Между нотами любви

Неделя после экзамена должна была стать временем отдыха. Я мечтала об этом всё время, пока готовилась к римскому праву: о том, как выдохну, как отосплюсь, как буду просто сидеть на балконе с книжкой (художественной, не учебной!) и наслаждаться летом.

Но судьба, как всегда, распорядилась иначе.

Экзамен я сдала. Пятёрка. Профессор Серебряков даже похвалил меня при всех, сказал, что такие ответы редко слышит. Я вышла из аудитории на ватных ногах, счастливая и опустошённая одновременно. Добралась до дома, рухнула на кровать и проспала двенадцать часов подряд.

А наутро проснулась от музыки.

Я посмотрела на часы. Десять утра. Уже выходной? Нет, вторник. Рабочий день, десять утра, а сверху гремит музыка так, будто там ночная вечеринка в самом разгаре.

Я лежала в постели, слушала басы, которые проходили сквозь потолок и заставляли вибрировать кровать, и пыталась понять, что происходит. Раньше они шумели только по выходным. Пару раз в пятницу вечером. Но утром буднего дня?

Может, у них праздник? День рождения? Какой-то другой повод?

Я решила не обращать внимания. Легла, накрылась подушкой, попыталась доспать. Не получилось. Музыка пробивалась сквозь подушку, сквозь одеяло, сквозь всё.

Встала. Сварила кофе. Села с чашкой на кухне, глядя в окно. За окном — ясное небо, солнце, люди идут по делам. Нормальные люди в нормальном мире.

Музыка сверху продолжалась до обеда. Потом стихла. Я выдохнула.

А вечером началось снова.

В тот вечер я ещё не придала этому значения. Ну, погуляли днём, погуляли вечером — бывает. Люди отдыхают. У них каникулы, наверное.

Потом, уже в четверг утром, музыка началась в одиннадцать. Я как раз завтракала. Услышав первые басы, я замерла с ложкой у рта.

Опять?

Я доела, помыла посуду, села читать книгу. Музыка гремела. Я надеялась, что к обеду стихнет. Не стихла. К вечеру — только громче.

В пятницу вечером я позвонила в полицию.

— Городской отдел полиции, дежурный лейтенант Ковальчук, слушаю.

— Здравствуйте. Я хочу сообщить о нарушении тишины. Уже второй день подряд музыка орёт.

— Адрес?

Я продиктовала.

— Ваша квартира?

— Сорок пять. Шумят из сорок седьмой.

— Принято. Ждите, наряд выедет.

Я ждала два часа. Музыка стихла сама в половине двенадцатого. Полиция так и не приехала.

В субботу утром я проснулась от музыки. В девять утра.

Я лежала в постели и смотрела в потолок. Там, за этим потолком, сейчас ходил Даня Горелов, слушал свою дурацкую музыку и, наверное, думал, какой он крутой. А я здесь, в своей квартире, не могу даже выспаться.

Я встала, умылась, сварила кофе. Села за стол с блокнотом и ручкой. Написала: «Уважаемый участковый уполномоченный! Прошу принять меры к гражданину Горелову Д.С., проживающему по адресу... который систематически нарушает тишину и покой граждан...»

Перечитала. Добавила: «Шум продолжается ежедневно с утра до поздней ночи, что делает невозможным отдых и нормальную жизнедеятельность...»

Дописала до конца, поставила дату. Осталось только подписать и отнести в отделение.

Я смотрела на этот лист и думала. Если я отправлю заявление, начнутся разбирательства. Приедет участковый, будет беседовать с Даней, составлять протоколы. Может, его оштрафуют. Может, даже поставят на учёт.

И что это изменит? Он будет злиться ещё больше. Будет шуметь ещё громче, назло. А я превращусь в ту самую соседку-жалобщицу, которую все ненавидят.

Я отложила заявление в ящик стола. Не отправила.

Пусть сначала попробую решить миром.

В воскресенье днём музыка не стихала ни на минуту. Я ходила по квартире, пила воду, пыталась читать, но строчки расплывались перед глазами. В голове пульсировало в такт басам. Я чувствовала, как напряжение нарастает с каждым часом.

К вечеру я превратилась в комок нервов. Голова раскалывалась, глаза слипались, но уснуть под этот грохот было невозможно. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и считала минуты до полуночи — вдруг они сами угомонятся?

В одиннадцать вечера я поняла, что больше не выдержу.

