Между нотами любви

После утра понедельника, которое началось с дурацкой записки, я потратила почти час на то, чтобы успокоиться и вернуться в рабочее состояние. Кофе остыл, я заварила новый, потом ещё один. Сидела за столом, смотрела в учебник, пытаясь усвоить из него хоть что-то, но в итоге прокручивала в голове одну и ту же мысль: как он посмел?

Соседка-полицейский.

Я не полицейский. Я студентка юрфака, которая просто хочет тишины в собственном доме. Я имею право на тишину. Это записано в законе, между прочим. Закон о тишине, региональное законодательство, статьи о праве на отдых. Всё это я могла бы процитировать по памяти, если бы меня спросили.

Но Даню Горелова, судя по всему, законы не волнуют.

К обеду я успокоилась достаточно, чтобы вернуться к римскому праву после небольшого перерыва на перекус. Учебник, конспекты, дополнительные материалы — я погрузилась в них с головой, пытаясь забыть о существовании соседа сверху. И это почти получилось. Почти.

Потому что каждый раз, когда сверху раздавался какой-то звук — шаги, стук упавшего предмета, приглушённый голос, — я замирала и прислушивалась. Не началось ли снова? Не собираются ли они опять?

Но было тихо. Подозрительно тихо.

Вечером я даже подумала: может, полиция подействовала? Может, он понял, что шуметь нельзя? Теперь по воскресеньям наконец-то будет тихо?

Я почти поверила в это.

А во вторник утром, когда я выходила из подъезда в университет, на лестничной площадке второго этажа я наткнулась на двух парней. Они стояли, прислонившись к стене, и курили в открытое окно. Один из них был Даня.

Я узнала его сразу. Даже со спины — по этой расслабленной позе, по тому, как он держит сигарету, по голосу. Он что-то рассказывал второму, тот смеялся.

Я замерла на секунду, а потом пошла дальше, стараясь ступать как можно тише. Не потому что боялась — просто не хотела с ним встречаться. Не хотела видеть это самодовольное лицо. А еще не хотела думать о том, что он сейчас скажет.

Я почти проскочила. Но удача обошла меня стороной.

— О, соседка!

Голос раздался за спиной, когда я уже открывала дверь подъезда. Я сделала вид, что не слышу. Вышла на улицу, быстро зашагала к остановке.

— Эй, соседка-полицейский, постой!

Я ускорила шаг. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем он меня окликнул? Что ему нужно? Извиниться? Посмеяться? Скорее всего, второе.

К счастью, подошёл автобус, я запрыгнула в него и спряталась за спинами пассажиров. В окно видела, как Даня вышел из подъезда, посмотрел вслед автобусу и пожал плечами.

Я выдохнула. Пронесло.

Но весь день в университете я оглядывалась. Выглядывала из-за углов, проверяла, не идёт ли он следом, не появится ли внезапно в коридоре. Глупо, конечно. Он же не маньяк. Он просто дурак, который пишет оскорбительные записки. Но встречаться с ним лицом к лицу мне совсем не хотелось.

Вторник прошёл спокойно. Я его не видела. Может, он вообще не ходит на пары в начале учебной недели? Вполне в его стиле.

А сегодня среда.

Утро началось как обычно. Будильник прозвенел ровно в семь, я полежала ещё пять минут, глядя в потолок и собираясь с мыслями. Потом встала, умылась, сварила кофе, сделала бутерброд. Всё по расписанию, всё как всегда.

Наверху было тихо. Я уже начала привыкать к этой тишине, хотя каждый раз, выходя из квартиры, боялась столкнуться с ним на лестнице.

Сегодня повезло — никого.

В университет я приехала за полчаса до первой пары. Успела занять место в читальном зале, пролистать конспекты, повторить сложные моменты. Римское право медленно, но верно укладывалось в голове, хотя некоторые темы всё ещё вызывали трудности.

Первые две пары прошли спокойно. Лекция по теории государства и права, потом семинар по истории политических учений. Я отвечала, получала слова одобрения, записывала, слушала. Обычный день.

А потом наступил перерыв между второй и третьей парой.

