Герметизация взрыва
Лукреция лежала с открытыми глазами, слушая, как Мортиша собирается на уроки — привычный шелест платья, звон склянок в сумке. Сегодня заканчивалась её неделя добровольного заточения. Сегодня нужно было выйти.
Тело сопротивлялось, словно налитое свинцом. Каждая клеточка кричала, что безопаснее остаться здесь, в знакомых стенах, где можно контролировать если не свои мысли, то хотя бы окружение. Она медленно поднялась с кровати, и первое, что она сделала — это коснулась браслета на запястье. Холодный металл, ровная вибрация. Защита работала, но сегодня ей предстояло проверить её не в безлюдном лесу в окрестностях Джерико, а там, где будет он.
За завтраком она отодвинула тарелку с омлетом, который принесла ей Мортиша, ограничившись глотком чёрного чая. Желудок сжимался в комок от одной мысли о столовой, о людях, о возможности встретить его взгляд.
— Ты готова? — голос сестры прозвучал негромко, но Лукреция вздрогнула, будто от выстрела.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и взяла свою сумку. Первые шаги по коридору дались с невероятным трудом. Каждый смех, доносящийся из-за угла, заставлял её внутренне сжиматься. Она шла, глядя прямо перед собой, но периферийным зрением отмечая каждую деталь, каждый силуэт, который мог оказаться им.
Подойдя к двери аудитории, где у них была лекция, она на мгновение замерла, положив ладонь на холодную деревянную панель. Здесь, за этой дверью, могла снова начаться её привычная жизнь или же случиться новый крах. Она глубоко вдохнула, ощущая, как браслет на запястье чуть усиливает вибрацию, словно реагируя на учащенный пульс.
Лукреция переступила порог, и взгляд, против её воли, тут же метнулся к той самой, дальней парте у стены.
На уроке магической ботаники у миссис Грейс как всегда царил душный, землистый аромат влажной почвы и странных растений. Лукреция, одетая в свою строгую, отутюженную школьную форму, села за парту, намеренно уставившись в окно, чтобы не видеть его.
— Запомните, класс, — тянула миссис Грейс, указывая указкой на огромный лист плотоядного растения, — хищное растение не нападает из-за злобы или ненависти. Оно нападает из-за потребности. Из-за голода. Это не зло, это — его природа.
Айзек не удостоил её даже взглядом, его голова была наклонена над страницами учебника, а каждое движение руки, записывающее лекцию, было резким и точным. Он вёл себя так, будто она невидима, словно Лукреция была незначительной, легко игнорируемой погрешностью в его периферийном зрении, которую не стоило даже брать во внимание.
После окончания урока, когда ученики начали расходиться, Лукреция, сжав кулаки, решительно подошла к нему.
— Айзек, — прошептала она, — всё готово для тестового использования аппарата? Когда я могу прийти в лабораторию?
Айзек резко захлопнул учебник, а его челюсть напряглась, как у зверя, готовящегося к атаке. Он, наконец, поднял на неё взгляд, и в его глазах не было ни тени былого интереса, ни проблеска того понимания, что было между ними раньше.
— Я больше не нуждаюсь в твоей помощи, — он показательно отвернулся от неё и принялся складывать учебники в портфель. — Машина доведена до необходимой степени совершенства. А твоё присутствие в лаборатории больше не является необходимым. Фактически, оно нежелательно.
Он отмахнулся от неё, как от надоедливой мухи, и быстрыми шагами ушёл прочь, растворившись в толпе учеников, оставив её стоять одну посреди класса.
Его слова ударили Лукрецию в солнечное сплетение, как целенаправленный телекинетический удар, от которого нельзя было ни увернуться, ни защититься. Её кипящая внутри, подавленная энергия не просто требовала выхода, она билась о стенки, угрожая разорвать её изнутри, словно критически перегретый мини-реактор.
