Две стороны медали
Воскресенье в Неверморе было похоже на затишье после бури. Тишина в коридорах была непривычной, а в комнате близняшек царил покой, нарушаемый лишь шелестом страниц. Лукреция, укутавшись в одеяло с вышитой серебром паутиной, погрузилась в изучение сложной схемы из книги по магической механике. Свет настольной лампы отбрасывал длинные тени, а в камине с тихим треском догорали последние поленья. Это был её идеальный выходной.
Идиллия была растоптана с появлением Мортиши и Гомеса.
Дверь распахнулась без стука, впустив вихрь несанкционированной энергии. Лукреция, не отрываясь от книги, лишь глубже зарылась в подушки, надеясь, что они решат, будто она спит, или, в крайнем случае, умерла, и оставят её в покое.
— Лу, дорогая, ты буквально обрастаешь паутиной, — голос сестры прозвучал прямо над её ухом. Лукреция почувствовала, как край одеяла приподнялся, и её ногу обдало лёгким холодом. Она поморщилась, притворяясь, что не слышит. — Твоя бледность начинает соперничать с мраморными надгробиями на нашем фамильном кладбище. Книги подождут. Тебе нужна встряска.
Лукреция с театральным страданием, опустила книгу, прижимая её к груди, как щит.
— Встряска мне нужна, как вампиру — солнечные ванны в полдень, — произнесла она хриплым от долгого молчания голосом. — То есть, абсолютно не нужна и даже вредна. Я идеально неподвижна. Это мое естественное состояние.
— О, но что может быть лучше встряски, чем изящное искусство фехтования? — воскликнул Гомес, появляясь из-за спины Мортиши с двумя тренировочными рапирами в руках. Он размахивал ими так энергично, что одна из них чуть не снесла со стола стопку книг. — Треск стали, летящие искры, накал страстей! Это очищает душу и укрепляет дух!
Лукреция уставилась на него с немым укором, отводя взгляд от опасной траектории рапиры.
— Мой дух не желает укрепляться, — проворчала она, отворачиваясь к стене и натягивая одеяло на голову, образуя темный купол. — Он желает, чтобы его оставили в покое, чтобы он просто истлевал в углу. И я полностью разделяю его желание.
— Бесполезно, — парировала Мортиша и стянула с неё одеяло. — Ты неделями не выходила из библиотеки или лаборатории. Мы вытащим тебя, даже если придётся выносить силком.
— Я буду пинаться, — предупредила Лукреция, цепляясь за край матраса побелевшими пальцами. — И кричать. У меня это отлично получается.
— Восхитительно! — всплеснул руками Гомес, от чего рапиры звякнули. — Добавит реализма дуэльной сцене! Представь: прекрасная, хрупкая дева, отчаянно отбивающаяся от ужасных злодеев, увлекающих её в свое логово!
— Я не дева, я вампирша, и мое логово — вот здесь, — проворчала она, указывая на смятые простыни. — И злодеи здесь уже есть.
Но сопротивление было бесполезным. Мортиша обладала решимостью, а Гомес — настойчивостью. Через минуту Лукреция, издавая недовольные ворчащие звуки и волоча ноги, как приговорённая к казни, позволила отвести себя в фехтовальный зал. По дороге она специально тяжело опиралась на Гомеса, заставляя его пошатываться, но он лишь смеялся, воспринимая это как часть спектакля.
И вот, она стояла в центре зала, чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке. Пространство вокруг было огромным и пугающе пустым.
Гомес с театральным реверансом протянул ей тренировочную рапиру.
— Возьми, о, наша мрачная затворница! Позволь клинку стать твоим новым язвительным пером!
Лукреция взяла рапиру так, будто ей подсунули дохлую змею. Рукоять была прохладной и неудобной в её ладони.
— Мое "язвительное перо" прекрасно чувствует себя в моей руке, когда я пишу ядовитые комментарии на полях книг, — сказала она, вращая рапиру с видом полного презрения. — Оно не нуждается в стальном аналоге. И, в отличие от этой штуки, оно не пахнет чужим потом.
— Поздно, — произнесла Мортиша. Она уже была в своей стихии. В простой темной тунике и брюках она двигалась с такой кошачьей грацией, что сама казалась живым клинком. — Базовая стойка. Ноги на ширине плеч, колени слегка согнуты. Правая нога отставлена назад, для устойчивости.