Я стою в очереди в буфет. В руках — поднос с чашкой чая и бутербродом с сыром. Есть не хочется совсем — перед экзаменом аппетит всегда пропадает, — но надо. Если не поесть, к вечеру разболится голова, а это лишняя потеря времени. Организм — это механизм, который нужно обслуживать. Если не заправить его вовремя, он даст сбой в самый неподходящий момент. Я не могу позволить себе сбой.

В буфете шумно. Гул голосов, звон посуды, запах свежей выпечки и растворимого кофе. Очередь движется медленно — кто-то не может определиться с выбором, кто-то расплачивается мелочью, ну а кто-то просто залип в телефоне. Я стою и смотрю в окно.

За окном — лето. Настоящее, яркое, солнечное. Небо синее-синее, ни облачка. На подоконнике стоит горшок с геранью — точно такой же, как у меня дома. Интересно, это кто-то из студентов принёс или так и растёт с незапамятных времён? Я люблю такие мелочи — они создают ощущение постоянства. Герань на подоконнике росла здесь, когда я ещё училась в школе, и будет расти, когда я уже закончу университет. Мир не рухнет, даже если я провалю экзамен.

Хотя я не провалю. Я не имею права.

Я смотрю на герань и думаю о том, как устроены растения. Они тянутся к солнцу, поворачивают листья, впитывают свет. У них нет выбора — они так запрограммированы. А у человека есть выбор. Я могла бы сейчас быть где-нибудь на пляже, загорать, купаться или вообще флиртовать с парнями. Вместо этого я стою в очереди в буфет, чтобы потом идти на пару по гражданскому праву.

Это мой выбор. Я выбрала это сама. Или за меня выбрали? Я уже не помню. Когда тебе с детства твердят, что ты должна быть лучшей, это становится частью тебя. Ты уже не отделяешь свои желания от чужих ожиданий.

— …а она, представляете, полицию вызвала! Прямо в час ночи! Приезжают менты, начинают стучать, все в шоке, вечеринка насмарку.

Я замираю. Голос доносится откуда-то сбоку, из-за колонны, где стоят несколько столиков.

— Да ладно! Реально вызвала?

— Ага. Представляете такую дуру? Сидит там, наверное, книжки читает, а как люди веселятся — сразу в полицию звонить.

— Ну ты даёшь, Горелов. У тебя и правда соседка — параноик?

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Горелов. Это он. Стоит там, за колонной, с друзьями, и рассказывает про меня. Про то, какая я дура. Про то, что испортила им вечеринку.

— Параноик — не то слово. Я ей записку написал утром, поблагодарил за службу. Думал, может, юмор оценит. А она даже не ответила. Видимо, обиделась.

— Может, она просто не поняла? Девушки иногда тупят.

— Не, она не тупит. Она у нас в группе учится. Отличница. Всегда с учебником, всегда на первой парте. Лебедева её фамилия.

— А, эта? Которая всегда молчит? Я её даже не замечал никогда.

— Вот-вот. Тихая, скромная, книжки читает. А ночью — зверь. Полицию вызывает и бедных студентов по домам разгоняет.

Они смеются. Громко, довольно, как будто это самая смешная штука на свете.

Мои щеки горят огнём. Руки, сжимающие поднос, начинают дрожать. Чай в чашке плещется, бутерброд съезжает на край тарелки. Я чувствую, как по спине пробегает холодок, хотя в буфете душно.

Они смеются надо мной. Они обсуждают меня, как будто я какая-то диковинка. Тихая, скромная, книжки читает. А ночью — зверь.

Я зверь? Просто из-за того, что защищала свои права. Я имею право на спокойную обстановку. Это же записано в законе. Почему они не понимают таких простых вещей?

Я делаю глубокий вдох. Второй. Третий.

Не оборачиваться. Не смотреть. Не показывать, что я слышала. Пройти мимо с гордым видом, как будто мне всё равно. Как будто их слова для меня ничего не значат.

Я вспоминаю всё, что читала о психологии конфликта. Не реагировать на провокации. Сохранять спокойствие. Не показывать слабость. Агрессор питается твоей реакцией. Если не дать ему реакции, он потеряет интерес.

