Контроль над эмоциями (провален)
Первый учебный день в Неверморе встретил учеников густым туманом. Солнце ещё не прорезало свинцовые облака, и в окнах женского общежития Офелия Холл лениво клубился холодный свет. В комнате близняшек Фрамп стоял аромат лаванды и сухих трав, которыми Мортиша любила окуривать подушки, "чтобы сны были готично-чистыми", как говорила она. Легкий дымок от тлеющей благовонной палочки все еще вился тонкой струйкой над хрустальной пепельницей на комоде.
На одной кровати, спиной к спине, словно два отражения в треснувшем зеркале, спали близняшки. Одеяло было сброшено на пол, а Мортиша ворочалась, уткнувшись лицом в подушку. На другой кровати, принадлежавшей Лукреции, безмятежно посапывала Франсуаза. Её рука свесилась с края матраса, пальцы слегка подрагивали во сне. На шее всё ещё виднелись следы последнего превращения: еле заметные красные царапины, из которых крохотными бусинами застыли капельки крови.
Мортиша потянулась, её тело изогнулось кошачьей дугой, а позвоночник хрустнул характерным звуком.
— Не ожидала, что наше убежище обретёт третью обитательницу. Хотя, признаю, она куда приятнее большинства здешних недоумков, — Мортиша села, запустив пальцы в свои густые волосы, медленно их распутывая.
— Простите, что доставила столько хлопот... я... не думала, что вчерашний день закончится так, — полусонная Франсуаза приподнялась, сжимая край пледа.
— Всё в порядке, — ответила Лукреция, лежа на спине и поднимая руку, чтобы поправить выбившуюся серебристую прядь волос. — Главное, что все улажено и тебе не о чем беспокоиться.
Франсуаза опустила взгляд, сцепив пальцы на коленях. Её ногти, теперь обычные, человеческие, были обгрызены до самого мяса. А бешеное биение её сердца, казалось, сейчас слышит все общежитие.
— Мы с Донованом поссорились. Опять. Я помню, что выбежала из его дома, а потом — темнота, — Франсуаза судорожно выдохнула, и её плечи сжались, будто от холода. — Я очнулась, а рядом тот мужчина, мёртвый и весь в крови. Я ничего не помню.
— Хайд всегда помнит. Просто иногда память отказывается слушаться, — Мортиша, откинувшись на подушку, и смотрела на девушку своим фирменным мрачным взглядом, подперев щеку кулаком.
— Я ненавижу это, — прошептала Франсуаза, её взгляд упёрся в узор на одеяле. — Хочу избавиться от этого, быть нормальной. Хочу быть просто человеком, а не чудовищем.
— В Неверморе "нормальных" нет, — спокойно произнесла Лу, перевернувшись на бок и устремив взгляд в потолок, где треснувшая лепнина образовывала силуэт, похожий на кричащее лицо, — мы просто учимся держать себя в руках и сосуществовать друг с другом. Но "нормальные" — это явно не о нас.
Франсуаза кивнула, неуклюже натягивая платье Лукреции. Оно было ей слегка велико, и она дважды пыталась застегнуть непослушную пуговицу у воротника.
— Я верну его после уроков. И... спасибо. Вам обеим.
— Поблагодари лучше брата, — раздражённо бросила Лукреция.
Когда дверь за Франсуазой тихонько закрылась, Мортиша повернулась к сестре, приподняв бровь:
— Снова ты вляпалась в какую-то авантюру.
— Мы не такие уж и разные с ней, на самом-то деле, — задумалась Лукреция, переведя взгляд в окно, где сквозь туман проступали шпили академии. — Я чувствовала, что должна ей помочь.
В памяти резкой вспышкой пронеслось старое забытое воспоминание.
Огонь.
Крики.
— Перестань! — крикнула Лу, чувствуя, как пол под её босыми ногами стал горячим, как раскалённая плита.
Воздух вокруг сгущался, от чего дышать становилось невыносимо. Она ощущала пульсацию под кожей, будто невидимая яростная сила просилась наружу. В одно мгновение мать отлетела к стене, а за ней вспыхнула старая штора. Огонь молниеносно охватил комнату, а пламя двигалось как живое, уничтожая всё на своем пути.