Лукреция с неохотой скопировала позу. Её тело, обычно такое непослушное в гневе или отчаянии, сейчас наоборот казалось деревянным и угловатым.
— Ты не на виселице, Лу, — поправила Мортиша, легким прикосновением выправляя линию ее плеч. — Ты на дуэли. Расслабься. Представь, что твои мышцы — это шелковые нити, а не стальные канаты.
— Мои мышцы сейчас больше похожи на мокрые веревки, — пробормотала Лукреция, делая первый, неуверенный выпад. Рапира дрожала в её руке, описывая в воздухе жалкую дугу.
— И сердце поэта разбито! — воскликнул Гомес, наблюдая за этим. — Смотри, моя дорогая, в её движениях нет души! Нет страсти! — он схватил свою рапиру и ринулся в бой, изображая атаку с такой пафосной скорбью на лице, будто она только что растоптала его самое заветное стихотворение. — Парируй! Парируй с изящным отчаянием, словно отвергаешь моё пламенное сердце!
— Если твоё сердце бьется так же неритмично, как твои ноги, Гомес, — прошипела Лукреция, отскакивая назад и едва удерживая равновесие, — то мне его не отвергнуть, а только пожалеть. Оно, кажется, вот-вот выпрыгнет у тебя из груди и сбежит.
Гомес рассмеялся, отпрыгнув с лёгкостью акробата.
— О, она ранена, но не сломлена! В её глазах огонь! Продолжаем!
— Гомес, дорогой, — Мортиша скрестила руки на груди, наблюдая за этим балаганом с лёгкой улыбкой. — Возможно, твои уникальные педагогические приёмы стоит приберечь для вдохновения собственных поэм. Позволь мне, — она аккуратно отстранила его и снова встала перед сестрой. — Не обращай внимания на него. Сосредоточься на клинке. На его весе. Он — часть твоей руки. Просто направь его, как я показывала.
Лукреция вздохнула, сжала эфес потуже и попыталась снова. Раз за разом её выпады становились чуть увереннее, а блоки — чуть чётче. Движения всё ещё не имели отточенной грации Мортиши, но в них появилась своя, нервная резкость. По спине бегли капли пота, мышцы ног гудели от непривычной нагрузки, а щёки пылали от смеси усилий и лёгкого унижения.
Но потом, после очередной попытки, её рапира встретила рапиру сестры со звонким ударом. Не было ни дрожи, ни суеты. Просто короткий щелчок стали о сталь.
— Вот видишь? Лучше, гораздо лучше, — Мортиша замерла, и на её губах появилась одобрительная ухмылка.
Запыхавшаяся Лукреция опустила оружие и невольно улыбнулась в ответ. Это было крошечное достижение, но оно было её. Заряд странного удовлетворения пробежал по уставшим мышцам.
Именно в этот момент её взгляд скользнул по залу и наткнулся на огромные старинные часы с маятником, висевшие на дальней стене. Стрелки показывали без двадцати пять.
Её улыбка мгновенно исчезла, а глаза расширились.
— Черт, — вырвалось у неё. — Я опаздываю!
Гомес, подпиравший стену и наблюдавший за ними с обожанием, тут же оживился.
— Ах, время, коварный беглец! — воскликнул он, поднося руку ко лбу. — Оно бежит, как песок сквозь пальцы, когда ты проводишь его в столь прекрасной компании! Или, может быть, — он подмигнул ей с преувеличенной значительностью, — у тебя есть более... интригующая встреча? С неким одиноким гением, что томится в своей башне из шестерёнок?
— Гомес, — в голосе Мортиши прозвучала чёткая нота предупреждения.
Лукреция проигнорировала его.
— Мне нужно идти, — коротко бросила она. — Переодеться.
Она протянула рапиру Мортише, и не сказав больше ни слова, направилась к выходу.
Дверь в комнату захлопнулась, окончательно отсекая шум и навязчивую энергию фехтовального зала. Лукреция прислонилась к деревянной панели, закрыв глаза. Всё тело гудело от непривычной нагрузки, а спортивная форма неприятно липла к влажной коже.
Первым делом — душ. Она на автомате направилась в душевую, скинула с себя промокшую тунику и встала под почти обжигающие струи воды. Горячие потоки смывали пот, напряжение и остатки унижения от собственной неуклюжести. Она стояла, уперевшись ладонями в кафельную стену, позволяя воде стекать по спине, и думала, что физическая усталость — куда проще и честнее, чем постоянное психическое напряжение её обычных "тренировок". Здесь, под монотонный шум воды, не нужно было ничего контролировать.