Легко говорить, когда читаешь об этом в книгах. Трудно делать, когда твоё сердце колотится где-то в горле, а в ушах шумит кровь.

Очередь двигается. Я делаю шаг вперёд, потом ещё один. Подхожу к кассе, расплачиваюсь, беру поднос. Поворачиваюсь — и иду прямо мимо их столика.

Я вижу его краем глаза. Он сидит в компании трёх парней, расслабленно откинувшись на спинку стула. В одной руке — бутылка газировки, в другой — телефон. Джинсы с дырами на коленях, футболка, поверх которой красуется черная рубашка, каштановые волосы взлохмачены, как будто он только что встал с постели. На лице — выражение полной беззаботности. Ему всё равно. Ему всегда всё равно.

Он меня замечает. Взгляд скользит по мне, останавливается на секунду, и на лице появляется та самая самодовольная усмешка. Уголки губ приподнимаются, в глазах вспыхивает что-то — насмешка? любопытство? Я не могу понять.

Я смотрю прямо перед собой. Иду ровно, не ускоряя и не замедляя шаг. Поднос в руках не дрожит — я взяла себя в руки. Плечи расправлены, спина прямая. Я — королева, проходящая мимо черни. Мне нет до них дела.

Прохожу мимо. Слышу за спиной приглушённый смех. Кто-то из его друзей что-то говорит, но я не разбираю слов. Да и не хочу.

Выхожу из буфета, сворачиваю за угол и только там позволяю себе выдохнуть. Прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза.

Параноик. Дура. Зверь, вызывающий полицию.

Вот что он обо мне думает. Вот что они все обо мне думают.

Я открываю глаза и смотрю на свой поднос. Чай почти остыл, бутерброд размок от жара руки. Есть расхотелось окончательно. Но надо. Надо есть, чтобы мозги работали. Экзамен через три дня. Нельзя раскисать из-за какого-то придурка.

Я иду в дальний конец коридора, где есть свободный подоконник. Сажусь, ставлю поднос рядом, откусываю бутерброд. Жую и смотрю в окно.

За окном прекрасная погода. Солнце, зелень, люди спешат по своим делам. Вон девушка в ярком сарафане идёт с мороженым, улыбается чему-то в телефоне. Вон парень на велосипеде проезжает мимо, за ним бежит собака. Где-то там, за этими стенами, нормальная жизнь. А я здесь, в душном коридоре университета, жую безвкусный бутерброд и пытаюсь не думать о том, что надо мной смеются.

Бутерброд кончается. Чай выпит. Я выбрасываю мусор в урну и иду на третью пару.

Гражданское право. Это третья пара, самая сложная. Преподаватель — доцент Воробьёв, мужчина лет пятидесяти с вечно уставшим лицом и скрипучим голосом. Он требует идеального знания материала и не прощает неточностей. Говорят, у него завалить курс — проще простого. Говорят, он помнит имена студентов, которые учились у него десять лет назад, и если ты ему не понравился однажды — не понравишься никогда.

Я вхожу в аудиторию одной из первых. Сажусь на своё обычное место — второй ряд у окна. Отсюда хорошо видно доску, и свет падает правильно. И, что немаловажно, отсюда видно всю аудиторию. Я люблю контролировать пространство. Когда я вижу всех, я чувствую себя спокойнее.

Раскладываю тетрадь, ручки, учебник. Готовлюсь записывать каждое слово. Ручки — две синие и одна красная для особо важных моментов. Тетрадь — общая, в твёрдой обложке, с разделителями по темам. Порядок на столе — порядок в голове.

Постепенно аудитория заполняется. Кто-то садится за задние парты, кто-то ближе к выходу. Входят девчонки из нашей подгруппы — Катя, Марина, Света. Кивают мне, я киваю в ответ. Мы не общаемся близко, но здороваемся. Катя когда-то пыталась со мной подружиться, звала в кафе после пар, но я отказывалась — у меня всегда были дела. Теперь она просто кивает и проходит мимо.

