Ключ к запуску
Лукреция шла к лаборатории, когда кампус уже давно погрузился во мрак. Ночь была беззвёздной, и холодный ветер трепал полы её плаща. Единственным источником света был старый газовый фонарь на углу одного из корпусов. Его слабый отблеск едва достигал подножия башни, освещая лишь нижние камни, покрытые влажным мхом.
Она поднималась по винтовой лестнице, и под ногой хрустнул осколок стекла от одной из перегоревших ламп. Внутри все так же пахло озоном, машинным маслом и слегка жжёной изоляцией. Лукреция не могла не заметить, что пол в центре лаборатории был чисто подметён, но пульты управления выглядели так, словно пережили микро-взрыв. Некоторые провода всё ещё висели оголенными, и в воздухе стоял сладковатый запах расплавленного пластика.
Неприятные воспоминания нахлынули на неё с новой силой. Она вспомнила треск в собственных ладонях, дикий внутренний крик и ощущение всепоглощающей власти. Её пальцы непроизвольно сжались, и в кармане плаща замигал крошечный статический разряд.
Она стояла, переводя дыхание, когда из-за высокой конусообразной махины, занимавшей полкупола, вышел Айзек.
Он был небрежно одет в тёмную рубашку, рукава которой были закатаны до локтей, открывая чётко очерченные, сильные предплечья, заляпанные свежими пятнами машинного масла. Его волосы были неаккуратно взъерошены, а под глазами виднелись синяки от недосыпа. Но не это приковало взгляд Лукреции. В его обычно ледяных глазах поселилось что-то новое — осторожность, смешанная с нездоровым любопытством. Это был взгляд ученого, нашедшего неизвестный вид, который может как осветить его мир, так и сжечь дотла. Он медленно вытирал руки о тряпку, не сводя с Лукреции взгляда.
— Я знаю о проклятии, — Айзек не стал тратить время на приветствия. Он поднял свой левый локоть, и в его руке оказался дневник Фолкнера, который он держал как улику.
— Откуда он у тебя? — Лукреция небрежно поправила рукав плаща, ощущая, как учащается пульс.
— Ты выронила, — он слегка наклонил голову, наблюдая за ее реакцией. — Слишком спешила убежать от меня. Хотя, судя по состоянию лаборатории, убегать следовало мне.
— Если ты и так всё знаешь, зачем позвал? — Лу сделала резкий шаг вперёд, сокращая расстояние, а её тень, удлинённая тусклым светом аварийных ламп, легла на него, вынуждая к диалогу.
— Мне нужно увидеть полную картину. Ни в одном личном деле не было указано ничего подобного, — Айзек начал допрос. — И время твоего рождения не 00:00. Я проверил в архиве. Документы были подделаны на удивление качественно, но не идеально.
— Даже не буду спрашивать, как ты туда пробрался, — она закатила глаза, понимая, что отпираться бессмысленно.
— Это сейчас не так важно. Просто ответь на вопрос, — Айзек нетерпеливо постучал пальцем по кожаному переплёту.
Лукреция замерла, её пальцы сжались в кулаки, а в голове вихрем пронеслись воспоминания о всех тех случаях, когда она открывалась — и каждый раз это заканчивалось болью. Вспомнились глаза матери, полные ужаса, а не любви, холодные стены дома, которые казались тюрьмой, тихий шёпот слуг за спиной. Она отступила на полшага, скрестив руки на груди, словно пытаясь создать барьер между собой и Айзеком, который слишком много знал и слишком близко подбирался к её тайнам. Её пятка наступила на осколок стекла, и он с неприятным скрежетом вдавился в каблук.
— Почему я должна доверять тебе, а? Ты же меня ненавидишь, с самого начала наших встреч ты только и делал, что подчеркивал, насколько я тебе мешаю, насколько моя "нелогичность" раздражает твой идеальный, механический мир. Зачем тебе моя правда? Чтобы потом использовать её против меня, как ещё один рычаг давления?
Айзек вздохнул, его плечи слегка опустились, и он на мгновение отвёл взгляд, будто подбирая слова, которые не были частью его привычного арсенала технических терминов и сарказма. Он положил тряпку на стол и аккуратно её разгладил, давая себе время. Когда он снова посмотрел на Лукрецию, в его глазах мелькнуло усталое понимание, смешанное с чем-то, что он сам, пожалуй, не смог бы точно назвать.
