Попаданка в его сердце 2

 
Цитата: «Слёзы были солёными, горькими и бесполезными. Они стекали по моему лицу в тишине туалетной комнаты, растворяя последние остатки той девушки, которая верила в сказки. А на смену ей поднималось нечто холодное, острое и расчётливое. Если мир — это клетка, а все вокруг — хищники, то пора перестать быть мышью. Пора научиться грызть прутья, используя клыки тех, кто считает себя хозяевами положения.»
---
Каэль уснул с той же змеиной стремительностью, с какой всё делал. Одна минута — его золотые глаза пристально следят за каждым её движением, пока она снимала платье и ожерелье, следующая — его дыхание стало глубоким и ровным, а тело обвило её с такой силой, будто пыталось срастись. Он заснул, вцепившись в неё, как в своё законное владение. Его лицо в полумраке, освещённое призрачным светом второй луны, выглядело почти безмятежным. Почти человеческим. Это было самое отвратительное.
Элиза лежала неподвижно, пока её тело не онемело от напряжения, а в груди не начало сжиматься тисками, от которых не было воздуха. Ей нужно было пространство. Хотя бы сантиметр, не занятый им.
Она начала медленно, по миллиметру, выкручиваться из его объятий. Его хвост рефлекторно сжался, чешуя зашуршала по простыням. Она замерла, сердце колотилось в горле. Он прошипел что-то невнятное во сне, повернулся на бок, ослабив хватку. Элиза, едва дыша, скатилась с ложа. Каменный пол был ледяным под её босыми ногами.
Она прокралась в уборную — небольшую комнату с нишей в стене, где стоял фаянсовый ночной горшок и медный таз с водой. Здесь пахло сыростью и травами — мятой и чем-то горьким, для дезинфекции. Совершив необходимые дела, она не смогла заставить себя вернуться в постель. Её ноги подкосились, и она опустилась на холодный каменный выступ у стены, обхватив себя руками.
И тогда всё нахлынуло. Тишина и одиночество стали катализатором. Три месяца разрыва между мирами. Три месяца быть то трофеем, то угрозой, то инкубатором. Три месяца ложиться под того, кто начал с изнасилования. Слова «жена», «брак», «союз» зазвучали в её голове гротескным, похабным фарсом. Её свадьба. Её выбор. Какой выбор? Выбор между медленной смертью в серости Парижа и быстрой — в объятиях монстра? Это был не выбор. Это была ловушка.
Слёзы пришли тихо, а затем захлестнули с неистовой силой. Они текли горячими, беззвучными потоками, солили губы, капали на колени. Её тело трясло от подавленных рыданий. Она кусала кулак, чтобы не застонать, чтобы не разбудить его. Она ненавидела его. Ненавидела его руки, его хвост, его холодные, оценивающие глаза. Ненавидела то, как её собственное тело иногда отзывалось на его прикосновения предательским трепетом. Ненавидела себя за то, что согласилась. За то, что надела это проклятое кольцо. Она жалела о свадьбе так остро, как будто глотала битое стекло. Каждая частичка её прежней, скучной, безопасной жизни казалась сейчас бесценным раем.
«За что? — безумно стучало в висках. — За что мне это? За то, что любила книги? За то, что хотела сбежать?»
Она плакала до тех пор, пока глаза не опухли, а в груди не осталось ничего, кроме выжженной, холодной пустоты. Именно в этой пустоте и родилась новая мысль. Чёткая, как лезвие.
Она не может сбежать. Он не отпустит. Астрид уничтожит. Изольда затянет в свои сети. Но что, если она перестанет быть тем, кем её видят? Не жертвой. Не игрушкой. Не приманкой. А… игроком. Самым слабым, самым незаметным игроком, который может использовать силу других против них самих.
Изнасилование. Это слово навсегда врезалось в её память. Боль, унижение, чувство полной власти другого над её телом. Простить это? Нет. Забыть? Никогда. Но мстить, рыдая и ломая руки, — бесполезно. Он сломает её снова. Нужно мстить тихо. Холодно. Умно. Использовать его же методы — манипуляцию, расчёт, знание слабых мест.
Её размышления прервал едва слышный звук. Не со стороны спальни. Из тени в дальнем углу уборной, где каменная кладка казалась монолитной. Послышался лёгкий скрежет, и часть стены бесшумно отъехала, открыв узкий, тёмный проход.
Элиза вскочила, прижавшись спиной к холодной стене, слёзы мгновенно высохли на щеках. Из проступившей тьмы вышел Люциан де Рош.
Он был без доспехов, в простом тёмном кафтане и мягких сапогах, которые не издавали ни звука. Его лицо, с благородными, жёсткими чертами, было серьёзно. Он поднёс палец к губам, призывая к тишине, и жестом указал на проход.
Сердце Элизы бешено колотилось. Это ловушка? Провокация? Но что ей терять? Она кивнула.
Люциан пропустил её вперёд. Проход был узким и низким, пахнущим плесенью и старой пылью. За ними каменная дверь бесшумно закрылась. Они прошли по извилистому коридору несколько минут, пока не вышли в крошечную комнатку, похожую на каменный мешок. Здесь горела одна-единственная свеча в железном подсвечнике, стоящем на грубо сколоченном столе. На столе лежала карта.
— Здесь нас не услышат, — тихо сказал Люциан. Его голос в замкнутом пространстве звучал глухо. — Сте́ны пропитаны тишиной.
— Как вы узнали? — выдохнула Элиза, всё ещё не веря.
—О вашем… душевном состоянии? Или о потайном ходе? — в его глазах мелькнула искра чего-то, похожего на усталую усмешку. — На второе ответ есть у любого уважающего себя генерала. На первое… у вас опухшие глаза, госпожа. И выражение лица, которое я часто видел у молодых рекрутов перед их первым боем. Это выражение безысходности.
