Хэллоуин
Подготовка к ежегодному балу в честь Хеллоуина кипела в Неверморе, как гигантский котёл с колдовским зельем. Мортиша, как один из главных организаторов, буквально растворилась в водовороте обязанностей: она редко появлялась в комнате, а последнюю неделю её голова была занята лишь декорациями, музыкой, танцевальными номерами и железным контролем над подчинёнными учениками.
Утро 31 октября пришло с туманным светом, просачивающимся через витражные окна общежития. Лукреция спала до обеда, её тело требовало компенсации за недели ночной работы в лаборатории.
В комнате уже витал терпкий аромат свежесрезанных чёрных роз, смешанный с химической сладостью упаковочной бумаги. Мортиша, уже практически полностью облачённая в свой вечерний наряд, возилась с букетом.
— С Днём Рождения, моя мрачная звёздочка! — голос Гомеса прозвучал из-за двери.
Вскоре он вошёл с огромным, даже немного абсурдным подарком: это был небольшой гроб из чёрного дерева, обитый красным шёлком. Внутри лежала старинная, идеально заточенная шпага.
— Гомес, ты так внимателен, — протянула Мортиша, расплываясь в улыбке.
Лукреция, окончательно проснувшись от шума, застонала и высунула голову из-под одеяла.
— С Днём Рождения, Тиш, — прохрипела она, сонно моргая.
Мортиша подошла к кровати. Её хорошее настроение искрилось, словно праздничный фейерверк.
— Спасибо, Лу. Твоё бормотание — лучший подарок.
— Что подарил Гомес? — Лукреция медленно села, потирая затекшую шею.
— Как всегда, что-то очаровательно смертельное. Идеальная шпага. Я думаю, стоит устроить сегодня ночью дуэль, чтобы проверить её баланс.
Помимо блестящей шпаги от Гомеса, на комоде стояла одна общая коробка из матового чёрного картона, перевязанная тусклой серебристой лентой.
— От неё, — сказала Мортиша без всякого энтузиазма, кивая на коробку.
— Наконец-то она вспомнила о нашем существовании, — протянула Лукреция, неохотно подходя к комоду.
Они вместе сорвали ленту: внутри, на тёмной ткани, лежали два свёртка.
Мортиша развернула свой — это была тончайшая, словно паутина, кружевная шаль угольно-чёрного цвета.
— Абсолютно бесполезно, — Мортиша скривила губы. — Она считает, что мне нужно укутываться от мира. Или что я слишком нежная для нашей семьи.
Лукреция развернула свой свёрток. Там лежало небольшое, идеально отполированное зеркало, вырезанное из цельного куска обсидиана. Отражение в нём было искажённым и мрачным. Обсидиан, камень правды и магии, в этом случае, отражал не красоту, а предостережение.
Она подняла крошечную, приложенную к подарку карточку, написанную безупречным почерком матушки.
"Напоминаю о необходимости соблюдать баланс и контроль. Пусть отражение напоминает тебе о ценности безупречности и о том, как легко разрушить совершенство."
— Превосходно, — горько усмехнулась Лукреция, ставя зеркало обратно, словно оно обожгло ей пальцы. — Вместо материнской любви — очередное напоминание о моей непригодности. Прямо в день рождения.
— Не расстраивайся, дорогая, — Мортиша, хотя и сама уже была не в настроении, обняла сестру. — Давай примем это как должное и забудем. У нас есть кое-что получше, чем её напоминания: например, сегодняшний бал.
— Ты же знаешь, что я не люблю шумные скопления людей. Весь этот напускной пафос и показные костюмы... Я лучше проведу ночь в тихой, интеллектуальной компании учебника по алхимии, — пробормотала Лу, уткнувшись лбом в плечо сестры.
— Ты идёшь, и это не обсуждается. Сделай мне подарок на семнадцатилетие.
Лукреция фыркнула:
— Вообще-то у меня тоже день рождения.
— Твой завтра, мой сегодня. Поэтому будь добра, надевай это, — Мортиша указала на дверцу шкафа, где висело платье, — а через полчаса мы с Лариссой придём, нужно будет нанести грим.
Лукреция медленно пошла к шкафу. Платье было шедевром готической элегантности: длинное, бархатное, цвета насыщенной черноты с тёмно-бордовыми деталями, похожими на засохшую кровь. Оно было с высоким горлом спереди, которое драматично переходило в глубокий вырез на обнажённой спине.
Натягивая его, Лу погрузилась в тягучую рефлексию.
