Интерлюдия
Дверь в комнату близняшек с грохотом распахнулась, впустив внутрь вихрь из сбитого дыхания и запаха гари. Лукреция влетела внутрь и, не в силах сделать и шага, рухнула на пол, прислонившись спиной к деревянной панели. Дверь захлопнулась сама собой, телекинетическим щелчком.
Лу сидела, обхватив колени, вся дрожа. Пальцы всё ещё пахли дымом и озоном, а в ушах стоял звон, заглушающий все остальные звуки. Она сжимала себя так сильно, что ногти впивались в кожу через ткань платья, под которой проступали воспалённые полосы.
Мортиша, читавшая книгу у камина, подняла голову. Пламя в очаге резко дёрнулось и повалилось в сторону, будто от внезапного сквозняка, которого не было. Она бесшумно поднялась и подошла к сестре.
— Лу?
Лукреция не ответила. Она лишь глубже вжалась в стену, пытаясь стать меньше. В этот момент ей просто хотелось стать невидимой. Она зажмурилась, но под веками продолжали мелькать вспышки бело-голубого света. Плечи дрожали, будто её саму только что ударило током, а на губах просочились свежие капельки крови от монотонных покусываний.
Мортиша не стала допрашивать, а лишь молча направилась к своему сундуку с зельями. Переступив через рассыпанные книги, она достала знакомый флакон и налила содержимое в стакан с водой. Бордовая успокаивающая жидкость зашипела, выпустив облачко серебристого пара. Она вернулась к сестре и, не говоря ни слова, поставила стакан на пол рядом с ней.
— Выпей, — она произнесла это, глядя не на сестру, давая ей время собраться.
Лукреция с трудом разжала закоченевшие пальцы и взяла стакан. Руки дрожали так, что жидкость расплескивалась, оставляя на полу тёмные пятна. Она сделала глоток. Горький, знакомый вкус разлился по горлу, и почти сразу же дрожь в конечностях начала стихать, смениваясь апатией. Ощущение было похоже на то, как внутри неё гасят пожар, засыпая его песком – тепло и жизнь уходили, оставляя лишь пустое место.
— Тиш, я... я чуть не убила его, — прошептала она, уставившись в одну точку на паркете.
— Но не убила же, — констатировала Мортиша, опускаясь на корточки перед ней. Она сложила руки на коленях, приняв позу терпеливого слушателя. Её темные глаза изучали лицо сестры. — Значит, ты все же смогла остановиться. Это уже что-то.
— В том то и дело, что я не смогла! Это... это просто закончилось, само собой. Я не контролировала это! Это было будто во сне, в жутком ночном кошмаре, — голос Лукреции сорвался на повышенные тона. Она снова сжала стакан, и стекло затрещало под давлением. Тонкая паутинка трещин поползла от её пальцев вверх.
Мортиша осторожно забрала у неё стакан, прежде чем та раздавила его окончательно.
— Сейчас тебе нужно успокоиться и прийти в себя. Уверена, он будет в порядке.
Она помогла Лукреции подняться и довела до кровати. Та безвольно рухнула на подушки, чувствуя, как волны усталости накатывают на неё, смывая остатки адреналина. Последнее, что она видела перед тем, как провалиться в тяжелый сон — это спокойное лицо сестры, склонившееся над ней, и мягкое прикосновение прохладной руки ко лбу.
Несколько дней Лу не выходила из комнаты, и время текло для неё густым, неподвижным маревом. Их комната, обычно пропитанная спокойным, лавандовым мраком, казалась теперь герметичной клеткой, защищающей её от самой себя.
Она лежала, свернувшись клубком, ощущая себя выгоревшей спичкой. В памяти, словно битое стекло, снова и снова прокручивались последние мгновения в башне Яго: шок в глазах Айзека, треск тока и внезапная, пугающая тишина. Успокоительное зелье Мортиши с трудом сдерживало дрожь в её конечностях, но бессилие и стыд были слишком реальны.
Она слышала, как за дверью проходили другие ученики, их смех и разговоры казались ей приглушенными, как из другого измерения. Мортиша приносила ей еду — обычно это были легкие супы и фрукты, но Лукреция едва прикасалась к ним. Тарелки оставались на тумбочке нетронутыми, суп покрывался мерзкой пленкой, а фрукты темнели и сморщивались. Она проводила часы, глядя в потолок, или бесцельно перелистывала книги, не в силах сконцентрироваться на словах. Однажды она попыталась нарисовать что-то в своем блокноте, но линии выходили кривыми, и в конце концов она с силой зачеркнула весь рисунок, едва не порвав бумагу.