Коридоры Невермора были наполнены привычным гулом голосов и стуком ботинок, но для Лукреции мир сузился до тоннеля, в конце которого была лишь одна цель: найти способ выпустить эту боль, этот гнев, это унижение, прежде чем они уничтожат её саму. Она обогнула толпу учеников, словно призрак, и направилась прямиком в музыкальную комнату миссис Аткинсон.
В центре зала стоял старый, массивный рояль. Лукреция опустилась на скамью, её слегка дрожащие пальцы легли на пожелтевшие от времени клавиши.
Она начала играть. Это была мрачная, сложная, разорванная партия, полная резких диссонансов и внезапных пауз, которые звучали громче любого крика. Музыка стала её личным, звуковым эквивалентом электрического разряда, который она выпускала не в людей, а в бездушный воздух. Её пальцы двигались с яростной силой, извлекая из инструмента тяжёлые аккорды. Она полностью погрузилась в процесс, её тело стало продолжением инструмента, отдавая ему всю свою невысказанную боль, унижение и гнев.
Внезапно в памяти вспыхнул образ: мать, стоящая над ней в детстве, её лицо — идеальная, холодная маска, не выдающая ни единой живой эмоции, словно высеченная из мрамора надгробная плита.
"Снова фальшь, Лукреция, — голос Эстер зазвучал в её голове. — Твоя партия небрежна, крива и эмоциональна, как и ты. Мелодия должна звучать безупречно. Без этих лишних, уродливых вибраций. Контроль. Всегда только контроль."
Это воспоминание, этот призрак прошлого, пробудил в ней свежий прилив ярости. Лукреция ударила по клавишам с такой силой, что дерево затрещало. Мелодия окончательно превратилась в звуковую грозу, в сжигающий всё на своём пути поток звука, полный криков и тихого разрушения.
Размеренные шаги Айзека несли его к башне Яго, к его крепости, но звуки, вырывающиеся из музыкальной комнаты, обладали силой, превосходящей гравитацию. Они притянули его, как невидимый, магнит притягивает стальную стружку. Он замер у двери, не в силах сделать ни шагу.
Он увидел её силуэт в полумраке: тёмную, хрупкую фигуру в школьной форме, склонившуюся над роялем. Это был не хаос, который он так презирал и боялся. Это было нечто иное — чистое, математически точное выражение боли.
"Она не просто играет, — пронеслось в его голове с ослепляющей ясностью. — Она не выпускает силу. Она ломает инструмент, чтобы не сломаться самой."
Его обычно ясный ум наполнился её образом: волосы, вырвавшиеся из строгой причёски и рассыпавшиеся по напряжённой спине, изящный изгиб шеи, в котором он вдруг увидел не уязвимость, а невероятную силу. Силу, которую она направляла не в разрушение мира, а в созидание этой ужасающей красоты. Он стоял, прикованный к мелодии, и его механическое сердце в груди сбилось с ритма, застучав неровно, по-человечески.
Спустя бесконечную минуту, Айзек, с силой отдёрнул себя, как от оголённого провода под напряжением, и тихо, почти крадучись, развернулся и ушёл прочь, к своей единственной гавани — лаборатории. Но он унёс с собой этот звук. И этот образ.
Встав из-за рояля, Лукреция почувствовала себя абсолютно опустошённой и странно обновлённой. Катарсис завершился. Её ум, только что переживший звуковую бурю, стал невыносимо ясным и холодным.
Хватит. Хватит изоляции. Хватит трусости. Хватит позволять ему, этому ходячему калькулятору, принимать решения за них обоих.
Она резко встала, схватила свой плащ и направилась прямиком к башне Яго.
На улице шёл не просто дождь. Это был яростный ливень, который бил по земле, как барабанная дробь приближающейся, решающей битвы. Холодные струи воды хлестали по крышам и витражным окнам, наполняя воздух запахом мокрого камня и промокшей земли.
Лукреция набросила на голову капюшон, но это была лишь символическая, жалкая защита. Холодная вода быстро пропитала тонкую ткань насквозь, и ледяные капли катились по её лбу и щекам, смешиваясь с внутренней решимостью, которую она несла с собой прямо в эпицентр этой бури.