Вытеревшись насухо, она с облегчением набросила своё привычное чёрное платье с длинными рукавами. Пальцы всё ещё слегка дрожали, застегивая мелкие пуговицы, и она мысленно ругала себя и за эту слабость, и за то, что позволила вытащить себя, и за то, что потратила время на эту бессмысленную возню. И за то, что опоздала.
Взгляд упал на часы на стене. Без пяти пять. Только успокоившееся сердце, снова забилось чаще. Она резко провела рукой по волосам, пытаясь пригладить выбившиеся пряди, и, не глядя в зеркало, вышла из комнаты. Она пыталась убедить себя, что спешит только потому, что каждая минута их работы важна для Франсуазы и для проекта, но где-то в глубине души шевелилось другое, более тревожное и незнакомое чувство — простое, человеческое желание не заставлять его ждать.
Дверь в лабораторию башни Яго в последнее время была приоткрыта. Из щели доносился ровный гул механизмов и слышался едкий запах озона и горячего припоя. Лукреция на мгновение задержалась на пороге, переводя дыхание, и вошла.
Айзек стоял спиной к ней, склонившись над одним из своих столов. Он был поглощен работой, его пальцы в защитных перчатках управлялись с паяльником и крошечными деталями, разложенными на подложке. Это была не та масштабная работа над машиной, а что-то небольшое. Он что-то собирал.
— Извини, я опоздала, — позвала Лукреция. Её голос прозвучал чуть хрипло от быстрой ходьбы.
Айзек не обернулся, но его спина слегка выпрямилась, выдав, что он заметил её присутствие.
Лу подошла ближе, стараясь разглядеть, что именно он паяет. Это была какая-то сложная схема с миниатюрными конденсаторами и светодиодами, помещенная в круглую металлическую оправу.
— Что это на этот раз? Новый датчик для твоего механического сердца?
Пальцы Айзека замерли на долю секунды.
— Нечто... вроде того, — он ответил уклончиво, откладывая паяльник. — Ничего особенного. Я пока занят, ты можешь позаниматься сама. Стабилизатор потока я настроил. Попробуй удерживать сферы хотя бы пять минут без инцидентов.
Лукреция фыркнула, но направилась к знакомому аппарату. Без его присутствия рядом все пошло наперекосяк почти сразу.
Она сосредоточилась, пытаясь воспроизвести те ощущения, что были под его руководством. Сферы дрогнули, поднялись в воздух и замерли. Сила струилась по жилам неровными толчками, то ослабевая, то накатывая снова. Шестерёнки скрежетали, не попадая в зацепление.
— Спокойно, — шептала она себе. — Просто направь...
Но чем больше она старалась, тем хуже получалось. Сферы затанцевали хаотичную пляску, сталкиваясь друг с другом. Одна из шестерёнок, висящая слева, вдруг резко дернулась и застыла. Лукреция стиснула зубы, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от напряжения. Ещё момент — и вся конструкция с грохотом развалилась, едва не пробив соседний стол.
— Чёрт! — выдохнула она, с силой сжимая кулаки. Энергия клокотала в ней, готовая вырваться и довершить разрушение. Раздражённая, она плюхнулась в свое кожаное кресло. — Бесполезно. Без твоих вечных "расслабься" и "представь поток" у меня ничего не получается.
Айзек наконец повернулся к ней, сняв перчатки.
— Потому что ты борешься с силой, вместо того чтобы направлять её. Как на Кубке По. Помнишь, как ты вырвала у меня тот флаг?
— При чем тут это? — Лукреция удивлённо подняла бровь.
— Ты использовала мою инерцию против меня. Не стала тянуть сильнее, а просто... уступила в нужный момент. Здесь тот же принцип.
— Тогда это было интуитивно. А здесь нужно думать, — она вглядывалась на разбросанные детали стабилизатора.
— Перестань думать. Просто делай.
Они помолчали. Гул механизмов заполнял паузу, становясь своего рода саундтреком к их странному, зарождающемуся взаимопониманию.
— Ты и Мортиша... — неожиданно начал Айзек, облокачиваясь о стол. — На Кубке По. Вы хорошо сработались. Она просчитывала каждый ход, а ты... ломала все шаблоны. Буквально.