Я встала, накинула халат (хотя какой смысл накидывать — я же не на улицу, просто на этаж выше), вышла в коридор. Остановилась перед дверью. Сердце колотилось где-то в горле.

Я поднялась по лестнице на пятый этаж. Подошла к двери сорок седьмой квартиры. Из-за неё доносилась музыка — громкая, наглая, долбящая по ушам. Слышны были голоса, смех, звон посуды.

Я глубоко вздохнула и нажала на кнопку звонка.

Никто не открыл. Я позвонила ещё раз, длиннее, настойчивее. Ещё раз.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Горелов. В руке — бутылка пива, на губах — пенная шапка. На нём была простая белая футболка и джинсы, волосы взлохмачены, глаза блестели — то ли от выпитого, то ли от веселья. За его спиной я видела комнату, полную людей. Кто-то танцевал, кто-то сидел на диване с бокалами, кто-то громко смеялся.

— О, соседка! — Даня расплылся в улыбке. — Какими судьбами? Заявление принесла?

Я сделала глубокий вдох. Голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело.

— Сделай музыку тише. Немедленно.

— А? — он приложил ладонь к уху, изображая, что не слышит. — Что-что?

— Ты слышал. Сделай тише.

Даня усмехнулся, отхлебнул пива.

— Слушай, соседка, а может, зайдёшь? Повеселимся вместе? — Он кивнул в сторону комнаты. — Вон, видишь, сколько людей. Все отдыхают. И ты отдохни. А то всё книжки да книжки.

— Мне не нужно веселье. Мне нужна тишина. Я хочу спать.

— Так не спи. — Он пожал плечами. — У нас тут классно. Музыка, люди, пиво. Присоединяйся!

Он протянул мне бутылку, как будто предлагая отпить.

Я отшатнулась.

— Ты издеваешься?

— Нет, я серьёзно. — Он смотрел на меня с этой своей наглой улыбкой. — Ты когда в последний раз веселилась? Наверное, никогда. Всё учишься, учишься. А жизнь проходит мимо.

— Моя жизнь — моё дело.

— Ну как знаешь. — Он снова пожал плечами. — А мы будем веселиться.

Он сделал шаг назад, чтобы закрыть дверь.

— Даня, — сказала я. Голос сорвался, хотя я пыталась его контролировать. — У меня завтра... мне нужно отдохнуть. Пожалуйста.

Он остановился. Посмотрел на меня. Насмешка в глазах на секунду исчезла, сменившись чем-то другим. Чем-то похожим на... сомнение?

— Ладно, — сказал он вдруг. — Сделаю тише. Иди спать.

И закрыл дверь.

Я стояла на лестничной площадке, глядя на закрытую дверь. Музыка за ней стихла — самую малость, самую капельку. Но всё же стихла.

Я спустилась в свою квартиру, легла в кровать. Музыка сверху звучала, но тише. Почти терпимо.

Я лежала и взглядом сверлила дыру в потолке. Думала о том, что он сказал. «Жизнь проходит мимо». Откуда он знает? Что он вообще обо мне знает?

Мысли путались. Я пыталась уснуть, но не могла. Слишком много адреналина выплеснулось в кровь за эти полчаса.

В два часа ночи музыка стихла совсем. Я наконец провалилась в сон.

Понедельник я помню плохо. Сплошной туман из недосыпа и раздражения. Музыка началась в полдень и продолжалась весь день. Я пыталась уйти из дома — гуляла по городу, сидела в парке, читала книгу на лавочке. Но возвращаться всё равно пришлось.

Вечером я снова вызвала полицию. Полиция снова не приехала.

Во вторник утром я проснулась от тишины. Это было так непривычно, что я даже испугалась — не оглохла ли? Прислушалась. Тишина. Настоящая, глубокая, благословенная тишина.

Я лежала в кровати и боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это чудо.

В итоге все таки встала, сварила кофе, вышла на балкон. Утро было тёплым, солнечным, обещающим жаркий день. Где-то пели птицы, во дворе играли дети. Нормальное утро.

Я наслаждалась тишиной, пила кофе и думала, что, может, всё наладится. Может, он понял. Может, ему стало стыдно.

Наивная.

В час дня музыка включилась снова.

Я сидела на кухне, доедала бутерброд, когда басы ворвались в мою квартиру, заставив вздрогнуть чашку на столе. Я замерла. Посмотрела на потолок.

