Ритм асфальта | Турбо

Белые стены. Белая простыня. Бесконечные дни и ночи, сливающиеся в одно сплошное, бессмысленное существование. Боль в плече притупилась, превратившись в ноющую, привычную спутницу. Но куда острее была душевная боль – боль от осознания собственной бессмысленности, собственной ошибки.

Милиционер, который приходил к нему, стал постоянной фигурой. Его голос, ровный и монотонный, задавал одни и те же вопросы, перебирал одни и те же факты. Он отвечал односложно, без эмоций, без интереса. Всё, что когда-то казалось ему важным, теперь потеряло всякий смысл.

Марата и Адидаса перевели в другую больницу, а потом, скорее всего, в СИЗО. Он остался один. Наедине со своими мыслями, со своими сожалениями.

Каждый день он лежал на койке, глядя в окно, где проплывали серые облака, и думал о ней. О Рите. О её глазах, в которых он видел отражение своей собственной души. О её улыбке, которая могла растопить любой лёд. О её тепле, которого ему так не хватало в этом холодном, стерильном мире.

Он вспоминал тот последний взгляд в магазине. Её боль. Его жестокость. Тогда он думал, что спасает её. Что ложь – это единственный путь. Сейчас он понимал, что ошибся. Что его "жертва" была напрасной. Он потерял её, думая, что защищает, а сам оказался здесь, один, с разрушенным миром.

— Ты всё равно попал, – однажды сказал ему милиционер, словно прочитав его мысли. – И твои друзья тоже. А та, ради кого ты, может быть, и старался – она в безопасности. Она живёт своей жизнью. Она тебя забудет.

Последние слова были, как удар ножом. Забудет. Он, который отрёкся от всего ради неё, будет забыт. И это было самым страшным наказанием.

Ему было всё равно на допросы, на тюрьму, на то, что будет дальше. Он потерял главное. Потерял то, что делало его человеком.

Однажды, во время очередного визита милиционера, когда он снова и снова задавал свои вопросы, он вдруг поднял глаза. В его взгляде не было ни вызова, ни страха. Только усталость и осознание.

— Я хочу сказать, – его голос был глухим, хриплым, но звучал твёрдо. – Я… я больше не пацан.

Милиционер замолчал, удивлённо глядя на него. Он, такой упрямый, такой молчаливый, вдруг заговорил.

— Что ты сказал? – уточнил он.

— Я сказал… я отрекаюсь от улицы, отшиваюсь – он почувствовал, как что-то внутри него ломается, окончательно и бесповоротно. – От всего этого. От этих ваших "слов пацана". От драк. От разборок. От всего.

Он смотрел на милиционера, и в его глазах читалось не смирение, а скорее опустошение.

— Я понял, что это всё бессмысленно, – продолжил он, словно исповедуясь. – Что это ни к чему не приведёт. Что это только… ломает людей.

Милиционер внимательно слушал, не перебивая. Возможно, он видел такое не в первый раз. Сломанные судьбы, осознание.

— Я думал, что ради улицы, ради своих, я готов на всё, – его голос дрогнул, но он заставил себя говорить дальше. – Ради Риты я был готов потерять статус, стать никем в их глазах. Но теперь я потерял её саму. Потерял всё. А улица… улица забрала у меня всё, что было.

Он закрыл глаза, чувствуя, как наваливается усталость.

— Я отрекаюсь от неё, – он повторил, словно закрепляя это решение. – От каждого слова, от каждого поступка, что связывал меня с этим. Я больше не хочу быть частью этого.

Милиционер молчал. Затем, кивнув, встал.

— Это твой выбор, – сказал он. – И это хорошо. Но… это отречение приходит слишком поздно. Ты уже здесь. И то, что ты сделал, то, чем ты был – это никуда не денется. Оно останется с тобой.

Он знал. Знал, что милиционер прав. Что пятно на его душе уже не смыть. Что от прошлого не убежать. Он отрёкся от улицы, от своих. Но это отречение не могло вернуть ей её доверие, не могло вернуть ему его прежнего. Оно пришло слишком поздно.

Он лежал на койке, и в его глазах снова появились слёзы. Слёзы не от боли в плече, не от страха перед будущим. Это были слёзы отчаяния, слёзы осознания того, что он потерял. Всё, ради чего он жил, всё, во что он верил, оказалось миражом. А самое ценное, что было в его жизни, он сам оттолкнул.

— Рита… – прошептал он в тишину палаты. Её имя, словно молитва, слетело с его губ.

– Прости меня.

Но он знал, что она его не слышит. И даже если бы услышала, то уже не простила бы. Он видел это в её глазах. И это было самое страшное осознание. Он сам разрушил свою жизнь. Он сам разрушил её. И теперь он должен был жить с этим. С этим горьким, запоздалым отречением. С этим разбитым сердцем, которое больше никогда не будет прежним.