— Да, мы всегда были... синхронны, — Лукреция слабо улыбнулась, глядя на свои руки. — Она — стратег, а я — непредсказуемый фактор.
— Эффективное сочетание, — он наконец поднял на неё взгляд. — Хотя, должен признать, как тактику, мне это доставило немало головной боли.
— О, я надеюсь, — её улыбка стала чуть шире. — Значит, моя миссия выполнена.
— В какой-то мере, — он едва заметно улыбнулся. — Но это не было просто тактикой, верно? Вы чувствуете друг друга. Без слов.
— Да, — Лукреция задумалась, а её пальцы бессознательно повторили жест Айзека, выстраивая невидимую линию на быльце кресла. — Хотя... в детстве все было сложнее. Не всегда просто быть частью такого дуэта.
— В каком смысле?
Она вздохнула. Говорить об этом было одновременно странно... и на удивление легко.
— Представь, что ты — тень. Идеальная, точная копия. Но все всегда смотрят на тот объект, который отбрасывает эту тень. Все восхищаются Мортишей. Её грацией, её уверенностью, её... светом. А ты — просто приложение. Бледное и молчаливое приложение. Иногда мне казалось, что я — бракованная версия. Та, что пошла не в ту сторону на конвейере.
Айзек слушал, не перебивая.
— Это иллюзия, — сказал он наконец. — Две стороны одной медали не могут быть идентичны. Это физически невозможно. Одна сторона отражает свет. Другая... поглощает его, накапливает. Но это не делает её браком. Это определяет её природу.
Лукреция пораженно смотрела на него. Никто — ни мать, ни учителя, ни даже сама Мортиша — никогда не говорил с ней об этом таким языком. Он не пытался утешить, а просто... объяснил.
— Поглощать свет... — она попыталась издать смешок, но он застрял в горле, и голос дрогнул. — Звучит так, будто я какая-то чёрная дыра. Пустота, которая только и может, что забирать.
— Нет, — он покачал головой, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк научной одержимости, но на этот раз направленный на нее. — Это примитивное понимание. Чёрная дыра — не пустота. Это колоссальная концентрация массы и энергии. Сила, которая искривляет само пространство вокруг себя. Её не видно, её не понять, пока не подойдешь достаточно близко, чтобы ощутить гравитацию. И тогда уже поздно что-либо делать. Ты либо разорван на части... либо навсегда меняешь свою орбиту.
Они смотрели друг на друга в наступившей тишине, и воздух между ними казался наэлектризованным этим сравнением. Что-то сжималось у неё внутри от этих слов.
— Ты... — она сглотнула, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. — Ты всегда так разговариваешь с девушками? Сравниваешь их с астрофизическими явлениями?
На этот раз он улыбнулся по-настоящему. Коротко, но искренне. Лукреция снова заметила ямочки на его щеках.
— Только с теми, кто способен уничтожить мою лабораторию одним лишь плохим настроением. Так что пока — только с тобой.
— Польщена, — рассмеялась Лукреция.
Пауза снова стала комфортной, а не напряжённой. Лу наблюдала, как он снова принялся за свои винтики, и вопрос родился сам собой.
— А с Франсуазой? — спросила она тише. — Вы... две стороны одной медали? Или что-то другое?
Пальцы Айзека замерли. Он долго молчал, собираясь с мыслями.
— Нет. С Франсуазой... всё иначе, — он аккуратно поставил последнюю деталь в идеальный ряд. — Она — это стихийный хаос. Живой, непредсказуемый, иногда... разрушительный. А я... — он сделал паузу, подбирая слова, — Я — тот, кто пытается построить дамбу против этого хаоса.
— Она пытается сбежать от этого? От твоего... порядка?
— Всегда, — он кивнул. — И я её понимаю. Иногда дамбы рушатся. Иногда... иногда я и сам хочу всё это сломать, но не могу. Потому что, если я перестану, то её просто смоет.
Лукреция смотрела на него, и впервые за весь вечер она увидела не самоуверенного гения и не холодного соперника, а старшего брата, несущего груз, который она понимала слишком хорошо.
— Мы не дополняем друг друга, — пробормотал он. — Мы... уравновешиваем. Иногда, в лучшие дни. А в худшие... просто не даём друг другу окончательно сойти с ума.