Он делает это специально. Я вдруг поняла это с кристальной ясностью. Он не просто шумит. Он шумит мне назло. Потому что я посмела вызвать полицию. Потому что я посмела прийти и потребовать тишины. Потому что я — соседка-полицейский.

Злость поднялась во мне, горячая и ослепляющая. Я хотела снова подняться к нему, постучать, кричать, требовать. Но потом подумала: зачем? Бесполезно. Он делает это специально. Ему нравится моя реакция.

Я не доставлю ему этого удовольствия.

Я надела наушники, включила музыку — классику, Баха, — и попыталась читать. Бах перекрывал басы, но не полностью. Где-то на периферии сознания всё равно пульсировало: бум-бум-бум.

Я просидела так до вечера. Глаза болели от напряжения, голова гудела. К восьми вечера я поняла, что больше не могу. Мне нужно выйти, проветриться, уйти от этого звука.

Я оделась — надела лёгкое платье, белое, с цветочным принтом, туфли на маленьком каблуке, — взяла сумку и вышла из квартиры.

В подъезде было тихо. Только отдалённые звуки музыки сверху, но здесь, внизу, они почти не слышны. Я спустилась по лестнице, открыла дверь и вышла на улицу.

Жара. Даже вечером, после восьми, воздух был раскалённым, тяжёлым. Солнце уже село, но асфальт ещё дышал теплом. Пахло пылью, выхлопными газами и ещё чем-то сладким — наверное, цветы во дворе.

Я пошла в сторону парка. Медленно, стараясь дышать глубоко. В голове шумело — то ли от музыки, которая въелась в подкорку, то ли от усталости.

На углу у магазина стоял лоток с мороженым. Я купила рожок — фисташковое, моё любимое. Села на лавочку в тени, принялась есть. Мороженое таяло быстрее, чем я успевала его есть, текло по пальцам. Я слизнула с руки, облизала пальцы. Глупо так, по-детски, но приятно.

Мимо проходили люди. Кто-то с собаками, кто-то с детьми, кто-то с мороженым, как я. Парень и девушка, держась за руки, смеялись чему-то своему. Молодая мама катила коляску, напевая ребёнку песенку. Жизнь шла своим чередом.

Я доела мороженое, выбросила салфетку в урну и пошла дальше. В парке было многолюдно — все пытались спастись от жары вблизи деревьев и парочки фонтанчиков. Я нашла свободную лавочку, села, достала книгу. Попыталась читать.

Не получалось. Мысли возвращались к нему. К Дане. К его наглой улыбке. К его словам про жизнь, которая проходит мимо. К тому, как он сказал «иди спать» и сделал музыку тише. Хоть немного, но сделал.

Почему? Если он хочет мне насолить, зачем вообще пошёл на уступку? Мог бы просто захлопнуть дверь. А он сделал тише.

Я сидела в парке, смотрела на заходящее солнце и пыталась понять этого человека. И не могла.

Вернулась домой около десяти. В подъезде было тихо. Я поднялась на свой этаж, открыла дверь, зашла. Музыка сверху слышалась, но приглушённо — видимо, вечеринка была в самом разгаре, но звукоизоляция хоть и слабо, но делала своё дело.

Я приняла душ, легла в кровать. Закрыла глаза. Музыка мешала, но я так устала за эти дни, что уснула почти мгновенно.

Проснулась в два часа ночи от тишины. Резко, как от толчка. Лежала, прислушивалась. Тишина. Настоящая, полная.

И вдруг я осознала, что за эти дни привыкла к музыке. Что моё тело ждало басов, а когда они прекратились — проснулось.

Глупость какая.

Я перевернулась на другой бок и снова заснула.

Утро среды. Я проснулась в девять, выспавшаяся, почти отдохнувшая. Музыки не было. Я полежала немного, наслаждаясь тишиной, потом встала, заварила черничный чай и села на балконе.

День обещал быть жарким. Солнце уже пекло, небо было безоблачным. Во дворе суетились люди, куда-то спешили. Жизнь.

Я сидела, пила чай и думала. О том, что сегодня среда, и если Даня решил сегодня не прогуливать, то должен быть в университете. Значит, день пройдёт спокойно, хотя я это "спокойно" не застану, мне ведь тоже на пары нужно идти. Но, может быть, когда вечером вернусь с учебы, будет тихо — вдруг он устал от вечеринок?

Наивная. Во второй раз.

Вечером музыка началась в семь. Я как раз готовила ужин. Услышав первые басы, я замерла с ножом в руке. Посмотрела на потолок.

