23. Рита против улицы.
Прошла неделя после похорон.
Город жил своей обычной жизнью, но для двоих, для них, каждый день был пропитан чёрной тоской и предчувствием беды. Она больше не приходила к качалке, не ждала его у подъезда. Он не искал её взглядом в толпе. Между ними повисла стена, невидимая, но осязаемая.
Но она не могла смириться. Чувство безысходности, которое одолело её на кладбище, не давало покоя. Смерть Зимы стала для неё последним аргументом. Этот мир, который он называл своим, был слишком жестоким. Он забирал жизни, ломал судьбы, превращал людей в зверей.
В тот вечер она решилась. Дождалась, пока отец уйдет по своим делам, и побежала к нему. К тому месту, где они впервые поговорили – к качелям во дворе. Знала, что он будет там. Он всегда приходил туда, когда ему было плохо.
Он сидел на качелях, медленно покачиваясь, словно пытаясь раскачать не только себя, но и всю свою тяжесть. Вокруг него сгущались сумерки, и его фигура казалась одинокой, вырезанной из темноты. Услышав её шаги, он поднял голову. В его глазах не было удивления, только усталость. И ещё что-то… Глубоко спрятанное горе.
— Зачем пришла? — голос был глухим, без прежней жесткости, но и без тепла.
Она подошла ближе, чувствуя, как внутри всё дрожит. Холодный ветер трепал её волосы, но она не чувствовала стужи. Вся она была огнем.
— Я не могу так больше, Валер, — сказала она, и собственное имя, произнесенное ею, показалось ей чужим. — Это неправильно. То, что происходит. Зима…
Он резко встал, и качели со скрипом остановились.
— Не надо про Зиму, — отрезал он, и в его голосе проскользнула знакомая сталь. — Не твое это дело.
— Моё! — воскликнула она, впервые заговорив так резко. — Потому что это твоё дело! Потому что ты там, в этой грязи! Валера, пожалуйста… Отшивайся.
Его глаза расширились от удивления, а затем в них вспыхнул гнев. Он смотрел на неё, как на сумасшедшую.
— Что ты несёшь? — процедил он сквозь зубы. — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь?
— Понимаю! — её голос дрожал, но она стояла на своём. — Уезжай! Куда угодно! В другой город! Поступай в техникум! Живи нормальной жизнью!
Он горько, почти злобно рассмеялся. Этот смех был полон горечи и безысходности.
— Нормальной жизнью? — передразнил он. — Это какой? С дипломом в руках и зарплатой в сто рублей? Или ты думаешь, что если я отсюда сбегу, то всё забудется?
Он сделал шаг к ней, его лицо было искажено гримасой боли и злости.
— Ты думаешь, это как в кино? Что можно просто встать и уйти? Ты не понимаешь, девочка. Не понимаешь, что это за мир. Здесь нет выхода. Входа и выхода нет.
— А что есть? — в отчаянии выкрикнула она. — Смерть? Тюрьма? Смотреть, как убивают твоих друзей, а потом самому идти убивать? Это по-твоему жизнь?
Он схватил её за плечи, его пальцы впились в ткань куртки. Его глаза горели диким, загнанным огнём.
— Да! Это так! — рыкнул он. — И Зима погиб за нас! За своё! За то, во что верил! А ты хочешь, чтобы я просто взял и предал его память? Предал всех? Сбежал, как последний чушпан?
Её сердце болезненно сжалось. Он был прав. В его мире это было бы предательством. И он никогда не смог бы жить с этим.
— Но ведь ты же не такой! — умоляла она, пытаясь достучаться до того прежнего Валеры, который сидел с ней на этих качелях и рассказывал о своих мечтах. — Ты умный! Ты можешь что-то другое!
— Я — пацан, — жестко отрезал он, и в этом слове не было гордости, лишь суровая, нерушимая данность. — И это не изменить. Не тебе, не мне. Никому.
Он отпустил её плечи, отступая на шаг. От него исходил такой холод, такой отчаянный мрак, что она чувствовала, как её силы иссякают.
— После Зимы… это дело чести, Рит, — он снова назвал её по имени, но оно прозвучало чуждо. — Если мы это спустим на тормозах, нас перестанут уважать. Нас сожрут. А я не хочу, чтобы мои пацаны… чтобы ты…
Он запнулся, и в этот момент она увидела проблеск того, что ещё оставалось в нём от человека. Нежности, которую он так старательно прятал.
— Чтрбы ты не умерла, — закончил он тихо, и в его голосе прозвучала такая боль, что она вздрогнула.
— А если не уйдёшь, то умрёшь ты! — слёзы текли по её щекам. — Или сядешь! И тогда что? Что будет со мной? Что будет с нами?
Он покачал головой, медленно, обречённо.
— "Нас" больше нет, — прошептал он, и эти слова разорвали её сердце. — Пойми, я не могу. Я не могу предать своих, пока Зима лежит в земле.
Он смотрел на неё таким взглядом, в котором смешались любовь, отчаяние и безысходность. Она видела, что он не лжет. Для него это было не просто участие в группировке, это была часть его идентичности, его мира, который он не мог, не имел права бросить. Кодекс улицы, слово пацана — это было для него важнее, чем его собственная жизнь, важнее, чем их будущее.
— Ты выбрал, — с горечью произнесла она, отступая от него. — Ты выбрал улицу.
— Я не выбирал, — почти прошипел он. — Я родился в ней. И из неё нет выхода, понимаешь? Нет. Никому.
Её последняя надежда рухнула. Она пыталась спасти его, вытащить из этой трясины, но он не хотел, не мог быть спасён. Его мир, пропитанный кровью и местью за Зиму, теперь требовал от него полного погружения. И она, со своей "нормальной жизнью", со своими мечтами о техникуме, была для него лишь помехой, слабостью, которую он не мог себе позволить.
Она развернулась и побежала. Не разбирая дороги, не обращая внимания на холодный ветер, который обжигал её лицо. Бежала прочь от него, от этой улицы, от этого города, который душил её своей безысходностью.
Он смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась в темноте. Его кулаки были сжаты до белых костяшек. В глазах стояли непролитые слёзы — горя по Зиме, по разрушенным надеждам, по ней. Он выбрал. И этот выбор причинял ему невыносимую боль, но он не мог поступить иначе. Он был пацаном, и для него это было приговором. Приговором, который разделил его жизнь на "до" и "после" неё. И теперь "после" было лишь черной, бесконечной дорогой мести и утрат.