Я смотрю, как они садятся, перешёптываются, смеются. У них свои компании, свои разговоры, свои шутки. Я никогда не умела вписываться в компании. В школе тоже сидела одна, читала книжки на переменах. Меня не обижали, но и не звали. Я была... невидимой. Пока не начинались контрольные. Тогда все вдруг вспоминали, что я существую, и просили списать.

Звенит звонок. Воробьёв ещё не пришёл. В аудитории шумно, кто-то перекрикивается через ряды, кто-то показывает видео на телефоне соседу. Я смотрю в окно.

И тут входит он. Преподаватель, которого боятся все студенты, которым доводилось учиться у него. Хмурый взгляд, седые волосы, но идеальная осанка. Мужчина всем своим видом напоминает старого, но гордого орла.

Горелов входит в аудиторию ровно через десять минут после звонка, когда Воробьёв уже разложил распечатки на своем рабочем столе, открыл рот, чтобы начать лекцию. Входит, не здороваясь, не извиняясь, просто идёт к последней парте и плюхается на стул. На нём всё те же джинсы с дырами и футболка, волосы всё так же взлохмачены. Он выглядит так несерьезно, что обычный человек даже не понял бы, что этот парень учится на юридическом.

Воробьёв прерывается на полуслове, смотрит на него поверх очков. Взгляд тяжёлый, как бетонная плита. Я видела такой взгляд много раз — от отца, от учителей, от всех, кто старше и имеет власть. Так смотрят на тех, кто не оправдал ожиданий.

— Горелов, вы, как всегда, вовремя.

— А что? — Даня поднимает бровь. — Я не опоздал. Ещё идёт лекция.

— Лекция идёт уже десять минут.

— Ну, я быстро, — Даня улыбается своей наглой улыбкой. — Я всё равно всё запишу.

В аудитории кто-то хихикает. Воробьёв вздыхает и продолжает. Даже он привык к таким выходкам. Даня Горелов известен на весь факультет своим отношением к учёбе. И почему его до сих пор не отчислили — загадка. Может, у него связи? Может, родители платят? Я не знаю. Но каждый раз, глядя на него, я чувствую глухое раздражение.

Я отворачиваюсь к окну и делаю вид, что меня это не касается. Но краем глаза всё равно вижу, как он достаёт телефон и кладёт его на парту. Записывать он, конечно, ничего не собирается. Он просто будет сидеть, смотреть в экран и иногда поднимать голову, чтобы сделать вид, что слушает.

Лекция идёт своим чередом. Воробьёв рассказывает о праве собственности, о способах его приобретения и прекращения, о защите прав собственников. Я записываю, стараясь не пропустить ни слова. Иногда поглядываю в окно — там солнце, там жизнь и лето. Воробей сел на подоконник, повертел головой и улетел. Облако проплыло, закрыло солнце на минуту, потом открыло. Деревья за окном шевелят листьями — ветер, наверное. А здесь, в аудитории, душно и пахнет мелом и потом.

Я делаю пометки на полях. Воробьёв говорит быстро, но я успеваю. Я всегда успеваю. Моя рука двигается почти автоматически, буквы ложатся ровными строчками. Я могла бы писать с закрытыми глазами.

— ...особое значение имеет разграничение владения и собственности, — говорит Воробьёв. — В римском праве эти понятия были разделены, и это разделение сохранилось в современной юриспруденции. Владелец не всегда собственник, а собственник не всегда владелец...

Я записываю. В голове укладывается: владение — фактическое обладание, собственность — юридическое. Можно владеть незаконно, можно быть собственником, но не владеть. Как в моём случае — я собственник своей квартиры? Нет, квартира бабушкина, но я владею. А он? Он собственник своей квартиры? Или тоже владеет?

Я гоню эту мысль. Не думать о нём. Только учёба.

Ближе к концу пары Воробьёв, как обычно, начинает опрос. Оглядывает аудиторию, ищет жертву. Я опускаю глаза к тетради — не потому что боюсь, а потому что не хочу вызываться первой. Пусть сначала спросит других.

— Горелов, — говорит он вдруг. — Расскажите нам о способах защиты права собственности.