— Ненавижу? Нет, это не так, — он сделал паузу. Слова давались ему с трудом, как будто он пытался перевести сложную формулу на человеческий язык. Он провел рукой по взъерошенным волосам, отчего они встали ещё более хаотично. — Я, конечно, слегка удивлён тем, что ты из себя представляешь, но это никак не ненависть. Ты чем-то напоминаешь мне мою сестру, — он замолчал, а его взгляд на миг потерялся где-то за ее спиной, в воспоминаниях о Франсуазе. — И раз уж ты недавно меня чуть не убила, то я должен знать как сделать так, чтобы этого больше не повторилось.
Внутри неё что-то дрогнуло, что-то тёплое и опасное, чего она всегда старалась избегать. "Открыться ему — значит стать уязвимой, как с матерью, которая видела во мне только чудовище и пыталась меня "починить", сломав при этом ещё больше", — подумала она, и эта мысль кольнула её, как игла. Лукреция провела языком по потрескавшимся губам, чувствуя на них соленый привкус крови от недавнего прикусывания. "Но в его глазах нет отвращения, нет той холодной оценки, как у матери. Там... что-то иное, больше похоже на понимание. Может, на этот раз это не ловушка?"
Она глубоко вздохнула, разжимая руки, и наконец решилась.
— Матушка сильно постаралась, чтобы изменить время моего рождения в документах. Никто не должен был знать. Мортиша родилась в 23:30, а я в 00:00. Ровно в полночь, под самой яркой Кровавой Луной за последние полвека, — она произнесла это как заученную легенду, но в конце голос предательски задрожал, выдавая волнение.
— И за все шестнадцать лет никто не узнал о твоей особенности?
— Мы были осторожны... до недавних пор, — она бросила на него резкий взгляд. — Зелье, которое даёт мне Мортиша, подавляет эту силу, но и оно не идеально. От него есть некие побочные эффекты, — она мотнула головой, отбрасывая пепельную прядь со лба. — Хотя в этом всём нет смысла. Всё равно такие, как я, не доживают даже до двадцати пяти. Со временем мои способности меня и уничтожат, если я не научусь с ними справляться. А как видишь, — её жест, указывающий на следы на пульте, был красноречивее любых слов, — у меня это пока плохо получается.
Лицо Айзека изменилось. Прежняя надменность исчезла, уступив место легкой задумчивости.
— А что, если ты перестанешь принимать зелье? — его взгляд стал расфокусированным, будто он смотрел сквозь нее, мысленно сопоставляя новые данные с уже известными. Он медленно прошелся к рабочему столу, оперся руками о столешницу и наклонился вперед.
— Тогда с большой вероятностью будет повторение того, что случилось здесь. В более крупном масштабе. И прости... за это, — она медленно обвела рукой вокруг комнаты, и её палец, словно стрелка компаса, в конце концов остановился и указал прямо на его грудь, в ту самую точку, где под тканью рубашки скрывалось механическое сердце. — Я была не в себе.
Айзек просто кивнул, словно подтвердил техническую ошибку, и присел на высокий стул возле письменного стола, скрестив руки на груди.
— Телекинез, электрокинез... что ещё умеешь? — в его голосе снова прозвучал отголосок старой насмешки, но на этот раз Лукреция не услышала в ней ни капли унизительного сарказма. Его вопрос был чисто академическим интересом. — Достанешь кролика из шляпы?
Лукреция медленно перевела на него свой взгляд и сосредоточилась. Она не стала тратить остатки энергии на физические проявления. Вместо этого она сконцентрировалась на нём, как на единичном объекте в пространстве.
Айзек почувствовал это мгновенно.
Сначала это было едва уловимое давление в самой глубине черепа, словно невидимая рука сжала его мозг. Не больно, но навязчиво, как начало мигрени. Затем кровь в висках начала пульсировать с такой силой, что ему почудился её шум, а на лбу и ладонях выступила липкая испарина. Он судорожно вцепился в края стола, его пальцы побелели от напряжения, а глаза округлились, отражая смесь изумления и первобытного страха. Ему стало трудно дышать, грудь сжало, как будто атмосферное давление вокруг него выросло в десятки раз, вдавливая его в краешек стола. Воздух стал густым, как сироп, и каждый вдох требовал усилия. Он ощущал, как границы его физического тела начинают расплываться под напором её воли. И самое ужасное — где-то в глубине ему это даже понравилось.
Внезапно Лукреция прекратила. Напряжение в воздухе растворилось, оставив за собой лишь тишину и гул в его ушах. Айзек тяжело дышал, а его рубашка прилипла к спине. Он провел рукой по лицу, смахивая капли пота.
— Это невероятно... — прошептал он, его голос был полон неприкрытого восхищения. — Управление молекулярной структурой объектов, психокинез и ясновидение в придачу. Это... потрясающе.