Айзек сидел за столом, окружённый своей бумажной крепостью из формул и чертежей. Его руки нервно дрожали над разложенными листами. Он был абсолютно готов к её приходу, чувствовал его нутром, тем самым местом в центре груди, что начинало предательски вибрировать в её присутствии, но эта готовность была не боевой, а фатальной. Словно он ожидал этого болезненного и окончательного столкновения.
Лукреция резко распахнула дверь, впуская в стерильное помещение запах мокрой ткани и влажной земли.
— Ты больше не нуждаешься в моей помощи? Серьёзно, Найт? — она вихрем ворвалась в лабораторию и направилась к его столу.
— Я сказал: да, Фрамп! — он с силой отбросил ручку на стол. — Не понимаю, почему ты всё ещё здесь, после того, что я сказал! — Айзек сделал резкий шаг к ней навстречу, стремительно сокращая расстояние между ними.
— Потому что я не верю тебе! — выкрикнула она, не переставая смотреть на него. Она заметила, как нервно бегают его глаза, избегая зрительного контакта, и как ритмично вздымается его грудь под тонкой рубашкой. — Твои слова звучат как идеальная, выверенная конструкция, но твои действия — это чистый, неконтролируемый акт истерики. Ты просто боишься.
— Я боюсь? — левая рука сжалась в кулак так, что костяшки побелели, а правой он начал нервно перекладывать стопки записей из стороны в сторону на соседнем столе. — Я всего лишь восстанавливаю порядок! Порядок, который ты рушила своим присутствием. Твоё присутствие здесь изначально было иррациональной погрешностью, такой же, как и твои неконтролируемые эмоции. Ты всегда была здесь лишней переменной.
— Иррациональной? — она засмеялась, скрестив руки на груди. — Ты врёшь самому себе, Айзек! Если бы ты действительно не нуждался во мне, ты бы не оттолкнул меня с такой яростью! Ты бы просто... перестал обращать на меня внимание! Но ты взорвался! Как дешёвый китайский предохранитель!
— Ты сама сбежала в тот вечер, не смей винить во всём только меня! — он отшвырнул блокнот в сторону и приблизился к её лицу, оставляя буквально пару миллиметров. — Я отталкиваю хаос, который ты несешь, вот и всё! Не ищи в моих словах никакого скрытого подтекста, Фрамп.
— Потому что я испугалась, чёрт возьми! — её крик перекрыл шум ливня за окном. — Потому что всё, к чему я прикасаюсь — разрушается, и я не хочу навредить тебе, — руки начали предательски подрагивать.
— Это уже не так важно, Лукреция. Давай сделаем вид, что этих месяцев не существовало, и каждый продолжит жить своей жизнью, — он сделал пару шагов назад, увеличивая расстояние между ними.
— Нет! Ты просто боишься, что кто-то увидит твои слабые места. Ты боишься, что если ты позволишь мне или кому-либо другому приблизиться, то мы увидим, что твоя механическая безупречность — это такая же ложь, как и моё показное спокойствие! Ты не боишься меня, Айзек. Ты боишься себя!
Эти слова, вырвавшиеся из самой глубины её существа, ударили Айзека сильнее любого электрического разряда, сильнее любого физического удара. Его идеальный контроль, та стальная броня, что он годами выстраивал вокруг себя, рухнула в одно мгновение. Он оттолкнул стул с таким грохотом, что тот отлетел и ударился о стену, и, пробежав через площадку, он рванул к выходу, словно спасаясь от самого себя.
Айзек нёсся вниз по винтовой лестнице с четвёртого этажа башни Яго, его шаги бешено отдавались по поверхности металлических ступеней, сливаясь с рёвом ливня. А она, не раздумывая, бросилась следом, её сердце колотилось в такт этому безумному спуску, а внутри нарастала волна истерического отчаяния, грозящая захлестнуть её с головой. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули ручьём, смешиваясь с дождём, жгли глаза, и она уже не могла, да и не хотела их сдерживать.