Это было самое откровенное и самое личное, что он ей когда-либо говорил. И в тишине лаборатории, под ровный гул машин, эти слова прозвучали громче любого признания. Их общение в эти минуты и правда стало отдалённо напоминать дружеское. Лукреция с удивлением ловила себя на мысли, что его сфокусированная энергия, ранее так раздражавшая её, теперь действовала почти успокаивающе. Даже их споры о применимости второго закона термодинамики к магическим процессам носили теперь характер интеллектуального фехтования, а не войны.
Айзек же с головой ушёл в чертежи. Он развернул огромный лист пергамента на столе, и запах старой бумаги и графита смешался с ароматом лаборатории. Лукреция, пока он чертил, взяла с его стола металлический рефлектор, который он использовал для фокусировки света, и стала полировать его, счищая микроскопические частицы пыли. Она чувствовала, что её обычно разрушительная энергия впервые направлена на помощь, а не на борьбу. Она наблюдала, как его длинные пальцы скользят по линейке, выводя безупречные геометрические формы, и в её груди рождалось непривычное чувство — некое подобие спокойствия.
Часы медленно ползли к рассвету. За окном купола низко висела луна, отбрасывая на стеклянную крышу серебристые блики. Лукреция сидела в своём кресле, наблюдая, как Айзек работает. Он уже перешёл от чертежей к пайке тончайших проводов, и Лу смотрела, как свет настольной лампы отражается в его глазах.
Спустя время на неё начала накатывать усталость. Шуршание ручки, тихое гудение катушек, отдалённый стук метронома на его рабочем столе — всё это действовало на неё усыпляюще. Она попыталась побороть дремоту, но её веки с каждой секундой становились тяжелее. Голова медленно склонилась на бок, и Лукреция провалилась в глубокий сон.
Айзек, закончив с пайкой критически важных контактов, отложил инструмент. Он повернулся, чтобы взять со стола новый блок питания, и увидел её.
Лукреция спала, обнажая ту хрупкость, которую тщательно скрывала в бодрствовании. Её обычно напряжённое и настороженное лицо теперь было расслабленным и мягким, а белоснежная кожа казалась почти фарфоровой в тусклом свете ламп. Длинные, угольно-чёрные волосы рассыпались по кожаной обивке кресла, а две пепельно-белые пряди падали на лоб.
Айзек подошёл ближе, его шаги были удивительно тихими для человека, который большую часть жизни провёл, управляя машинами. Он склонился над ней, чтобы рассмотреть. Её повадки во сне были по-детски невинны: одна рука была подложена под щеку, а губы были слегка приоткрыты.
И в этот самый момент Айзек почувствовал нечто абсолютно новое и слегка тревожное. Его механическое сердце, работающее с безупречной точностью, издало странный и абсолютно несвойственный ему звук. Это был не сбой, не предсмертный хрип, а глухой удар где-то глубоко в груди, словно огромный маятник качнулся с нерасчётной амплитудой и ударился о стенки своего стального ложа. Как будто что-то чётко отлаженное и предсказуемое внутри него вдруг дрогнуло.
"Сбой в системе", — подумал он, возвращаясь к своему холодному анализу, но его логика не дала объяснения этому ощущению.
В лаборатории всегда было достаточно холодно и Айзек снял свой плащ, который он всегда носил, и аккуратно накрыл им спящую Лукрецию. Тяжёлая ткань легла на неё, и она бессознательно издала недовольное всхлипывание, сморщив нос, но не проснулась, а лишь глубже уткнулась в кресло.
Айзек отошёл от неё на шаг. Он посмотрел на свой плащ, укутывающий её, и впервые почувствовал нечто, похожее на защитный инстинкт. Это было иррационально. Он, человек, который верил только в расчёт и предсказуемость, совершал абсолютно нелогичный поступок. Разум подсказывал, что надо разбудить её, отправить спать в нормальную кровать. Но какая-то другая, новая часть его существа упрямо сопротивлялась, не желая нарушать этот хрупкий покой.
Зная, что до утра осталось всего несколько часов. Айзек взял набор тонких отвёрток и принялся за калибровку резонатора. Теперь он работал почти бесшумно, а его движения были аккуратными и замедленными, словно он не хотел нарушить неожиданную тишину и странный, тихий ритм, который задал его механический протез.
И впервые за все годы, что тикающий механизм в его груди заменял ему сердце, он работал с необъяснимой погрешностью. И эта аномалия, к его величайшему изумлению, не требовала немедленного ремонта.