В аудитории повисает тишина. Все оборачиваются к последней парте. Я тоже оборачиваюсь — не удержалась.

Даня поднимает голову от телефона с таким видом, будто его только что разбудили. Глаза мутные, но в них проскальзывает что-то — не испуг, нет, скорее лёгкое раздражение.

— А? Что?

— Я спрашиваю, Горелов, знаете ли вы, какими способами защищается право собственности?

Даня медленно откладывает телефон. Потом так же медленно встаёт. У него на лице — выражение лёгкой скуки, как будто его заставляют делать что-то невероятно утомительное. Он потягивается, закидывает руки за голову, потом опускает.

— Ну, — говорит он. Голос ленивый, растянутый. — Есть виндикационный иск. Это когда собственник истребует вещь из чужого незаконного владения. И негаторный иск — об устранении препятствий в пользовании, не связанных с лишением владения. Ещё можно требовать признания права собственности в судебном порядке. И возмещение убытков, конечно.

Воробьёв смотрит на него с удивлением. Аудитория молчит. Я тоже молчу, но внутри у меня всё кипит.

Он знает. Он, который не записывает лекции, не ходит на семинары, спит на парах — он знает материал. Откуда? Как?

Я смотрю на него в упор. Он стоит, расслабленный, руки в карманах джинсов, на лице — лёгкая усмешка. Ему всё равно. Ему плевать на пятёрки, на похвалы, на одобрение преподавателя. Он просто ответил — и всё.

— Хорошо, — говорит Воробьёв после паузы. — А в чём разница между виндикационным и негаторным иском?

Даня пожимает плечами.

— Виндикационный — когда вещь ушла к другому человеку. Негаторный — когда вещь при тебе, но тебе мешают ей пользоваться. Ну, например, сосед застроил проход к твоему участку.

Он говорит это и смотрит прямо на меня.

Я чувствую, как краснею. Краска заливает щеки, шею, уши. В аудитории душно, но сейчас мне кажется, что температура подскочила на десять градусов. Это намёк. Это он про нас — про соседа, который мешает пользоваться квартирой.

Воробьёв замечает его взгляд, но не понимает, в чём дело. Он смотрит на меня, потом на Даню, потом снова на меня.

— Достаточно, Горелов. Садитесь. Четвёрка.

— А почему не пятёрка? — Даня улыбается. Улыбка у него наглая, самоуверенная, но в ней есть что-то... детское, что ли? Как у мальчишки, который знает, что сейчас получит замечание, но ему всё равно.

— Потому что на лекции вы не были.

— Я сейчас здесь.

— Вы опоздали.

Даня пожимает плечами и садится. На лице — ни капли расстройства. Ему и четвёрки достаточно. Ему вообще всё равно.

Воробьёв переводит взгляд на меня.

— Лебедева, дополните. Что ещё вы можете сказать о защите права собственности?

Я встаю. Ноги слегка дрожат, но голос звучит ровно. Я привыкла отвечать, это моя стихия. Когда я говорю, я забываю обо всём — о духоте, о насмешках, о его взгляде. Только материал.

— Помимо названных способов, существует также возможность самозащиты права, но только в пределах, необходимых для пресечения нарушения, и при условии, что способ самозащиты соразмерен нарушению. Это закреплено в статье 14 Гражданского кодекса. Также важным инструментом является иск о признании права собственности, который подаётся в случае, когда право собственности оспаривается или не признаётся другими лицами. Кроме того, собственник может требовать возмещения убытков, причинённых нарушением его права, включая упущенную выгоду.

Я говорю долго, подробно, с примерами из судебной практики. Воробьёв слушает и кивает. На лице — одобрение. Он любит, когда знают не только теорию, но и практику. Я читала дополнительные материалы, я готовилась. Я всегда готовлюсь.

— Отлично, Лебедева. Пятёрка. Садитесь.

Я сажусь. Ловлю восхищённые взгляды одногруппников. Катя сзади шепчет: «Круто!» Я улыбаюсь уголками губ. Да, круто. Я знаю. Я работала на это.

И тут я слышу это.

Шёпот. Тихий, но отчётливый. С последней парты.

— Ботаник.