Мортиша, как всегда, была её непоколебимым якорем. Она тихонько двигалась по комнате, передвигая стаканы с тёмными отварами и не задавая лишних вопросов. Иногда она просто садилась рядом и читала вслух отрывки из готических романов, и мелодичный голос сестры был единственным, что хоть как-то успокаивало бурю в душе Лукреции. Слова о призраках и старых проклятиях казались ей сейчас удивительно уместными и даже утешительными.
На шестой день Мортиша всё же нарушила молчание. Она присела на край кровати, положив руку на одеяло.
— Пора, дорогая, — прошептала она. — Преподавателям я сказала, что ты подхватила редкий, но вполне себе готичный вирус. Но долго так продолжаться не может. Директор Вейл уже начал интересоваться твоим состоянием.
Лукреция медленно поднялась, ощущая, как каждый сустав протестует.
— Я... я не уверена, что готова, Тиш, — прошептала она, и её голос был сиплым от долгого молчания. — Что, если это повторится? Что, если я снова кого-то...
— Ты справишься, — уверенно ответила Мортиша, сжимая пальцами одеяло. — Твоя сила — это не болезнь, а часть тебя. Просто тебе не хватало передышки. И, возможно, понимания. Ты десятилетиями только подавляла её, никто ведь не учил тебя жить с ней.
Лукреция набрала в лёгкие воздух. Вопрос, который она боялась задать, наконец, вырвался.
— Ты... ты видела его?
Лицо Мортиши не изменилось, но Лу заметила, как она отвела взгляд в сторону.
— Видела. С ним всё в порядке. Профессор Стоунхерст говорит, что в Башне был "перепад напряжения" — обычное дело для Айзека. Но... — она запнулась, переводя взгляд на сестру. — Но он изменился. Стал тише, практически ни с кем не контактирует, даже Гомес это заметил. Говорит, что от него теперь веет "морозным интеллектуальным сосредоточением", а не просто высокомерием.
Стал тише. Конечно, тише. После того, как она чуть не сожгла его драгоценное механическое сердце.
Горькая усмешка коснулась её губ. Лукреция чувствовала, что, даже будучи ослабленной, она всё равно выиграла эту дуэль. Но это была пиррова победа, которая стоила ей внутреннего покоя. Она устала от этого гнета, от этого немого укора, который сама же себе и придумала. Стыд и тревога тяжёлым слоем пыли покрывали её изнутри.
Нужно было очиститься. Нужно смыть этот привкус страха и вины.
Она решительно оттолкнулась от кровати.
Душ был горячим и почти обжигающим, словно смывая не только дни бездействия, но и остатки выпущенного электричества. Лукреция стояла под струями воды, ощущая, как тепло проникает под кожу, расслабляя сжатые мышцы. Мускулы на спине и плечах, затвердевшие за эти дни, понемногу отпускали свою хватку. Она смотрела, как вода смывает пену, и представляла, как вместе с ней утекают частички её страха и ярости.
Она надела безупречно отглаженную форму Невермора: тёмный пиджак и юбку. Ткань была жесткой и накрахмаленной, она сковывала движения, напоминая о дисциплине, которой ей так не хватало. В зеркале на неё смотрела усталая, но готовая к битве девушка. Её длинные, угольно-чёрные волосы были влажными, а две тонкие, пепельно-белые пряди обрамляли лицо, напоминая о её двойственной натуре. Она собрала волосы в строгий пучок, словно пытаясь физически сдержать всю свою неконтролируемую силу.
К счастью, сегодня не было общих пар с Айзеком, а лишь несколько профильных дисциплин.
Кабинет для Манипуляций Тенями был погружён в полумрак, а его стены были обиты чёрным шёлком, поглощающим любой лишний свет. В центре комнаты висел единственный старинный фонарь, бросая на пол дрожащий круг света.
Лукреция сидела за партой, но её мысли были подобны спутанным нитям, витающим далеко от лекции. Она ощущала спиной холодную спинку стула и старалась дышать ровно, по счету. Лу на автомате выводила каракули в тетради, а в голове, словно на сломанной плёнке, раз за разом прокручивала момент, когда её сила ранила Айзека.
"Твоё механическое сердце несовершенно..."
Она ощущала себя гнилой яблоней, которая внезапно сбросила на случайного прохожего увесистый, отравленный плод. Она осознавала свою вину, но одновременно ощущала и дикий страх перед собой.