Завтра ей семнадцать. Семнадцать лет существования и балансирования на краю пропасти. Это была роковая черта, не возраст совершеннолетия, а крайний срок, после которого её сила должна была либо стабилизироваться, либо поглотить её.
Близняшки, рождённые в одну ночь, но разделённые магическими минутами и непреодолимой пропастью натур. "Мортиша — открытая страсть, вихрь эмоций. Она танцует с миром. А я...", — Лукреция провела пальцами по голой, прохладной коже спины. — "А я — статическое электричество, сжигающее всё на своём пути. Мортиша — огонь, согревающий Гомеса. А я — молния, готовая испепелить всё на своём пути".
Её раздумья прервал мягкий стук каблуков, и ворвавшиеся в комнату Мортиша и их одноклассница Ларисса Уимс.
Ларисса, высокая девушка, с ослепительными пшеничными волосами и широчайшей, безупречной улыбкой, была воплощением солнечного обаяния. Она казалась идеальной, но под этой маской скрывался едва уловимый, но постоянный дискомфорт, особенно когда дело касалось успеха и популярности Мортиши. Это была зависть, тщательно замаскированная под дружелюбие, и этот тонкий яд Лукреция ощущала, как лёгкое покалывание на коже каждый раз, когда видела Лариссу рядом с сестрой.
Лукрецию принялись прихорашивать. Ларисса взяла на себя причёску, а Мортиша — грим, вооружившись кистями и красками, как настоящий художник.
Спустя пару часов, когда образ был закончен, Лукреция подошла к зеркалу и была ошарашена.
На её белоснежном лице Мортиши тончайшими линиями нарисовала узоры мёртвой красоты: глазницы, полные тьмы, и украшенные витиеватыми, серебряными вензелями, словно паутиной. Губы были подчёркнуты иссиня-чёрным, а на скулах расцвели причудливые цветочные мотивы, будто её кости были сделаны из хрупкого камня, проступающего сквозь кожу.
Лариса уложила её волосы в мягкие локоны, а на голову вплела корону из тёмных, почти чёрных роз с бархатными лепестками.
Лукреция медленно повернулась. Мортиша стояла рядом: её образ был зеркальным, но с одним ярким акцентом: в её волосах горели живые розы цвета свежей крови, идеально подчёркивающие её пылкую натуру.
— Вы обе просто... произведения искусства, — протянула Ларисса, не скрывая восхищения. — Лукреция, непривычно видеть тебя в таком образе.
Они и не заметили, как прошло несколько часов, и нарастающий гул готовящегося праздника начал доноситься снизу. Пора было идти.
Зал, где проходил праздник, был преобразован в готический собор из теней и света. Это было не типичное хеллоуинское веселье с пластиковыми тыквами. Стены были увешаны тяжёлыми, тёмными тканями, а вместо яркого электрического света горели высокие восковые свечи, установленные на причудливых кованых подсвечниках, а их колеблющиеся язычки пламени отбрасывали на стены гигантские танцующие тени.
Мортиша вошла в зал первой, и воздух, казалось, сгустился от всеобщего восхищения. Гомес, одетый в идеально сидящий чёрный фрак, не отрывал от неё взгляда, усыпая поцелуями её бледную ладонь. Их пара была визуальным воплощением бурной, отчаянной и такой идеальной любви, какой она может быть только в готическом романе.
Вскоре в зал вошла Лукреция. И вмиг, гул голосов стих, сменившись взрывом шёпотов. Все обратили внимание на её отстранённую, почти потустороннюю красоту. Пытаясь совладать с внутренним дискомфортом и с ощущением, что на неё смотрят как на экспонат, Лу направилась в сторону одной из массивных колонн, будто желая поскорее спрятаться в её тени от нежеланных взглядов.
— Твоя сестра на славу постаралась, — раздался уже такой до боли знакомый голос у её плеча.
Лукреция резко обернулась. Его костюм был идеально подобран под его натуру: тёмно-серый, почти чёрный наряд арлекина, расшитый алыми и серебряными ромбами, которые поблёскивали в свете свечей, как капли крови и слёзы. Его лицо было чистым от масок или обильного грима, лишь по левой скуле шла тонкая линия, похожая на свежий, аккуратный шрам.
— Не думала, что адепты высшей математики и паяльника снисходят до таких суетных празднеств, — ответила Лукреция, не отрывая от него взгляда.
— Я не мог пропустить твой день рождения, — Айзек слегка наклонил голову. — Ну и Гомес пообещал, что поджарит меня током во сне, если я не явлюсь.
— И ты, гений, поверил? — Лукреция слегка фыркнула, но уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Твоя вера в чужие угрозы меня поражает.