Он сказал это своему соседу. Не мне. Но я слышу. И он знает, что я слышу.

Я не оборачиваюсь. Смотрю прямо перед собой, на доску, на которой ничего не написано. Пальцы сжимают ручку так, что костяшки белеют.

Ботаник.

Да, я ботаник. Я учусь. Я получаю пятёрки. Я знаю материал. А что такого? Это плохо? Разве за это должно быть стыдно?

Я чувствую, как к глазам подступают слёзы. Глупо, глупо плакать из-за такого. Он просто идиот. Его слова ничего не значат.

Но почему-то значат. Почему-то это слово, сказанное с такой презрительной интонацией, бьёт больнее, чем «параноик» или «полицейский». Ботаник. Зубрила. Заучка. Та, у которой нет жизни кроме учёбы.

А у него есть жизнь. У него вечеринки, друзья, девушки наверняка. Он живёт полной жизнью, а я сижу в душной квартире и читаю учебники.

Может, он прав? Может, я действительно выгляжу как одинокая заучка?

Я гоню эту мысль. Нет, я не такая. Я просто ответственная. Я знаю, чего хочу. Я строю своё будущее. А он... что у него будет через пять лет? Бармен с дипломом юриста, который он купил или получил чудом?

Звенит звонок. Все начинают собираться, шуметь, двигать стульями. Я медленно складываю вещи в рюкзак. Тетрадь, ручки, учебник. Всё по местам. Не спешу. Пусть все уйдут, пусть схлынет этот шум.

Но кто-то подходит к моей парте и останавливается. Я вижу край джинсов с дырами.

— Лебедева, постой.

Я поднимаю голову. Передо мной стоит Даня Горелов. Вблизи он кажется ещё выше, чем на лекции. И ещё наглее. От него пахнет чем-то — не то табаком, не то кофе, не могу понять. Глаза карие, с золотистыми крапинками, которые я замечаю только сейчас. И в этих глазах — не насмешка, нет, что-то другое. Любопытство? Интерес?

— Чего тебе? — спрашиваю я холодно. Голос звучит ровно, хотя сердце колотится где-то в горле.

Он усмехается. Та же самодовольная усмешка, что и в буфете, что и на лекции. Но теперь в ней есть что-то ещё — неуверенность? Нет, не может быть.

— Слушай, я тут подумал... — Он замолкает, как будто подбирает слова. — Может, будешь ко мне приходить, учить меня уму-разуму? А то с полицией возиться не особо хочется.

Я смотрю на него в упор. В его глазах — смесь веселья и любопытства. Он проверяет меня. Хочет посмотреть, как я отреагирую. Хочет вывести из себя.

Я делаю глубокий вдох.

— Учись сам, если сможешь. — Голос звучит ледяно, как айсберг. — И сделай музыку тише.

Разворачиваюсь и иду к выходу. Не бегу, не спешу — иду ровно, с достоинством. Чувствую его взгляд спиной. Он не окликает. Просто смотрит.

Выхожу в коридор. Там шумно, людно, все куда-то спешат. Я вливаюсь в поток и иду к лестнице. Мне на четвёртый этаж, следующая пара.

И только когда я сворачиваю за угол и остаюсь одна, я позволяю себе остановиться и выдохнуть.

Руки дрожат. В голове пустота.

Он подошёл. Он сам подошёл ко мне. Зачем? Чтобы поиздеваться? Чтобы посмотреть на мою реакцию? Чтобы...

«Может, будешь ко мне приходить, учить меня уму-разуму?»

Что это было? Попытка задеть? Или... нет, не может быть. Он просто прикалывается.

Я иду дальше. Поднимаюсь по лестнице, захожу в аудиторию, сажусь на своё место. Следующая пара — история государства и права. Любимый предмет. Преподаватель пожилой, добрый, рассказывает интересно.

Но мысли разбегаются.

Я думаю о нём. О том, как он отвечал. О том, что он знает материал, хотя никогда не готовится. О том, что он смотрел на меня, когда говорил про соседа. О том, что он подошёл после пары.