Он издевается.

Я выключила плиту, села на стул. Смотрела в одну точку перед собой. В голове пульсировало: бум-бум-бум.

Я взяла телефон. Набрала участкового. Долго слушала гудки. Потом сбросила.

Что я скажу? «Мой сосед шумит»? А Горелов скажет: «Я не шумлю»? И кто прав?

Закон о тишине в нашем регионе запрещает шум с одиннадцати вечера до семи утра. Всё остальное время — можно. Формально он ничего не нарушает.

Я положила телефон. Встала, подошла к окну. За окном лето, закат, люди гуляют. Люди, у которых сосед, скорее всего, не помешан на громкой музыке и сборищах в собственной квартире.

А я здесь, в своей квартире, как в осаждённой крепости.

Четверг, пятница, суббота — всё повторилось. Каждый день музыка начиналась около полудня и продолжалась до поздней ночи. Иногда стихала на пару часов, потом включалась снова. Я перестала различать дни, они слились в один бесконечный гул.

Я почти не спала. Под глазами залегли тени, руки дрожали от недосыпа и кофе, которым я пыталась взбодриться. Я перестала выходить из дома — не было сил. Сидела в наушниках, слушала что-то из классики, пыталась читать. Не получалось.

В воскресенье вечером я написала заявление участковому. Настоящее, официальное. Распечатала, подписала, положила в конверт. Завтра отнесу.

В понедельник утром я проснулась от тишины. Посмотрела на часы — девять утра. Тишина. Я лежала и думала, кажется мне или нет. Может, я просто оглохла? Тогда я больше не буду страдать от шума. Это плюс. Но не смогу слышать, что говорят преподаватели. А вот это минус.

Нет, не оглохла...

В десять музыка включилась.

Я закрыла глаза и заплакала. Просто лёжа в постели, не сдвинувшись с места, глядя в потолок, из которого лились басы. Слёзы текли по щекам, капали на подушку. Я не могла их остановить.

Сколько это будет продолжаться? Неделю? Месяц? Всё лето?

Я взяла себя в руки. Умылась, оделась, взяла конверт с заявлением и вышла из дома.

Отделение полиции было в двух кварталах. Я дошла туда за десять минут. Зашла, отдала конверт дежурному. Он посмотрел на меня устало, кивнул, бросил в ящик.

— Ждите, — сказал. — Рассмотрят.

Я вышла на улицу. Солнце пекло немилосердно. Воздух дрожал над асфальтом. Люди прятались в тени, обмахивались чем попало.

Я пошла обратно. Медленно, стараясь дышать. Голова кружилась — от жары, от недосыпа, от всего сразу.

У подъезда я встретила бабу Зину с первого этажа. Она сидела на лавочке с другими старушками.

— Ой, Каролиночка, — сказала она. — Ты чего такая бледная? Плохо себя чувствуешь?

— Всё нормально, — ответила я. — Просто жарко.

— Жарко, — согласилась она. — А этот опять шумит, да? Мы слышим. Ты пиши заявление, деточка. Надо на него хоть какую-то управу найти.

Я кивнула и зашла в подъезд.

В подъезде было прохладнее. Я остановилась, прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в ушах. В голове шумело.

Лифт открылся. Я вошла, нажала кнопку четвёртого этажа. Двери закрылись.

И вдруг они снова открылись. В лифт вошёл Даня Горелов.

Мы встретились взглядами. Он — в своей обычной футболке и джинсах, с рюкзаком за плечами. Я — в лёгком платье, бледная, с кругами под глазами.

Лифт поехал вверх.

Мы молчали.

Я смотрела на цифры над дверью. Первый, второй, третий. Каждый этаж отдавался в висках пульсом. В лифте было тесно, душно. Я чувствовала его присутствие всем телом — тепло, запах (табак, кофе, что-то ещё, неуловимое). Он стоял, прислонившись к стенке, руки в карманах, смотрел в потолок.

Четвёртый этаж. Двери открылись. Я вышла. Даня вышел следом. Зачем?

Наши квартирыя на разных этажах. Он пошёл к лестнице, а я к своей двери. Достала ключи, пытаясь попасть в замок. Руки дрожали, ключи не слушались.

— Лебедева, — сказал он вдруг.

Я обернулась. Он стоял на лестнице, перебирал ключи в руке, и смотрел на меня. Взгляд странный — не насмешливый, не наглой. Просто... смотрел.