Он выскочил из башни под открытое небо, и холодный поток воды мгновенно окатил его с ног до головы. Вода била по его лицу, стекала по тёмным, взъерошенным кудрям, заливая воротник рубашки, превращая её в тяжёлый, мокрый саван. Его тело дрожало не только от леденящего холода, но и от той ярости, что теперь бурлила в его венах.
— Вернись внутрь! — Лукреция выскочила за ним, её одежда тут же промокла до нитки. — Механизм промокнет, и сердцу, как и тебе, придёт конец!
Айзек резко обернулся, словно его дёрнули за невидимый провод. Его глаза горели в слабом, рассеянном свете, пробивавшемся сквозь ливень, как два тлеющих уголька, готовых вспыхнуть в последний, всепоглощающий пожар. Его челюсть была сжата до белизны, а механическое сердце в его груди предательски стучало, не в силах скрыть кипящую ярость.
— Мне плевать на этот сраный дождь! — его голос сорвался. — Мне плевать на это чёртово сердце и этот гребаный механизм! — он сделал шаг к ней, вода хлестала вокруг них, создавая завесу из брызг. — Я чувствую себя иначе с того самого момента, как ты чуть не уничтожила лабораторию! Я смотрю на вещи иначе, я думаю иначе, и я ненавижу это чувство! — его обычно бесстрастное лицо было искажено гримасой настоящих, живых эмоций, он сжал руки в кулаки, пытаясь сдержать внутренний шторм, который был сильнее любого урагана. — Меня раздражает то, как предательски этот аппарат в груди начинает бешено стучать, когда ты заходишь в лабораторию! Чёрт побери, ты приходишь ко мне даже во сне, Фрамп! Я не могу от тебя спрятаться даже ночью! — он сорвал голос, его плечи содрогнулись. — Я не испытывал подобного раньше, это не поддаётся логике, не поддаётся математическим расчетам, и меня это сводит с ума! Я не хочу этого чувствовать!
Слёзы Лукреции смешивались с ледяными струями дождя. Она чувствовала себя полностью разоблачённой. Её душа, её собственная боль была обнажена под этим очищающим ливнем, и его признание било в ту же самую, открытую рану.
— Тогда прогони меня! — она кричала сквозь ливень, слова застревали комом в горле. — Признайся, что быть бесчувственной, вычислительной машиной куда проще, чем сталкиваться лоб в лоб со своими эмоциями и проживать их!
Она резким движением сорвала с запястья подаренный им браслет. Металлический ободок впился в кожу, оставив тонкую, кровавую борозду. Её рука, освобождённая от сдерживающего контроля, слегка дрогнула, и в воздухе запахло озоном, обещая необратимую катастрофу.
— Забери свой гребаный браслет обратно и дай мне спокойно умереть через годик-другой, как и положено такому чудовищу, как я! — она изо всех сил швырнула металлическое украшение в его сторону.
— Лукреция, надень его назад, сейчас же, пожалуйста! — он тревожно осматривал её лицо и руки, проверяя, не начнётся ли сейчас тот самый, неконтролируемый выброс, которого он так боялся и который теперь пугал его не из-за разрушений, а из-за неё самой.
— Хватит играть со мной, Айзек! — её тело под промокшим плащом горело, готовое взорваться, но силы были на исходе. Её губы дрогнули, и Лукреция начала медленно, почти бессильно разворачиваться, готовая исчезнуть из его жизни, из этой бури, навсегда, унося с собой всю эту боль.
Но он не дал ей инерции, чтобы сделать этот шаг.
Айзек рывком, с силой, которую она не ожидала, сократил оставшееся между ними расстояние. Его рука обхватила её предплечье, и он резко развернул Лукрецию к себе.