И о его глазах. Карих, с золотистыми крапинками. Я никогда не замечала, какие у него глаза. На лекциях я на него не смотрела, зачем? А сейчас вот заметила.

Глупо. Очень глупо.

Я сижу и смотрю на доску, но не вижу ничего. Передо мной — его лицо. Наглое, самоуверенное, но... не злое. Не такое, как я ожидала.

Нет. Он злой. Он бездельник, который мешает мне жить. Который смеётся надо мной с друзьями. Который называет меня параноиком и ботаником.

Я не должна о нём думать. У меня экзамен через три дня. Римское право. Важнее ничего нет.

Я открываю тетрадь и начинаю записывать. Лекция уже идёт, преподаватель что-то говорит, я стараюсь не отставать. Ручка бегает по бумаге, выводя ровные строчки. История государства и права, Древняя Русь, Русская Правда, Ярославичи...

Но мысль о нём не уходит. Впилась занозой и сидит.

После четвёртой пары я иду в библиотеку. Это мой ритуал. После занятий — два часа в библиотеке, пока не закроют. Там тихо, прохладно, пахнет книгами и старыми журналами. Моё любимое место в университете.

Библиотека находится на третьем этаже старого корпуса. Туда редко кто заходит — студенты предпочитают электронные ресурсы, а преподаватели берут книги на дом. Поэтому здесь всегда пусто и тихо. Идеальные условия для работы.

Я захожу, киваю библиотекарше — тёте Маше, которая работает здесь с незапамятных времён и знает всех поимённо. Она улыбается мне в ответ.

— Опять учишься, Каролина? — спрашивает она. — Скоро экзамены?

— Через три дня римское право, — отвечаю я.

— Ой, страшный предмет. Мой сын тоже мучился. Ты держись, девочка.

Я улыбаюсь и прохожу в читальный зал. Сажусь за дальний столик, у окна. Раскладываю учебники.

Римское право. Законы XII таблиц. Институции Гая. Дигесты Юстиниана. Термины, даты, имена. Всё это нужно уложить в голове так, чтобы ночью разбудили — и ты ответил.

Я читаю, конспектирую, запоминаю. Это помогает отвлечься от мыслей о Дане. Через час я уже почти забыла о его существовании. Почти.

Через два часа глаза начинают слипаться. Надо отдохнуть. Я откладываю ручку, тру переносицу. Смотрю в окно.

За окном — летний вечер. Солнце клонится к закату, небо розовеет. На подоконнике сидит голубь, нахохлился, дремлет. Вдалеке видно крыши домов, деревья, макушки троллейбусов. Красиво.

Я встаю, потягиваюсь. Надо размяться, пройтись. Выхожу из читального зала, иду по коридору к окну.

Коридор пустой. Только где-то далеко слышны голоса — наверное, первокурсники бегают, у них ещё пары есть. Я подхожу к окну, смотрю на улицу.

— Опять учишься?

Я вздрагиваю. Рядом, оказывается, стоит Даня. Прислонился плечом к стене, руки в карманах, смотрит на меня. В полумраке коридора его глаза кажутся почти чёрными.

— Ты следишь за мной? — спрашиваю я резче, чем хотела. Сердце снова колотится где-то в горле. Откуда он взялся? Я не слышала шагов.

Он усмехается. Усмешка уже привычная, но сейчас в ней нет издевки — скорее усталость.

— Нет, просто мимо шёл. Курсовую надо сдавать, а я даже тему не выбрал. Думал, может, в библиотеке что-то найду.

Я смотрю на него с недоверием. Он — и курсовая? Он, который вообще ничего не делает? Который спит на парах и отвечает с ленцой?

— В библиотеке? — переспрашиваю я. — Ты?

— А что, не похож? — он улыбается. — Думаешь, я только вечеринки устраиваю?

— Примерно так.

Он смеётся. Коротко, отрывисто. Но смех не обидный — скорее удивлённый.

— Зря ты так, соседка. Я много чего умею. Просто не показываю.

Я молчу. Не знаю, что сказать.

— А ты что, курсовую пишешь? — спрашивает он. — Или просто к экзамену готовишься?

— Готовлюсь.

— К римскому?

— Да.

