил печать на новом, негласном договоре. Договоре о полном и безоговорочном принятии. Принятии всего: её силы, её тьмы, её ярости, её уязвимости. В этот миг, среди хаоса проводов и блестящего металла, они не были просто влюбленными подростками. Они были соучастниками. Двумя половинками одного целого, скреплёнными общей тайной и общей кровью.
Лукреция, едва переводя дыхание, отстранилась первой.
— Мне пора, — прошептала она. — Скоро проснётся Мортиша, и мне будет крышка.
— Я зайду через пару часов, — Айзек не стал удерживать.
Он понимал необходимость этого возвращения к видимости нормальности. Он лишь проводил её взглядом, пока её силуэт не растворился в дверном проёме, унося с собой знакомый древесный аромат её духов, смешанный теперь с горьковатым шлейфом их общей ночи.