Элиза не стала ничего отрицать. Она просто смотрела на него, чувствуя, как внутри застывает тот самый холодный расчёт.
—Вы предлагали союз. Взаимовыгодное наблюдение.
—Предлагаю. Ситуация изменилась. Астрид открыто говорит о вас как об угрозе. Изольда видит в вас игрушку. А Его Высочество… — он сделал небольшую паузу. — Он видит в вас всё. И именно поэтому представляет для вас наибольшую опасность. Одним движением он может вознести, другим — раздавить. Зависимость от одной, неконтролируемой силы — верная смерть.
— Что вы хотите взамен? — спросила Элиза прямо, её голос не дрогнул.
—Стабильности. Королевство не выдержит ещё одного переворота или войны на два фронта — с Пустотой и внутренними склоками. Вы — ключевая фигура. Ваша безопасность и ваша… управляемость… сейчас в интересах государства. Я хочу быть тем, кто обеспечит и то, и другое. В обмен на ваше влияние на Каэля в ряде вопросов. И на информацию.
«Использовать его», — пронеслось в голове Элизы. Он хочет использовать её. Прекрасно. Значит, и она может использовать его.
—Какая информация?
—О его планах относительно границ. О его истинных намерениях в отношении Рейнарда Мортиса. О том, что происходит в его голове. Вы ближе всех к нему. Вы видите то, чего не видим мы.
Элиза медленно кивнула. Внутри всё замерло и прояснилось.
—Хорошо. Я согласна.
Люциан изучал её лицо.
—Вы не спрашиваете о защите? О помощи в бегстве?
—Бегство невозможно, — холодно констатировала она. — И защита… самая лучшая защита — это знание и влияние. Вы можете дать мне и то, и другое. Вы — мои глаза и уши в Совете и в армии. А я… — она сделала паузу, подбирая слова. — Я постараюсь быть вашим голосом в его покоях. Но есть условие.
— Какое?
—Вы учите меня. Не этикету и не вышиванию. Вы учите меня тому, что знаете сами. Как оценивать угрозы. Как читать карты. Как понимать расстановку сил. Как выживать. Я не хочу быть пешкой на вашей доске, генерал. Я хочу понимать правила игры.
Люциан смотрел на неё долго и пристально. Наконец, уголок его рта дрогнул.
—Вы меня удивляете, госпожа. В вас есть сталь. Хорошо. Уроки будут. Но тайно и нечасто. Риск огромен.
—Риск уже есть, — парировала она. — Для всех нас.
Он протянул руку. Элиза, после секундного колебания, пожала её. Его ладонь была покрыта шрамами и мозолями, твёрдой, как сталь.
—Союз заключён, — тихо сказал Люциан. — Первое задание. Будьте внимательны к его снам. Каэль иногда говорит во сне. Запоминайте. Второе. Через три дня я оставлю для вас донесение в этом месте. — Он указал на loose stone возле пола. — Теперь вам нужно возвращаться. Прежде чем он проснётся и начнёт искать.
Он проводил её обратно по потайному ходу. У двери в уборную она остановилась.
—Генерал… а если я решу, что мне нужна не информация, а… более активные действия против кого-либо?
Люциан встретил её взгляд. В его глазах что-то промелькнуло — понимание, предостережение.
—Тогда, госпожа, мы обсудим это отдельно. Но помните: любое действие вызывает противодействие. Играя с ядом, легко отравиться самому.
Он исчез в темноте, и стена закрылась.
Элиза вернулась в спальню. Каэль не шевелился. Она скользнула под одеяло, стараясь не касаться его. Он во сне потянулся к ней, обвил хвостом её лодыжку. Его прикосновение вызывало теперь не только отвращение и страх, но и новое, леденящее чувство — целеустремлённость.
Она будет хитрой. Она будет притворяться покорной, растерянной, подавленной. Она будет учиться у Люциана. А ещё… ещё она вспомнила о предложении Изольды. «Когда надоест быть его учебным манекеном… ты знаешь, где меня найти». Лесбиянка-шпионка, влюблённая в неё. Опасная, непредсказуемая. Идеальное орудие для того, чтобы ранить Каэля там, где ему будет больнее всего — в его собственности, в его гордыне. Использовать её ревность, её желание, её сети.
Она не будет убегать с Изольдой. Но она может сделать вид. Может разыграть интерес. Может посеять в Каэле семя сомнения, ревности, бешенства. Пусть он почувствует, каково это — бояться потерять. Пусть он увидит, что его вещь может ускользнуть в другие, цепкие руки.
План складывался, жуткий и опасный, как паутина. Она будет использовать Люциана для защиты и знаний. Использовать Изольду для мести и психологического давления. А сама… она будет учиться. Расти. Становиться сильнее. Пока однажды не сможет посмотреть в эти золотые змеиные глаза не со страхом, а с пониманием, что они больше не имеют над ней власти.
Мысль об этом была как глоток ледяного, чистого воздуха. Впервые за долгое время в её душе не было паники. Был холод. Была решимость.
Она закрыла глаза, притворяясь спящей, и чувствовала, как тяжёлое кольцо на её пальце будто стало легче. Оно было уже не символом плена, а трофеем, первым в коллекции будущих побед. Или первым звеном в цепи, которая однажды затянется на горле у того, кто её надел.
«Спи, змей, — прошептала она мысленно, обращаясь к тёмному силуэту рядом. — Спи и копи силы. Тебе они понадобятся. Потому что твоя ручная мышка только что отрастила клыки. И она голодна.»