Профессор Гриффин, сам похожий на ожившую тень, говорил о том, как нужно "лепить тьму". Лукреция попыталась сосредоточиться: она вытянула руку, и тень под фонарём изогнулась, превращаясь в некое подобие когтистой лапы, но тут же рассыпалась, стоило ей вспомнить, как надулись вены на лбу Айзека от гнева. Ее собственная тень на стене дернулась и резко поплыла.
Лукреция с усилием отдёрнула руку. Тень на полу не слушалась её. Напряжение в её мышцах было таким сильным, словно она несколько часов носила на спине каменную плиту. Голос профессора Гриффина сливался с ударами часов в коридоре, отсчитывающих секунды до конца её пытки. Тёмный оттенок стен казался ей липким и душным. Она просто ждала последнего удара часов, будто их звук спасёт её от неминуемой беды.
Наконец, прозвенел звонок, и студенты потянулись к выходу. Лукреция, не оборачиваясь, последовала за ними.
День медленно переваливал за полдень. Лукреция торопливо шла к общежитию, стараясь ни с кем не пересекаться. Она прошла через внутренний двор, где пара малышей-оборотней гонялась за бабочками. Ей хотелось лишь одного — добраться до комнаты, снять эту душащую форму и снова спрятаться в тишине.
Внезапно, её резко схватили за руку стальной хваткой.
— Найт! — резко выдохнула Лукреция, разворачиваясь.
Он выглядел уставшим, под его глазами залегли тени, но его взгляд был более беспокойным и сосредоточенным, чем обычно. Напускной сарказм куда-то исчез, а его место заняла неприкрытая серьёзность.
— Нам нужно поговорить, сейчас же, — его голос был ниже и жёстче обычного. — Ты мне должна объяснения.
— Если скажешь кому-то хоть слово, — Лукреция шагнула вперёд, сокращая опасное расстояние между ними, — я надеру тебе зад и взорву к чертям собачьим твою лабораторию вместе с башней Яго!
Он не отступил, лишь слегка наклонил голову, изучая её лицо.
— Это был твой дар? Телекинез? Электричество? Я думал, ты всего лишь провидица... Что это было, Фрамп? Я не поверю, что это "перепад напряжения".
— Мне не о чем с тобой говорить, — Лукреция устало отвела взгляд, пытаясь вырвать руку, но его пальцы впились в её рукав еще сильнее. — Выдумай себе очередную гениальную теорию и оставь меня в покое.
Айзек не ослабил хватку.
— Я могу помочь.
— Нет, не можешь. Никто не может, — она резко дёрнула рукой.
Рывок был достаточно сильным, чтобы высвободиться, но в этот момент из открытой сумки Лукреции, висевшей на плече, выпал увесистый, потрёпанный дневник.
Лукреция, охваченная желанием немедленно сбежать, не заметила падения и ускорила шаг, растворяясь в толпе. Ее силуэт мелькнул между стволами старых деревьев и исчез в арке, ведущей в Офелию Холл.
Айзек опустил взгляд на брусчатку. Там лежал блокнот в старой пошарпанной черной обложке. Н. Фолкнер "Обширное описание специфики поведения изгоев". Он поднял его и увидел, что внутри, между страницами, была закладка — маленькая, иссушенная веточка мяты.
Он не сразу убрал его в пальто, продолжая стоять под аркой и анализировать ситуацию, как сложный технический сбой. "Я могу помочь". В его предложении не было сарказма, только логическая потребность — ему нужен был контроль, а она явно теряла его. Но её реакция? Угрозы, ярость, отчаянное отрицание. "Никто не может". Эта фраза зацепила его. Он покачал головой, сбрасывая с себя паутину нелогичных эмоций, и, засунув дневник в карман, развернулся.
Его путь вёл в общежитие, но теперь это была не дорога к отдыху, а дорога к тайне. Тайне, которая вдруг стала для него интереснее любой инженерной задачи.
Айзек вошел в свою комнату, которую делил с Гомесом Аддамсом. Их спальня была идеальным отражением столкновения двух миров. Половина Айзека была образцом технологического аскетизма: железный каркас кровати, рабочий стол, заваленный блестящими, хромированными инструментами и аккуратно разложенными чертежами. Всё вокруг говорило о дисциплине и логике.
Половина Гомеса была праздником хаоса и страсти: бархатные подушки, небрежно брошенная рапира, запах дорогого одеколона и кожи. На его столе громоздились блокноты, исписанные любовными стихами, посвященными Мортише и засохшая роза в чернильнице. Эти две половины резко контрастировали, но сосуществовали в недостижимом для других равновесии.
Комната была пуста. Гомес, судя по всему, был на очередном свидании с Мортишей. Айзек бросил пальто и рухнул на свою строгую кровать, не заботясь о том, помнётся ли простыня. Он открыл дневник Фолкнера на месте, отмеченном закладкой.