— Чего тебе? — спросила я. Голос прозвучал устало, безжизненно.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент мир качнулся.

Стены поплыли, пол ушёл из-под ног. Я схватилась за дверной косяк, но пальцы соскользнули. Колени подогнулись.

— Эй! — Я услышала его голос будто издалека. — Ты чего?

Я сползла по стене вниз. Села на пол, прислонившись спиной к своей двери. В глазах темнело, в ушах шумело. Наверное, перегрев. Или недосып. Или всё вместе.

— Каролина! — Он уже был рядом, наклонился надо мной. В руках — бутылка воды. — Пей.

Я хотела отказаться, но не смогла. Руки не слушались. Он сам поднёс бутылку к моим губам, придерживая голову.

— Пей, — повторил он. — Медленно.

Я пила. Вода была прохладной, вкусной. Живительной. Я пила жадно, захлёбываясь, проливая на платье.

— Тише, — сказал он. — Не торопись.

Я оторвалась от бутылки. Посмотрела на него. Он сидел рядом на корточках, держал бутылку, смотрел с беспокойством. Настоящим, не наигранным.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. — Он усмехнулся, но усмешка была какой-то другой — не наглой, а скорее смущённой. — Ты как? Встать сможешь?

— Попробую.

Он помог мне подняться. Подхватил под руку, поддержал. Я стояла, держась за него, и чувствовала, как дрожат ноги.

— Открой дверь, — сказал он. — Я доведу тебя до дивана.

Я послушно открыла дверь. Он завёл меня в квартиру, усадил на диван. Сам сел в кресло напротив.

— Воды ещё? — спросил.

— Нет, спасибо.

Он сидел, смотрел на меня. Я сидела, смотрела на него. Молчали.

— Ты чего по жаре ходила? — спросил он наконец.

— В полицию ходила. Заявление на тебя писать.

Он поднял бровь. Усмехнулся.

— И написала?

— Написала.

— Молодец. — Он сказал это без сарказма, просто констатировал факт. — Поможет?

— Не знаю.

— Не поможет, — сказал он уверенно. — Участковому плевать. У него своих проблем хватает.

— Знаю.

— И всё равно пошла?

— А что мне остаётся? — спросила я. — Ты шумишь каждый день. Я не сплю. У меня уже крыша едет.

Он смотрел на меня. Взгляд серьёзный, без тени насмешки.

— Я не со зла, — сказал он вдруг. — То есть сначала со зла было, после того как ты полицию вызвала. А потом просто... привык, что ли. Друзья приходят, музыка играет. Не думал, что тебе так мешает.

— Не думал? — Я не поверила своим ушам. — Ты серьёзно?

— Ну... — Он пожал плечами. — Думал, преувеличиваешь. Что нормально всё.

— Нормально? — Голос мой сорвался. — Я сплю по три часа в сутки. У меня руки трясутся. Я уже почти месяц живу как в аду. И это нормально?

Он молчал. Смотрел в пол.

— Извини, — сказал он тихо. — Я не знал.

Я смотрела на него и не верила. Он извиняется? Даниил Горелов, король вечеринок, мой личный кошмар сверху — извиняется?

— Ты... — начала я и замолчала. Слова кончились.

Он встал.

— Ладно, — сказал. — Я пойду. Отдыхай. И... сделаю музыку тише. Обещаю.

Он пошёл к выходу. У двери остановился, обернулся.

— Выздоравливай, Лебедева.

И вышел.

Я сидела на диване, смотрела на закрытую дверь и пыталась осмыслить то, что только что произошло.

Он извинился. Он пообещал сделать тише. Он принёс воды, помог, поддержал.

Он не монстр.

Я вдруг вспомнила, как он смотрел на меня в лифте. Как смотрел, когда я падала. Как держал бутылку, помогая пить.

В этом взгляде было что-то... человеческое.

Я откинулась на спинку дивана, закрыла глаза. В голове было пусто и легко. Впервые за долгое время.

Наверху было тихо. Действительно тихо.

Я просидела так несколько часов, задремав, потом встала, прошла на кухню, налила воды и добавила туда несколько кубиков льда. Еще парочку замотала в полотенце и приложила к голове. Села у окна, глядя на вечерний город. За окном догорал закат, небо розовело. Где-то вдалеке слышалась музыка — чужая, далёкая, не мешающая.

Я пила воду и думала о том, что люди иногда оказываются не теми, кем кажутся.

Даже если они живут этажом выше и устраивают вечеринки каждую ночь.