Он притянул её, прижав к своей мокрой и холодной от дождя груди, и накрыл её губы своими в поцелуе, который не был ни нежным, ни вопрошающим. Это была словно герметизация взрыва. Губы столкнулись с силой, которая была сродни электрическому разряду, не оставляя пространства для сомнений. Лукреция почувствовала ледяной холод его кожи, перемешанный с солёным вкусом дождя и её слёз на губах, а её электрический заряд, до этого сдерживаемый и рвущийся наружу, вырвался пронзительным внутренним гулом, который заглушил шум ливня, шум окружающего мира, всего. Его рот был нетерпелив и отчаян, а она, отвечая ему с такой же дикой, животной силой, ощутила, как его пальцы впиваются в её волосы у затылка, не прося разрешения, а заявляя свои права. Это было столкновение двух мощных, разнозаряженных частиц, которое привело к сжигающему всё на свете, короткому замыканию.
Это был поцелуй, который обнулял все их споры, все обиды, все страхи, оставляя после себя только тишину, наполненную стуком двух сердец. Их губы, их дыхание, их души кричали друг другу о том, что не поддавалось логике, не имело формул, цепляясь друг за друга, словно за единственное убежище, за единственную правду в этом безумном мире.
Спустя бесконечный миг, когда поцелуй из яростного взрыва начал медленно превращаться в глубокий, выстраданный стук их сердец — одного живого, одного механического, но бьющихся в унисон, он начал отстраняться. Его дыхание было рваным и прерывистым, а глаза, всегда такие ясные и полные холодного расчета, теперь светились абсолютно искренней нежностью.
Айзек не отпускал её взгляда. Он изучал её лицо, словно карту неизведанной опасной территории: прилипшие к вискам и щекам волосы, кожу, блестящую от ливня и слёз, и её бездонные глаза, полные отчаяния, надежды и той же самой, зеркальной нежности. Он медленно поднял руку, и его пальцы коснулись ладонью её холодной щеки, словно проверяя, реальна ли она, не исчезнет ли. Он, с несвойственной ему бережностью, стёр грань между её горячими слезами и ледяными каплями дождя, запечатлевая в памяти каждую черту её лица.
— Пойдём внутрь, не хватало ещё, чтобы ты простудилась.
Лукреция, всё ещё неспособная вымолвить ни слова, кивнула. Она развернулась и, шатаясь от физического и эмоционального истощения, и пошла обратно к массивным дверям башни, чувствуя его взгляд на своей спине и то, как его присутствие теперь стало не угрозой, а опорой.
Они поднялись в лабораторию, оставляя на старом камне лестницы мокрые следы. Айзек мгновенно направился к двери, закрывая её на массивный засов. Он нашёл браслет в мокрой траве под окном, очистил его от грязи и крепко сжал в руке.
— Я починю его, — его взгляд был прикован к повреждённому механизму, но мысли явно витали где-то далеко. — Ты, должно быть, очень сильно разозлилась, чтобы так грубо его сорвать. Механизм не выдержал.
— Как и я, — прошептала Лукреция, поёживаясь от пронизывающего холода, который шёл не только от мокрой одежды, но и от осознания того, как близко она была к краю.
— Тебе нужно переодеться, — он окинул взглядом её дрожащую фигуру. — Ты насквозь мокрая.
Он порылся в старом шкафу в самом дальнем углу лаборатории, извлекая оттуда бесформенное серое платье, которое, судя по слою пыли, лежало здесь нетронутым десятилетиями.
— Это, конечно, не бархатные изыски, к которым ты, наверное, привыкла, — он протянул ей грубую ткань, — но оно сухое и достаточно тёплое, уж что есть.
Лукреция приняла одежду, и её почти онемевшие пальцы на мгновение коснулись его тёплой ладони. Этот случайный контакт обжёг её с почти той же силой, что и их недавний поцелуй.
— Отвернись, — попросила она.
Айзек почтительно кивнул и развернулся к столу, давая ей полное уединение.
Лукреция быстро сбросила с себя мокрую школьную форму. Её кожа, ещё пылающая от недавнего выброса ярости и шока от поцелуя, немедленно встретилась с сырым воздухом лаборатории, и она вся покрылась мурашками. Она нырнула в бесформенное серое сукно: платье было на несколько размеров больше, оно укутало её с головы до ног, как старый, но невероятно мягкий кокон, мгновенно даря желанное тепло. Ткань пахла пылью, временем и чем-то неуловимо металлическим, запахом самой башни. И по какой-то необъяснимой причине это пахло безопасностью. Она почувствовала себя защищённой, укрытой от чужих глаз, от сурового мира и от того хаоса в её крови, что всё ещё слегка бушевал.