— Но кроликов из шляпы я, к сожалению, вытягивать не умею, — её губы впервые за этот вечер тронула едва заметная тень улыбки.
И тогда Айзек рассмеялся. Это был не его привычный едкий смешок, это было ощутимое, вырвавшееся наружу облегчение, сметающее остатки напряжения. Он откинул голову, прикрыв глаза на мгновение, словно пытаясь вместить в себя весь этот невероятный момент, и его скулы напряглись от непривычной полноты эмоции. Искренняя улыбка обнажила безупречную линию его зубов и прочертила глубокие складки у уголков рта, который ещё мгновение назад был сжат в тонкую нить. Это преобразило его лицо, смыв с него следы усталости и высокомерия, открыв того юношу, который когда-то с восторгом собирал свои первые механизмы. Всё напряжение, державшее его тело стальной пружиной, спало, оставив на его лице лишь чистую, почти мальчишескую радость открытия и глубокое изумление перед необъяснимым феноменом, которым она была.
— Я всё равно тебя теперь немного побаиваюсь, — с улыбкой признался он, убирая дневник в карман. — И, честно говоря, было бы глупо тебя не бояться.
— Не ты один, — горько усмехнулась Лукреция. — Мать с самого начала видела во мне чудовище. После выпуска из академии меня ждёт либо пожизненное заточение в подземелье фамильного особняка, либо палата в какой-нибудь частной лечебнице для "сложных случаев", где я стану объектом исследований для кучки восторженных нормисов. Других дорог для меня не предусмотрено.
Лукреция подошла и вальяжно опустилась в свободное кожаное кресло в дальнем углу лаборатории, намеренно оставляя между ними пространство. Она закинула ногу на ногу, демонстрируя показное равнодушие.
— Отец тоже считал меня сломанным механизмом, — Айзек оторвал взгляд от неё, уставившись в укрытый царапинами пол. Он говорил медленно, словно вытаскивая слова из глубин памяти, куда их давно упрятал. — Особенно после того, как одно из моих ранних изобретений вышло из-под контроля, и пожар забрал маму.
— Сочувствую, я не знала, — прошептала она. — Похоже, у нас у обоих остались не самые приятные воспоминания о детстве.
— А потом первое превращение Франсуазы забрало и отца... — Айзек провел рукой по лицу, стирая с него призрачные образы прошлого. — Но это уже в прошлом, сейчас есть проблемы поважнее. Нужно спасти сестру, я не могу смотреть, как она мучается.
— С аппаратом всё в порядке? — Лукреция перевела тему, жестом указав на почерневшие панели.
— Да, перепад напряжения никак не повлиял на основную схему. Я изучил тему артефактов, о которых ты мне говорила тогда, и думаю, что это может сработать, — Айзек поднял взгляд, и в нём снова загорелся огонь инженера. Он оживился, и его слова полились быстрее. — Но я ума не приложу, как моё изобретение может помочь тебе. Оно создавалось для изоляции внешней сущности, а не для внутренней коррекции.
Лукреция хотела возразить, но Айзек её перебил, не давая вставить ни слова. Он резко поднял руку, требуя тишины.
— Я вижу, что ты это делаешь не из жалости к моей сестре. У тебя изначально были собственные мотивы. Ты с первого взгляда на мою машину увидела в ней инструмент для собственного освобождения, не обманывай меня.
— О моих мотивах мы поговорим позже, — Лукреция выпрямилась в кресле, её поза стала более властной. — Если мои вспышки гнева пока что могут максимум обесточить здание, то превращение Франсуазы в Хайда каждый раз забирает человеческую жизнь. Её душа не выдержит еще одного трупа, ты ведь это прекрасно знаешь.
Лукреция подняла голову и ещё раз обвела взглядом купол лаборатории, остановив свое внимание на конусообразной громадине, висевшей на нескольких железных прутах.
— Напомни, что это? — указала она пальцем.
— Резонатор, — Айзек проследил за её взглядом. — Он генерирует высокочастотное электромагнитное поле, способное влиять на саму структуру клеток, отделяя человеческую сущность от сущности изгоя. Но вся эта теория пока бессмысленна, потому что я не могу решить главную проблему: как сгенерировать достаточное количество энергии для запуска. Нужен колоссальный, управляемый разряд. Такой, чтобы не спалить всю схему в миллисекунду.
И тут Лукрецию осенило. Мысль ударила её с такой ясностью, что она физически ощутила её как вспышку перед глазами. Её собственное тело, этот проклятый сосуд, был не проблемой, а решением.
— Тебе не нужен Гомес, чтобы запустить машину, — она поднялась с кресла, сделав один решительный шаг к нему. — Это сделаю я.