Ритм асфальта | Турбо

Возвращение домой после того разговора стало для неё испытанием. Каждая клеточка тела кричала от боли, а внутри бушевал ураган из обиды, отчаяния и невыносимого чувства безысходности. Она не понимала, как он мог так легко от неё отказаться, как мог выбрать эту мёртвую улицу вместо них двоих. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с грязью на её щеках.

Дверь квартиры открылась бесшумно. В коридоре было темно, и она, привыкшая к тому, что отец часто пропадал где-то допоздна или мирно спал в своей комнате, не ожидала никого встретить. Но как только она сняла ботинки, из кухни донёсся хриплый голос, от которого у неё внутри всё похолодело.

— Вернулась, значит? Ишь ты, какая принцесса.

Она вздрогнула. Отец сидел за кухонным столом, освещённый единственной тусклой лампочкой. Перед ним стояла пустая бутылка и стакан, наполовину наполненный чем-то мутным. Глаза его, обычно затуманенные алкоголем и безразличием, сейчас были неестественно ясными и острыми. Он был пьян, но в этой пьянке читалось нечто зловещее.

— Где ты была? — вопрос прозвучал глухо, но от его тона ей стало по-настоящему страшно.

Она промолчала, пытаясь найти в себе силы ответить, но слова застряли в горле. Вся её смелость, которую она демонстрировала ему, вдруг испарилась.

— Я спрашиваю, где ты была! — Он хлопнул ладонью по столу, отчего бутылка звякнула. — И с кем? Думаешь, я слепой, что ли? Думаешь, я не вижу, с кем ты якшаешься? С бандитами! С этими ублюдками!

Сердце забилось бешено. Он видел её. Видел их вместе.

— Ты про него? — она всё же осмелилась произнести это.

— Про него! Про этого твоего… пацана! — в голосе отца сквозило отвращение. — Бандит, он и есть бандит! А ты, дура, ведешься! Неужели не видела, что с соседкой сделали? Тоже из-за такого же!

Его слова ударили, как пощёчина. Он редко вмешивался в её жизнь, но когда вмешивался, это всегда было тяжело и болезненно. Сегодняшний вечер был одним из таких.

— Валера не такой! — вырвалось у неё.

Отец вскочил из-за стола, его фигура в свете лампы показалась огромной и угрожающей. От него пахло перегаром и чем-то резким.

— Не такой, говоришь? А какой же он? Белый и пушистый? А то, что его дружка недавно закопали, это что? От хорошей жизни, по-твоему?

Он подошёл к ней вплотную, его лицо было искажено гримасой злости и страха. Страха за неё.

— Я тебе говорю: чтобы я его больше рядом с тобой не видел! Слышишь? Никогда! Иначе… иначе плохо будет. Всем.

Она хотела сказать ему, что он сам только что от неё отказался, что она уже и так несчастна. Но отец не слушал. Он уже принял решение.

***

На следующий день, к удивлению Валеры, к качалке подъехал старый «Москвич» отца Риты. Из него вышел мужчина, обычно забитый и неприметный, но сейчас собранный и удивительно трезвый. Его глаза были холодны и полны решимости.

Он сидел на бревне у входа, когда тот подошёл. За спиной стояли несколько пацанов, готовые в любой момент вступиться. Но мужчина не испугался.

— Мне надо поговорить с тобой, — произнёс он, глядя прямо в глаза.

Он кивнул, отпустив своих. Турбо знал, что этот разговор будет тяжёлым.

— Что нужно? — голос был глухим, ещё не до конца оправившимся от похорон Зимы.

— Моя дочь, — отец Риты произнёс это имя с такой болью, что у него что-то ёкнуло внутри. — Оставь её в покое.

Он усмехнулся. Горько, беззлобно.

— Я уже. Она сама меня бросила.

— Не лги мне! — голос мужчины дрогнул, но он взял себя в руки. — Я видел, как она на тебя смотрит. И видел, как ты… как ты на неё смотришь. Не знаю, что там у вас за игры, но они закончены.

Он встал, опершись руками о колени. Привычная пацанская стойка, призванная показать силу и безразличие.

— Она сама выбрала, — повторил он. — Улица не для неё. Я ей это объяснил.

— Не ты объяснил, а вы, твари! — Отец Риты сделал шаг вперёд, его глаза загорелись. — Затащили девчонку в это дерьмо! Из-за вас она рыдает по ночам! Из-за вас она перестала жить!

Турбо сжал кулаки. Эти слова задевали за живое, потому что он сам понимал, что в них есть доля правды.

— Это мой последний разговор с тобой, — продолжил отец Риты. — Я не буду ходить вокруг да около. У меня есть кое-какие… связи. И поверь мне, мне не составит труда сделать так, чтобы ты… чтобы ты исчез. Надолго. Или навсегда.

В его словах не было угроз, скорее, констатация факта. И в этом был настоящий, пугающий ультиматум. Отец Риты знал, на что давит. Он знал, что милиция сейчас свирепствует после всех последних разборок, и что любой повод может стать роковым.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Чтобы ты оставил мою дочь в покое. Чтобы она тебя больше никогда не видела. Чтобы ты исчез из её жизни. Забудь про неё. Навсегда.

Молчание. Он смотрел в холодные глаза мужчины, который, несмотря на всю свою неприметность и привычку к бутылке, сейчас демонстрировал стальную волю. Это была не угроза пацана, а угроза отчаявшегося отца, готового на всё ради своего ребёнка.

— Иначе что? — глухо спросил он.

— Иначе ты сядешь, — просто ответил мужчина. — И сядешь надолго. У меня есть достаточно информации, чтобы ты не вышел оттуда лет десять. А может, и больше. И поверь, я сделаю это. Мне наплевать, бандит ты или нет. Ты посмел тронуть мою дочь.

Турбо чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он был готов к разборкам, к дракам, к мести. Но к этому? К тому, что какой-то пьяница, которого он видел сто раз у подъезда, может так запросто сломать ему жизнь, используя систему, которую он так презирал, – к этому он не был готов. Он был уличным бойцом, но против такой силы он был бессилен.

Он знал, что у его отца были свои контакты в милиции, но сейчас этот мужчина, кажется, был готов пойти до конца. Его слова прозвучали, как приговор.

— Ты думаешь, ей будет лучше без меня? — усмехнулся он.

— Ей будет лучше без тебя живой, чем с тобой мертвой или искалеченной, — ответил отец Рииы, и в его голосе прозвучала такая искренняя боль, что Турбо наконец поверил ему. — Оставь её в покое.

Он кивнул. Без слов. Слова были лишними. В его голове прокручивались все их моменты — качели, подъезд, её нежный смех, её вера в него. Он пытался спасти её, оттолкнув от себя. А теперь его вынуждали это сделать, давя на самое больное.

Отец Риты развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он остался один, опустошенный и уничтоженный. Он только что потерял Зиму, а теперь терял и её. Выбора не было. Ультиматум был принят. Ритм асфальта продолжал звучать, но теперь это был уже не боевой клич, а траурный марш по его собственной жизни.