Когда она снова повернулась, Айзек уже сидел за своим рабочим столом, при тусклом свете настольной лампы внимательно рассматривая сломанный браслет. Он тоже успел сменить промокшую верхнюю одежду, оставшись в простой тёмной рубашке, которая выгодным контрастом оттеняла бледность его кожи. Закатанные до локтей рукава обнажали крепкие предплечья, и теперь, при свете лампы, она видела, как под тонкой кожей, словно мощные электрические провода, чётко проступали крупные вены.
Лукреция беззвучно подошла к своему старому кожаному креслу, свернулась в нём калачиком и подтянула колени к самой груди, укутавшись в грубую ткань. Она молча наблюдала, как он тщательно разбирал сложный механизм браслета. Его пальцы двигались с выверенной концентрацией, каждое микродвижение было осмысленным и точным. Он был прекрасен в этой своей абсолютной сосредоточенности.
В лаборатории воцарилась напряжённая, но теперь по-новому интимная тишина. Её нарушали лишь тихий, металлический стук инструмента о дерево, ровное гудение какого-то спящего прибора и всё ещё настойчивый гул дождя за стеклянным куполом. Они оба избегали зрительного контакта, но их периферийное зрение все равно было приковано друг к другу.
— Ты должен был сказать раньше, — прошептала Лукреция, нарушая молчание.
Айзек не поднял головы, но его руки, державшие крошечную шестерёнку, замерли в воздухе.
— Что именно?
— Что я тебе не безразлична.
— Я сам долго отрицал это, — он медленно поднял глаза через стол, и их взгляды, наконец, встретились. — Ощущать подобное... для меня это в новинку.
В этот момент, когда напряжение их невысказанного признания достигло критической точки, их хрупкую идиллию резко разорвал звук. Тяжёлый грохот донёсся со стороны винтовой лестницы, будто кто-то, споткнулся, с силой ударившись о камень.
Лукреция и Айзек резко, как по команде, повернули головы в сторону двери, их глаза мгновенно встретились. Вся неловкость вмиг исчезла, смытая приливом острой тревоги. Айзек уже был у двери, пока Лукреция ещё только вскакивала с кресла. Он резко откинул массивный засов и распахнул дверь наружу.
Перед ними, изо всех сил цепляясь за перила, стояла Франсуаза.
Сердце Лукреции сжалось в ледяной комок от увиденного. На девушке была лишь лёгкая, почти невесомая ночная рубашка, промокшая насквозь и прилипшая к телу, абсолютно не предназначенная для этого холода и ливня. Её лицо было не просто бледным, оно было почти прозрачным, с синеватым оттенком вокруг тонких, побелевших губ. Но самое ужасное были её глаза. Они казались неестественно огромными в осунувшемся лице, зрачки были расширены, словно в них догорали последние угольки жизни.
— Айзек... — Франсуаза сделала отчаянную попытку шагнуть вперёд, но её ноги, словно ватные, отказали, и она пошатнулась, едва удержавшись от падения, вцепившись в холодные перила пальцами.
Её рука, поднесённая к губам, судорожно дёрнулась, как в припадке, и из ее горла раздался сухой, разрывающийся кашель. Звук был острым, как осколки разбитого стекла, и Лукреции почудилось, что это не просто выдох, а внутренний треск, рвущий её лёгкие на части.
Франсуаза опустила руку, безвольно повисшую вдоль тела.
И тогда, в свете настольной лампы стало видно нечто, от чего кровь стыла в жилах. На её ладони, на фоне мертвенной, синевато-белой кожи, ярким акцентом покоилось алое влажное пятно. Оно медленно растекалось по линиям её руки, безмолвно свидетельствуя о неминуемой катастрофе.