Она помнит взгляд матери. Это был не испуг, а ужас, смешанный с осознанием. Широко раскрытые глаза Эстер отражали пляшущие языки пламени.
— Чудовище, — выплюнула она.
Тело Лукреции обмякло, захлебываясь ужасом. Спасительный звон колокола с самой высокой башни Невермора вырвал её из цепких лап воспоминания. Звон был таким реальным, что она вздрогнула, и образы отступили, оставив после себя лишь горький привкус страха во рту. Она вздрогнула, с силой потерев предплечье, по которому побежали мурашки, стирая отголоски жара с кожи.
— Пойдем собираться, Тиш, — растирая руку, сказала Лукреция. Она отошла к своему шкафу и начала перебирать вещи. — Миссис Грейс не пустит нас на занятие, если мы опоздаем.
***
Коридоры главного корпуса гудели, как растревоженный улей. Звук сотен голосов, смешанный со скрипом половиц и грохотом металлических заслонок на вентиляционных решетках, создавал оглушительную какофонию. Шёпот, смех, отрывки фраз — за три месяца лета ученики насобирали достаточно сплетен, чтобы растянуть их на весь семестр.
Учебная система в Неверморе отличалась от обычных школ. Каждый студент посещал ряд общих предметов, таких как история изгоев, магическая этика, основы алхимии и защиты, магическая ботаника, а затем выбирал факультативы по дару: телекинез, метаморфозы, некромантия, прорицание и многие другие.
Кабинет алхимии миссис Грейс был настоящим царством запахов и магии. Свет здесь был приглушённым, льющимся из зелёных стеклянных плафонов, и он окрашивал всё в болотно-ядовитые тона. Здесь пахло окисленной медью, жжёным корнем мандрагоры и чем-то тревожно-сладким, от чего слегка кружилась голова. Длинные дубовые столы были уставлены причудливыми стеклянными аппаратами, в которых булькали и переливались разноцветные жидкости. С потолка свисали гирлянды сушёных трав, а в углу, на полке, стояли песочные часы, но вместо песка в них медленно пересыпался мелкий пепел, отсчитывая время до следующего неизбежного катаклизма.
— Добро пожаловать в новый учебный год, — острый взгляд миссис Грейс скользнул по рядам студентов. — Перед тем как приступать к новой теме, сначала мы закрепим знания прошлого года. Начнём с простого: приготовим настой усиления ментальных каналов. Все необходимое уже есть на ваших столах.
В классе прошёл лёгкий ропот: этот настой славился тем, что в неумелых руках мог вызвать галлюцинации или, хуже того, кратковременную потерю памяти.
— Но прежде, совсем забыла... — в голосе преподавательницы прозвучала лёгкая усмешка. — Маленькое новшество. В этом году вы будете работать в парах.
По залу прокатилась волна недовольных возгласов. Ученики зашептались, кто-то охнул, кто-то прыснул со смеху.
— Это делается ради вашего же блага и повышения успеваемости, — повышенным тоном осадила гул миссис Грейс. — Этот год для вас заключительный и в конце следующего семестра вы будете сдавать обширный экзамен, который будет включать все мои дисциплины. В ваших же интересах постараться ради хорошей оценки.
На столе преподавательницы возникла тёмная блестящая шкатулка из обсидиана. По её крышке скользили алые руны, пульсируя мягким светом.
— Каждый напишите своё имя и бросьте листок внутрь. Пускай судьба, либо же воля случая поделит вас на пары.
Листки исчезали один за другим, и, когда последняя бумажка растворилась, крышка шкатулки щёлкнула, словно захлопнула ловушку.
— Итак... — миссис Грейс развернула первый листок, который спустя время вылетел из шкатулки. — Мортиша Фрамп и Гомес Аддамс.
Гомес вспыхнул, как факел, чуть не опрокинув колбу с изумрудной жидкостью. Мортиша же позволила себе лишь едва заметную улыбку, тень которой скользнула по её губам. Вселенная вновь подтвердила их нерушимую связь.
Имена следовали одно за другим, вызывая вздохи облегчения или раздражения. Кто-то хлопал соседа по плечу, кто-то закатывал глаза, грохоча учебником о стол.