— А твоя уверенность в моей тотальной социофобии тоже слегка преувеличена, знаешь ли. Кстати, выглядишь ты так, будто только что восстала из саркофага в древнем мавзолее. И я говорю это как высший комплимент.
— А ты, арлекин, выглядишь так, будто пару минут назад был на побегушках у какой-то мерзкой старой королевы, — парировала она с доброй язвительностью.
В этот момент директор со сцены привлёк внимание учеников.
— Дорогие изгои! Настало время зажигать свечи!
Он вызвал на сцену высокого парня, кажется, его звали Калеб, обладающего даром пирокинеза. Тот, легким взмахом пальцев, поджёг крошечные фитили, и в один миг тысячи свечей, парящих под самым потолком зала в причудливых люстрах-паутинах, вспыхнули мерцающим огнём. Зал наполнился золотистым светом, который делал тени на стенах глубокими и невероятно театральными. Сотни огоньков колыхались над головами, создавая поистине завораживающую и потустороннюю атмосферу.
Ровно в полночь, когда первый удар часов прокатился по залу, Айзек повернулся к Лукреции.
— С Днём Рождения, Лу, — его голос был едва слышен на фоне музыки, но для неё он прозвучал громче любого оркестра.
Он протянул ей небольшую, но на удивление тяжёлую коробочку из тёмного дерева. Внутри лежал тонкий серебряный браслет, по центру которого был инкрустирован крошечный рубин, словно живое, пойманное в ловушку сердце.
— Что это? — её глаза расширились от неподдельного удивления.
— Это замена той настойке, что медленно травит тебя изнутри, — объяснил Айзек. — Он воздействует непосредственно на периферические нервные окончания, создавая импульсы, без вмешательства в метаболизм. Кристалл рубина стабилизирует поток. Он должен быть сильнее, чем зелье Мортиши, и действует постоянно. Главное — не снимай его.
— Когда ты успел? — прошептала Лу, её пальцы с трепетом коснулись холодного металла.
— Мне последние несколько ночей сильно не спалось, — мягко улыбнулся он.
Айзек аккуратно застегнул браслет на её запястье, и Лу тут же почувствовала успокаивающую вибрацию, словно лёгкий ветерок обволок её изнутри, смывая привычное напряжение.
Она подняла взгляд, и на её губах расцвела улыбка. Это был редкий проблеск света в её тёмных глазах, который заставил холод в её душе на мгновение отступить. Айзек почувствовал, как нечто ледяное глубоко внутри него, рядом с тикающим механизмом, с треском поддалось, уступив место непривычному теплу.
— Теперь, когда ты получила свой подарок, — он слегка наклонился, — позволь пригласить тебя на танец.
Лукреция кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и они плавно вошли в толпу танцующих. Айзек вёл её размеренно, как отлаженный механизм, каждый его шаг был просчитан и уверен. Лукреция же, напротив, была текучей тенью в его руках, её движения были интуитивными, но идеально следующими за его ритмом.
Его рука, покоившаяся на изгибе её голой спины, излучала тепло, которое притягивало её, как плюс к минусу, создавая между ними невидимое силовое поле. Между ними не было страстной близости Гомеса и Мортиши, но была куда более опасная, хрупкая и глубокая связь — резонанс двух одиноких и сложных вселенных.
Каждый шаг, каждый поворот, каждый вздох казался частью идеально просчитанного плана. Она чувствовала напряжение его мышц под тканью костюма и слышала участившийся ритм его механического сердца, который отдавался в её собственную грудь.
Музыка лилась сквозь зал, словно густой туман. Тысячи парящих свечей превращали пространство в гигантский калейдоскоп из танцующих теней и золотого света. И в самом центре этого буйства красок и движения были они — две одинокие фигуры, нашедшие неожиданный покой друг в друге.
— Надо же, — произнесла она, глядя куда-то мимо его плеча, — оказывается, ты и вальсировать умеешь.
— Считай это демонстрацией многозадачности, — парировал он, мягко направляя её в повороте, чтобы избежать столкновения с парой разгоряченных студентов. — А ты, кстати, как? Ничего не беспокоит?
— Ты про браслет или про тот факт, что я танцую с тобой, а не прячусь в библиотеке?
— Начнём с браслета, — пальцы на её спине непроизвольно сжались, будто проверяя, реальна ли она. — Остальное... я внесу в протокол как "аномальную, но многообещающую переменную".
Она расслабилась и позволила голове чуть склониться, полностью отдавшись танцу.
