32. Больница.
Темнота и холод люка казались бесконечными. Они просидели там, кажется, целую вечность, слушая затаив дыхание, как шаги и голоса над ними постепенно удаляются. Когда всё стихло, Марат осторожно приоткрыл люк. Ночь. Город уснул, но его ритм, как хищник, всё ещё ощущался в воздухе.
Его плечо горело адским огнём. Кровь продолжала сочиться, пропитывая всю руку. Он чувствовал слабость, головокружение, но понимал: нужно двигаться.
- Надо в больницу, - голос Марата был хриплым. Он тоже был ранен, но его рана, кажется, была не такой серьёзной.
- Нет, - он замотал головой. Больница - это менты. Это вопросы. Это конец.
- А ты думаешь, что с тобой будет, если так оставишь? - Марат смотрел на него с тревогой. - Потеряешь руку. Или ещё хуже.
Он знал, что тот прав. Он чувствовал, как силы покидают его. Но идти в больницу... Это было равносильно сдаче.
- Есть одна медсестра, - вдруг вспомнил Марат. - Она сможет помочь. В частном порядке.
Это был единственный шанс. Он кивнул, превозмогая боль. Они двинулись, петляя по ночным улицам, стараясь держаться в тени. Каждое движение отзывалось острой болью в плече. Мир расплывался перед глазами, а головокружение накатывало волнами.
Как они добрались до этой "знакомой" медсестры, он помнил смутно. Какие-то тени, быстрые шаги, тихий подъезд. Она оказалась молодой, но усталой, той, которая, кажется, видела всё на своём веку. Она осмотрела рану, покачала головой.
- Пуля навылет. Повезло, - ее голос был глухим. - Но зашить надо. И желательно, чтобы это было официально. Иначе... заражение.
Они сопротивлялись, но она была непреклонна.
- Либо я вызываю скорую, либо вы рискуете жизнью. Выбирайте.
У него не было выбора. Не было сил сопротивляться. Последнее, что он помнил, - это белый потолок, яркий свет, и резкий укол.
Он очнулся в белой палате. Запах медикаментов бил в нос, голова болела, а плечо горело, но уже не так сильно. Оно было перевязано, рука обездвижена. Он попытался приподняться, но резкая боль пронзила его, заставив откинуться на подушку.
Где он? В больнице. И это означало...
Дверь приоткрылась, и в палату заглянул милиционер. Мужчина средних лет, с усталым, но цепким взглядом. Он вошёл, присел на стул рядом с койкой.
- Ну что, боец, - его голос был ровным, без эмоций. - Довоевался?
Он молчал, глядя в потолок.
- Не хочешь говорить? Ну и ладно. У нас всё равно информации хватает. Облава прошла успешно. Много кого повязали. Некоторые, правда, сбежали. Но не все.
Он почувствовал, как сердце ёкнуло. *Марат?* - промелькнуло в голове. *Адидас?*
- Твои друзья тоже в соседних палатах, - словно прочитав его мысли, сказал милиционер. - Не все, конечно. Кого-то в СИЗО, кого-то ещё ищем.
Значит, Марат и Адидас тоже здесь. Значит, их поймали. Всех.
- Ты долго лежать будешь, - продолжил милиционер. - Потом - допросы. А потом... что будет, то будет. Думаю, не сладко тебе придётся.
Он снова промолчал. Мысли путались, тело было слабым. Он лежал на койке, и вся его жизнь проносилась перед глазами. Улица. Драки. Кровь. И она.
Вдруг в голове вспыхнул тот последний взгляд в универмаге. Её глаза, полные боли. И его слова, жестокие, беспощадные. Он сделал это, чтобы спасти её. От себя. От улицы. От этой самой больницы, от этих ментов, от всего этого ада.
И что теперь? Что изменилось?
Он лежал, глядя в белый потолок, и в его душе поднималась волна отчаяния. Его "жертва" была напрасной. Или почти напрасной. Он отверг её, чтобы защитить, чтобы она не оказалась здесь, в этом кошмаре. Но сам оказался в нём по уши. И теперь он видел, как бессмысленно это было. Как глупо. Как жестоко.
Он вспоминал её улыбку, её смех, её тепло. Те два дня в деревне, которые казались ему сейчас единственным светлым пятном во всей его жизни. Он променял это на грязь, на кровь, на пустоту. И вот он - результат. Он лежит здесь, раненый, пойманный, и неизвестность ждёт его впереди.
В его голове звучали его же собственные слова, произнесённые с такой яростью на "суде двора": "Улица - это всё! Свои - это всё! Нет ничего важнее! Нет никакой 'бабы'..."
Сейчас они казались ему горькой иронией. Улица привела его сюда. Свои - вот они, рядом, в соседних палатах, но помочь они ему не могут. А "баба", которую он отверг, - вот она, единственная, о ком он сейчас думал. Единственная, кто мог бы дать ему хоть каплю тепла в этом ледяном аду.
Его глаза закрылись. Перед внутренним взором снова предстало её лицо, такое родное, такое любимое. И он понял, что его "жертва" была напрасной. Он потерял её, думая, что спасает. А в итоге, сам оказался потерянным. Без неё, без улицы, без всего. Только боль. И бесконечная пустота. И сожаление, которое теперь будет преследовать его до конца дней. Сожаление о том, что он отрёкся от неё, когда она была самым ценным, что у него было. Сожаление, которое теперь было сильнее любой физической боли.