Пазл в его голове начал складываться с пугающей скоростью.
"...они нарекли это Проклятием Кровавой Луны. Дети, рождённые в полночь Дня Всех Святых, в момент, когда Луна окрашивается в цвет старой крови, обречены быть сосудами для всепоглощающей энергии. Дар их нестабилен и подобен цепной реакции: ясновидение, телекинез, стихийная мапломатия... Каждая эмоция, каждый всплеск гнева высвобождает не один дар, а все сразу с разрушительной силой. Если такой Сосуд не научится идеальному контролю, он взорвётся, уничтожив себя и всех вокруг..."
Айзек с силой закрыл дневник. В голове больше не было сарказма или высокомерия, только леденящее осознание того, что он не просто перешёл ей дорогу, а чуть не спровоцировал катастрофу.
Он вскочил с кровати, почти споткнувшись о рапиру Гомеса, и выбежал из комнаты. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что задребезжали стекла в окнах коридора.
Айзек нашёл Мортишу и Гомеса в фехтовальном зале: огромном, высоком помещении, чьи стены были покрыты старыми, потемневшими от времени зеркалами. В воздухе витал резкий, слегка металлический запах пота и адреналина.
Он застал их за поединком. Это было не просто фехтование, а страстный, мрачный танец.
Гомес, с неизменной широкой улыбкой, двигался как хищник, который наслаждается охотой. Его движения были размашистыми и полными театрального пафоса, но каждый выпад был смертоносно точен. Он был поэтичен и опасен, а его рапира была продолжением его влюблённой души.
Мортиша, облачённая в чёрную форму, была грациозной и смертоносной. Она парировала его выпады с абсолютным хладнокровием, а её глаза горели хищным огнём. Взгляд был прикован к глазам Гомеса, а не к его клинку, будто она читала его намерения раньше, чем они превращались в действие. Металл звенел, искры летели — это была мрачная прелюдия, в которой каждое движение было признанием в любви, замаскированным под убийство. Гомес отклонялся назад, Мортиша шла вперёд, и в этот момент их лица были опасно близко, а их тени на зеркальных стенах сплетались в единый, тёмный силуэт.
Дождавшись, пока Гомес с театральным вздохом признает поражение, а Мортиша изящно коснётся кончиком рапиры его сердца, Айзек подошел к ним.
— Мортиша, мне нужно поговорить с тобой. Наедине.
Гомес, сияя, как всегда, обнял свою возлюбленную.
— Дорогая, я позволю тебе на мгновение окунуться в этот, как его... мир стерильной логики и интеллектуальных баталий. Не задерживайся, любовь моя, я требую реванша, — он поцеловал её в щеку и отступил, размахивая рапирой, как дирижерской палочкой.
Когда они отошли в сторону, Айзек резко протянул ей дневник.
— Я знаю про Проклятие Кровавой Луны. Мне нужно больше объяснений.
Мортиша взяла дневник, а затем пролистала несколько страниц, пока не увидела разворот, отмеченный закладкой.
— Это не моя тайна, Айзек, и не мне её рассказывать, — она вежливо вернула блокнот назад Айзеку. — Ты видел, что происходит, когда её провоцируют. Поговори лучше с Лу. И, пожалуйста, не распространяйся об этом, если ты не хочешь, чтобы это отразилось на всех нас.
Айзек несколько секунд молча смотрел на нее, пока пальцы постукивали по корешку дневника. Он переложил его из руки в руку, будто взвешивая не только его, но и свой следующий аргумент.
— Я не собираюсь никуда это "распространять", — раздражённо сказал он. — В дневнике лишь констатация факта. Там нет данных о природе силы, и, что важнее, о способах её модуляции. Твоя сестра... она сама пришла ко мне с идеей об артефакте-сосуде. Значит, она ищет решение. Логично предположить, что объединение ресурсов ускорит процесс.
Мортиша медленно покачала головой, не отводя спокойного взгляда от него.
— Твоя логика, как всегда, безупречна. Но это не математика, Айзек. Это ее жизнь. Ее выбор — говорить или молчать. Моя роль — это обеспечить ей эту возможность выбора, а не делать его за нее, — Мортиша сделала небольшую паузу, давая словам осесть в сознании. — Ты прочитал дневник и видел, к чему приводят попытки "изучить механику", как ты говоришь, без согласия самого "явления". Ты уже стал частью одного такого... эксперимента. Думаешь, ей сейчас до совместных проектов?