— С браслетом всё в порядке. Даже... слишком. Как будто я сняла скафандр, в котором провела всю жизнь.
— Интересно, — его голос понизился, — а без скафандра ты... неожиданно грациозна.
По щекам Лукреции вдруг разлился жар. Она попыталась парировать, как делала это всегда, но слова вышли сбивчивыми.
— Осторожно, Найт, это звучит почти как комплимент. Ты точно в порядке? Может, тебя подменили?
— Со мной всё в порядке, — уголок его рта предательски дернулся. — А насчёт комплимента... еще не решил. Дай время на анализ.
Они замолкли. Слова стали ненужными. Его рука на её спине говорила о большем, чем любые признания, а её расслабленная поза в его объятиях была красноречивее тысяч слов. Они танцевали, а вокруг них кружился весь мир — шумный, яркий, но теперь уже не пугающий, а просто ставший фоном для их молчаливого диалога. Воздух между ними гудел от невысказанного, от сбивающего с толку тепла и хрупкого, нового понимания. И в этом вращении, под пеленой музыки, они были абсолютно одни — гений и его необузданная стихия, нашедшие на мгновение идеальный баланс.
Они сделали ещё один медленный круг под сводами зала, и в какой-то миг их взгляды встретились. Он медленно наклонился ближе, его дыхание снова коснулось её кожи, смешиваясь с ароматом её духов и его собственным, уникальным запахом. Лукреция почувствовала, как внутренний жар, не имеющий ничего общего с её даром, поднимается к горлу, сжимая его. Её браслет вибрировал, сдерживая физическую силу, но он был бессилен против этого внезапного прилива чувств, против магнитного притяжения, которое сводило их вместе.
И в этот последний, критический момент, когда их губы были разделены считанными миллиметрами, в её сознании, как удар тока, вспыхнуло воспоминание: её неконтролируемая сила, вырывающаяся наружу, ослепительная молния, прожигающая его защиту, боль и шок в его глазах, когда её электрический разряд атаковал его механическое сердце.
Я его раню.
Я его уничтожу.
Страх перед разрушением, перед болью, которую она могла причинить, оказался сильнее любого желания. Она резко отпрянула, её сердце заколотилось о рёбра, как пойманная, обезумевшая от страха птица, бьющаяся о прутья клетки.
— Прости. Мне нужно... мне нужно уйти! — она вырвалась из его рук и бросилась прочь, оставив ошеломленного Айзека в центре танцпола, с рукой, застывшей в воздухе, с выражением полного недоумения и зарождающейся боли на всегда таком уверенном лице.
Лукреция бежала, не разбирая дороги, отталкиваясь от стен. Розы в волосах внезапно показались ей не короной, а тяжёлой терновой ветвью. Она вылетела в пустой, освещённый лишь редкими факелами коридор, её лёгкие горели, требуя воздуха, словно она только что вынырнула из ледяной, безвоздушной пустоты. Слёзы жгли ей глаза, отчего идеальный грим, созданный Мортишей, начал расплываться, превращаясь в грязные, мокрые дорожки, стекающие по её бледным щекам.
Она прислонилась спиной к каменной стене, чувствуя, как её колени подкашиваются. Трусиха. Глупая, чёртова трусиха. Её обуревала гремучая смесь жгучего стыда, дикого, первобытного желания, которое она едва успела осознать, и всепоглощающего животного страха — страха перед близостью, которая в её случае могла в любой миг обернуться катастрофой, уничтожающей всё на своём пути.
Внезапно её мир сжался до точки. Чудовищная, невидимая сила толчком вдавила её в стену. Лопатки и позвоночник больно упёрлись в неровный камень. Она не могла пошевелиться — её руки были прижаты к бокам, а грудную клетку сжали невидимые тиски, выжимая воздух болезненным выдохом.
— Прекрасно выглядишь, дорогуша, — раздался знакомый до тошноты голос. В нём сквозила сладковатая, пьяная уверенность.
Из тени соседней арки вышел Дамиан. Его идеальная внешность теперь казалась уродливой маской: волосы были слегка растрёпаны, а в глазах горел лихорадочный блеск.
— Чего тебе нужно? Отпусти меня! — прохрипела Лукреция, пытаясь дёрнуться. Невидимые тиски лишь сильнее впились в неё, заставив её вскрикнуть от боли и бессилия.
— Знаешь, меня очень расстроила та картина, что я увидел, — Дамиан медленно приблизился, его дыхание пахло дорогим, но неприятным алкоголем. Он протянул руку и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Она дёрнула головой, но не смогла увернуться. — Ты с этим ботаником на танцполе. Такая милая, трогательная парочка. Я аж прослезился.