— Лукреция Фрамп и Айзек Найт.
В классе воцарилась гробовая тишина.
Лукреция медленно подняла голову: где-то в конце ряда Айзек медленно откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.
— Восхитительно, — лениво протянул он. — Похоже, карма все-таки меня настигла.
— С сегодняшнего дня, — напомнила миссис Грейс, поправляя очки, которые сверкнули в зелёном свете, — вы постоянные партнёры на всех моих занятиях. Без исключений.
Айзек поднялся и пересел к Лукреции. Он передвинул свой стул с таким скрежетом по полу, что у нескольких учеников передёрнулись плечи. Между ними повисло натянутое молчание, такое хрупкое, как стекло одной из колб, которая вмиг рассыплется от перегрева на один лишний градус. Лукреция не шевелилась, уставившись на склянку с перламутровым порошком, стоявшую перед ней.
— Надеюсь, — негромко сказал он, не поднимая глаз, — ты не собираешься распространяться о вчерашнем. Я не хочу, чтобы у моей сестры были проблемы.
— Конечно, — отозвалась Лукреция с фальшиво-любезной интонацией. Она взяла в руки ступку и начала с силой растирать в ней какие-то сухие лепестки, превращая их в ядовито-желтую пыль. — Уже дала интервью "Джерико Таймс". Думаю, заголовок "Хайд среди нас" произведёт фурор.
— Сарказм тебе идёт, — он покачал колбу с кроваво-красной эссенцией, наблюдая, как она переливается. — Хотя, возможно, это просто зависть, — Айзек скривил губы в подобии улыбки, — все ведь видят в Мортише блестящую ученицу, а в тебе — лишь её невзрачную копию, которая при всей внешней схожести, до неё не дотягивает. Тебе, наверное, тяжело быть невидимой? Вот ты и решила напомнить о себе. Хайд, кровь, драма... отличный пиар-ход, Фрамп.
Внутри, где-то на уровне желудка Лукреция почувствовала, как обжигающе едкая жидкость заполняет её. Воздух вокруг её рук начал слегка дрожать, и волоски на предплечьях встали дыбом. Биение сердца предательски выдавало её нарастающую злость и пару оборотней со своим супер-слухом наверняка услышали её волнение.
— Ты отвратителен, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Не представляю, как выдержу тебя хотя бы неделю, уже не говоря о том, чтобы проучиться за одной партой весь учебный год.
— Взаимно, — коротко бросил он.
Кончики её пальцев в перчатках едва заметно подрагивали от статики. Её рука дёрнулась, и в колбу упала лишняя капля эссенции драконьего корня. Ослепительная вспышка света, шипение, густой дым и запах серы мгновенно заполнили кабинет.
Айзек отшатнулся, отчаянно махая рукой, чтобы разогнать дым. Он закашлялся, закрывая лицо сгибом локтя. Его и без того непослушные кудрявые волосы теперь стояли дыбом, а на лице осел тонкий слой серой пыли, пахнущей горелым сахаром и металлом.
— Великолепно, — прохрипел он, подавляя кашель. — Наши шансы на высший балл теперь можно смело похоронить.
Лукреция не ответила. Она вылетела из класса, не глядя ни на кого. Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что с полки упала и разбилась банка с сушеными розовыми лепестками.
Миссис Грейс подняла бровь, оглядывая разгром: дым, капли эссенции на полу и ошарашенного Айзека Найта, который, кажется вообще не понял что произошло.
— Мистер Найт, исправьте последствия вашего "эксперимента", — она обвела пальцем их с Лукрецией парту и глазами указала на выход из класса. — И найдите свою напарницу. Лабораторная работа ещё не закончена.
Айзек молча кивнул, вытер с лица сероватую пыль и, не говоря ни слова, вышел вслед за Лукрецией.
В женской уборной стояла такая плотная тишина, что казалось, она тоже затаила дыхание вместе с Лукрецией, слушая лишь бешенное биение её сердца. Из недозакрученного крана монотонно капала вода, отбиваясь эхом в кафельных стенах.