— Слушай, — он вдруг становится серьёзным. — А можешь объяснить одну вещь? Я вот не понимаю про виндикацию. Если вещь украли, а потом перепродали добросовестному приобретателю — кому она достанется?

Я смотрю на него. Он выглядит серьёзным. Правда хочет понять или опять издевается? В глазах — не насмешка, а какой-то интерес. Кажется.

— Добросовестный приобретатель защищается, если вещь не выбыла из владения собственника помимо его воли, — отвечаю я сухо. — Если украли — выбыла помимо воли. Значит, можно истребовать.

— А если не украли, а потеряли?

— Тоже можно. Потеря — это тоже выбытие помимо воли.

— А если сами отдали, а потом передумали?

— Тогда нельзя. Если передали по договору, даже если договор потом признают недействительным, добросовестный приобретатель защищается. Это позиция высшего арбитражного суда, есть постановление пленума.

Он кивает. Смотрит на меня задумчиво. В глазах — что-то вроде уважения.

— Понятно. Спасибо.

И уходит. Просто разворачивается и идёт по коридору, насвистывая какую-то мелодию. Я смотрю ему вслед. Он идёт легко, непринужденно, как будто весь мир — его сцена.

Я стою у окна и смотрю ему вслед.

Что это было?

Он реально хотел понять или просто повод поговорить? И зачем ему вообще это знать? Он же не готовится. Или готовится? Но как можно готовиться, не ходя на пары?

Я возвращаюсь в библиотеку, сажусь за стол, открываю учебник. Но строчки снова плывут.

Даня Горелов. Загадочный тип. То вечеринки, то записки, то смех с друзьями, то вдруг вопросы про виндикацию. То называет меня ботаником, то спрашивает объяснения. Кто он на самом деле?

Я гоню эту мысль. Мне всё равно. Пусть делает что хочет. Моё дело — учёба.

Но до самого вечера, пока я сижу в библиотеке, я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к шагам. Не появится ли он снова.

Он не появляется.

В половине девятого библиотека закрывается. Я собираю вещи, прощаюсь с тётей Машей и выхожу на улицу.

Вечер тёплый, даже жаркий. Воздух пахнет асфальтом и цветами. Где-то играет музыка — из открытого окна соседнего дома. Кто-то смеётся, кто-то разговаривает по телефону. Город живёт своей летней жизнью.

Я иду к остановке. В голове — пустота и усталость. Хочется только одного: принять душ и лечь спать.

Автобус подходит быстро, я заскакиваю в него, прижимаю рюкзак к груди. Еду, глядя в окно на мелькающие огни.

Дома темно. Я захожу в подъезд, поднимаюсь по лестнице. На моём этаже тихо. Открываю дверь, включаю свет.

На полу — ничего. Ни записок, ни сюрпризов. Я выдыхаю.

Захожу в квартиру, лениво загорается маленькая люстра в прихожей. В комнате душно, как всегда. Открываю окно, сажусь за стол. Надо бы ещё почитать, но глаза слипаются. Решаю, что на сегодня хватит.

Принимаю душ, переодеваюсь, ложусь в постель.

Наверху тихо. Сегодня среда, не воскресенье. Но я всё равно прислушиваюсь.

Тишина.

Ложусь, закрываю глаза. Долго ворочаюсь, не могу уснуть. В голове крутятся события дня: его голос в буфете, его ответ на паре, его шёпот «ботаник», его вопрос в коридоре.

И его взгляд. Этот взгляд, когда он смотрел на меня.

Что ему нужно?

Я засыпаю под утро. И мне снится странный сон: будто я играю на пианино в огромном зале, а он сидит в первом ряду и слушает. Не смеётся, не усмехается — просто слушает. А потом встаёт и начинает аплодировать. Один во всём зале.

Просыпаюсь в холодном поту.

Глупость какая. Соседи-музыканты мне снятся.

За окном светает. Новый день. До экзамена два дня.

Я встаю, иду в душ, завариваю кофе. Сажусь за учебники.

И стараюсь не думать о карих глазах с золотистыми крапинками.

Не думать. Совсем. Получается плохо.