— Мы не пара! Отпусти! — её голос сорвался на визгливый шёпот.
— Я вижу, как ты на него смотришь, — он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Ты никогда так не смотрела на меня.
Внезапно Дамиана, словно марионетку, отшвырнуло от неё. Он врезался в противоположную стену с грохотом, от которого с полок посыпалась пыль, а две висевшие рядом картины в тяжёлых рамах рухнули на пол, разбиваясь вдребезги. Лукреция, освобождённая от хватки, пошатнулась и едва удержалась на ногах, в панике глотая воздух.
Но Айзек не остановился. Ярость, которую он всегда держал под контролем, вырвалась наружу. Его лицо было искажено чем-то первобытным. Он не сводил с Дамиана глаз.
Дамиан, припечатанный к стене новой, ещё более мощной волной телекинеза, начал задыхаться. Его пальцы судорожно царапали камень, пытаясь найти опору, хотя Айзек его даже не касался. Но, что было самым жутким, несмотря на удушье и боль, так это то, что в глазах Вэлмонта не было страха. Там было безумие, одержимость и злорадное торжество. Его губы растянулись в жуткой, улыбке, а из перехваченного горла вырывался хриплый, булькающий смешок. Он наслаждался. Наслаждался тем, что вывел холодную машину из себя, что заставил её чувствовать.
— Айзек, хватит! — крикнула Лукреция, но её голос потонул в грохоте падающей лепнины.
В коридор, привлечённые громкими звуками, выбежала Мортиша, за ней — Гомес, а затем учителя и толпа учеников, высыпавшихся из бального зала.
— Найт! Фрамп! Немедленно к директору! Сейчас же!
***
Директор Вейл сидел за массивным дубовым столом, с разочарованным лицом.
— Мистер Найт, мисс Фрамп! Вы устроили настоящий погром на балу, который, между прочим, почти месяц организовывала твоя сестра, — он перевёл осуждающий взгляд на Лукрецию. — Я жду объяснений. И они должны быть очень, очень убедительными.
— Я вступился за Лукрецию, сэр. Вэлмонт напал на неё.
— Напал? — директор Вейл прищурился, его пальцы сомкнулись на столешнице. — Вы действительно ожидаете, что я поверю, что Дамиан Вэлмонт, прилежный, воспитанный ученик, ни разу не замешанный в подобных историях, начал это? — его взгляд переместился на Айзека. — В отличие от вас, мистер Найт. Ваша репутация говорит сама за себя.
— Вы сомневаетесь в моих словах, директор? — Айзек вскинул подбородок. — Или вам удобнее верить богатому наследнику, чей папаша ежегодно спонсирует школу, а не фактам?
— Ваше наглое и невоспитанное поведение, Найт, лишь подтверждает, что вы не в состоянии контролировать свои эмоции и свою силу! — директор Вейл повысил голос, ударив кулаком по столу. — А вы, мисс Фрамп, с завидной регулярностью оказываетесь в эпицентре конфликтов. Я начинаю думать, что проблема не в окружающих, а в вас.
— Айзек заступился за меня, — Лукреция шагнула вперёд, её голос дрожал от возмущения, — вы не можете наказывать его за это!
— Ваша добровольная жертва чести вам не делает, — Вейл поднял руку, пресекая её. — Вы оба отстраняетесь от занятий на одну неделю. Я надеюсь, эта мера остудит ваши горячие головы. Вы свободны.
Лукреция и Айзек вышли из кабинета директора в гробовой тишине.
Айзек остановился у самой двери, не глядя на неё. Его лицо снова стало холодной и непроницаемой маской. Все эмоции, все проблески чего-то настоящего, что она видела в его глазах всего полчаса назад, были бесследно стёрты.
— Надеюсь, твой побег того стоил. В следующий раз, когда за тобой погонится твой поклонник, разбирайся сама.
Он резко развернулся и, не дожидаясь ответа, ушёл прочь. Его пёстрый арлекинский костюм быстро растворился в тенях пустого коридора.
Лукреция осталась стоять одна, сжимая в кулаке металлический браслет на запястье, который вдруг показался ей не защитой, а холодными кандалами. Её грудь сжимала ноющая боль, смешанная с обидой и горьким осознанием. Он спас её, чтобы тут же оттолкнуть. Он вскрыл её слабость, её самый главный страх, и, подтвердив его, безжалостно отступил, оставив её наедине с самой собой, с этой разрушительной силой внутри и с холодом, который был теперь гораздо страшнее, чем прежде.