Лу сжимала край раковины так, что побелели костяшки пальцев. Холодный фарфор под её ладонями был липким от конденсата, кожа на запястьях натянулась, дрожа от едва сдерживаемой силы, а воздух вокруг вибрировал, будто сама комната с трудом пыталась выдержать её дыхание. Она видела свое отражение в зеркале: искаженное гневом, бледное, с безумным блеском в глазах. Та самая кукла-чудовище, которой ее считала мать.
— Спокойно... — прошептала она, губы едва шевелились. — Просто дыши...
Но внутри уже не было покоя. Там, под рёбрами, что-то шевелилось, ломалось, вырывалось наружу и пульсировало горячей волной, обжигая изнутри. В висках стучало, а в ушах стоял пронзительный звон. Это была не просто злость на Айзека. Это был страх. Страх быть той, кем её называли. Страх, что она всю жизнь проживет где-то в тени подземелья или психиатрической палаты и никогда не познает ни любви, ни дружбы, ни капельки счастья, а её сила, этот проклятый дар, однажды сожрёт её целиком, как он уже сжег часть её детства.
Зеркало перед ней задрожало. Стекло издало тонкий звук, и по нему пробежала резкая трещина. Вторая. Третья. Они расходились паутиной, и прежде чем она успела осознать, что происходит, зеркало взорвалось, рассыпавшись на тысячи острых осколков. Они усеяли пол и раковину, а несколько из них впились в кожу, оставив на тыльной стороне ладони и запястье тонкие, кровавые полосы.
Она стояла среди блестящих обломков, тяжело дыша, с растрёпанными волосами и глазами, полными немой ярости — на него, на себя, на весь этот невыносимый мир. В осколках на полу дрожало множество ее отражений, и в каждом из них отражалось её испуганное лицо. Десятки маленьких Лукреций смотрели на неё снизу с одинаковым ужасом.
Она опустила взгляд на небольшой зеркальный обломок, что лежал на краю раковины: губы, искусанные до крови, щека, испачканная пылью, и бездонные глаза, полные усталости и самоотвращения.
— Похоже, пора увеличить дозу настойки, — хрипло сказала Лукреция, с трудом заставляя себя усмехнуться. Горький привкус страха смешался с железным привкусом крови на губах.
Она оттолкнулась от раковины, смахнула с руки капли крови обратной стороной ладони, оставив на коже мазок ржавого цвета, и направилась к выходу. Резко дёрнув за ручку, она столкнулась с кем-то в дверном проёме, ударившись плечом о твёрдую грудную клетку.
Айзек.
Он стоял в дверях, почти перекрывая свет от старой люстры. Без привычной надменной ухмылки, только серьёзность, неожиданная для Лукреции и почти неуместная на его лице. Его взгляд скользнул по её запястью с тонкими порезами, по растрепанным волосам и задержался на ее глазах, в которых он пытался найти ответ на свой немой вопрос. Он медленно выдохнул, и его плечи слегка опустились.
— Извини, — пробубнил он, не отводя взгляда. — Не хотел задеть за живое. Просто... ответил колкостью на колкость, — он сделал паузу, словно подбирая слова, что для него было так же непривычно, как и этот тон. — Иногда я говорю быстрее, чем успеваю подумать.
Лукреция молчала, не зная, куда деть руки. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по кафельным стенам. Она ждала насмешки, язвительного замечания о разбитом зеркале, но его молчание ввело её в ступор.
Айзек снова посмотрел на неё, и его обычно такой холодный и оценивающий взгляд вдруг задержался: бледная кожа, волосы, спутанные от статики, дрожащие ресницы. Она выглядела не так, как всегда. Не надменной, не упрямой, а просто... уязвимой. И разбитой. Как тот стеклянный флакон, что он разбил в лаборатории в прошлом году.
— Ты поранилась, — произнёс он почти шёпотом. — Нужно обработать, чтобы не было заражения. Идём к миссис Фейн, — он сделал шаг вперед, как будто собираясь взять её за руку, но остановился.
Лукреция резко одёрнула руку, пряча её в складках юбки. Его внезапная забота была хуже любой насмешки. Она почувствовала прилив нового, ещё более унизительного жара к щекам.
— Всё в порядке, — отрезала она. — Идём в класс.