Он отвел взгляд, а его глаза на мгновение зацепились за собственную тень на полированном полу. Пальцы снова забили легкую дробь по коже переплета.
— Значит, ты просто отказываешься дать мне любую информацию, которая могла бы... снизить риски.
— Я даю тебе единственно верную информацию, — Мортиша оставалась непреклонной. — Поговори с Лукрецией. Если она захочет, она расскажет тебе больше, чем есть в любом дневнике. Если нет... — она развела руками. — Тогда любые мои слова будут просто предательством.
Айзек замер, не зная как ещё уговорить Мортишу. Его аналитический ум оказался в тупике и упирался в эту непробиваемую стену из этики и сестринской преданности. Он медленно кивнул.
— Хорошо, — он еще секунду постоял, как будто проверяя, не появится ли у него последний идеальный аргумент. Но его не было.
Развернувшись, он направился к выходу из зала, не оглядываясь. Его силуэт растворился в темном проеме двери, и только эхо его шагов еще несколько секунд стучало по деревянному настилу, прежде чем смениться привычным звоном стали и смехом Гомеса, который уже летел к Мортише с вопросом на устах.
***
Вернувшись в комнату после тренировки, Мортиша застала Лукрецию за столом. На бумаге, освещённой лишь тусклой настольной лампой, Лу выводила странные рисунки. Это были угловатые, нервные силуэты, похожие на очертания лаборатории в башне Яго, но искажённые, словно разрушенные невидимым взрывом.
— Это были видения? — Мортиша заглянула через плечо сестры, и её тень упала на рисунок, сделав его еще мрачнее.
— Нет, просто рисую то, что чувствую, — Лукреция не подняла головы, лишь провела еще одну линию, и карандаш снова сломался. Она просто отложила обломок и взяла следующий.
Мортиша прислонилась к сестре плечом, излучая тепло и спокойствие.
— Как ты вообще? — спросила Мортиша. — Фехтование, кстати, прошло прекрасно, как всегда. Гомес сегодня был особенно вдохновлен моим новым приемом.
— Я в порядке, — Лукреция наконец отвлеклась от рисунка, тяжело выдохнув. — Рада, что у вас всё хорошо. Моя голова... почти перестала гудеть.
— Отлично, — Мортиша поцеловала её в макушку. — Тебе это было необходимо.
В комнату постучали. Стук был робким и нерешительным, всего три легких удара костяшками пальцев. Лукреция вздрогнула, и карандаш выскользнул из её рук, покатившись по столу и упав на пол.
— Войдите, — сказала Мортиша.
Дверь приоткрылась, и на пороге показалась Франсуаза. Она стояла, слегка съежившись, будто ожидая, что её прогонят. Но выглядела она гораздо лучше, чем в ту роковую ночь в лесу: легкий румянец на щеках оттенял её привычную бледность, а на лице была едва заметная улыбка.
— Я... я принесла платье, которое ты мне тогда одолжила, — сказала она, протягивая аккуратно сложенную ткань. — И хотела еще раз поблагодарить, за то что ты помогла мне тогда.
Лукреция молча кивнула, не в силах поднять глаз. Благодарность Франсуазы жгла сильнее любого обвинения. Она чувствовала себя мошенницей, принявшей благодарность за помощь, которая едва не обернулась для всех катастрофой.
— Ты случайно не знаешь что с Айзеком? — не удержалась Франсуаза. — Он какой-то странный последние дни. Закрылся в лаборатории, почти не разговаривает, — она переступила с ноги на ногу, и старые половицы под ней неприятно скрипнули.
Лукреция сглотнула ком в горле.
— Не знаю, — прошептала она. — Мы не общаемся.
Франсуаза постояла еще мгновение, и поняв, что ничего больше не добьется, тихонько вышла.
— Значит, она не в курсе, что тогда произошло, — сказала Мортиша, когда дверь закрылась.
Лу ничего не ответила, лишь снова взяла в руки карандаш и с силой надавив на бумагу, продолжила выводить хаотичные линии, которые складывались в рисунок. Теперь это был не взрыв, а что-то похожее на паутину, опутывающую бесформенное пятно в центре.
Вдруг, порыв ночного ветра ворвался в открытое окно. Ветер сорвал одну из бумаг со стола, и та, кружась, как опавший лист, полетела к камину, но одновременно с этим в комнату влетела небольшая, сложенная записка. Она была свернута в плотный тугой треугольник, из тех, что летают далеко и точно. Она мягко приземлилась на одеяло Лукреции.
Внутри было лишь одно предложение, написанное четким почерком:
"Башня Яго. После отбоя."