Между нотами любви

Жара, которая держалась весь июнь, в начале июля стала почти невыносимой. Город плавился под солнцем, как шоколадка, забытая на подоконнике. Асфальт дышал жаром, и над ним дрожал влажный, знойный воздух, искажая очертания домов и деревьев, превращая знакомые улицы в марево миража. Даже ранним утром, когда я выходила из дома, было душно, как в парнике. Тени не спасали — они были горячими, тяжёлыми, будто сам воздух превратился в плотную, липкую ткань, которая обволакивала тело и не давала дышать полной грудью.

Я выходила из подъезда в семь утра, и уже через минуту на лбу выступала испарина. Юбка-карандаш, в которой я ходила на практику, прилипала к ногам, блуза отвратительно липла к телу, и я чувствовала себя неуместной, неопрятной, хотя старалась выглядеть безупречно — гладила вещи каждый вечер, выбирала самые лёгкие ткани, отказывалась от тёмных цветов. В офисе работал кондиционер, но он справлялся плохо — старый, шумный, он гонял холодный воздух только в радиусе двух метров, создавая небольшой островок прохлады, который доставался Елене Викторовне. Я же сидела в архиве, где было как в сауне: стеллажи с папками нагревались за день, бумаги слипались, чернила расплывались, голова гудела, и каждые полчаса я выходила в коридор, чтобы просто перевести дух.

К четырём часам, когда рабочий день заканчивался, я чувствовала себя выжатой, пустой, как этот город после полуденного зноя. Я шла на остановку, вставала в тени редких деревьев, ждала автобус, который приходил всегда переполненным, с горячими сиденьями и спёртым воздухом, где люди стояли плечом к плечу, обливаясь потом, и никто не разговаривал — все просто ждали, когда же это кончится. Дома я падала на диван, включала вентилятор на полную мощность и лежала, глядя в потолок, пока не приходило время репетиции. Я смотрела на белый потолок, рядом медленно кружили лопасти вентилятора, думала о том, что когда-то, в другой жизни, я мечтала о лете, о солнце, о тепле. Теперь я мечтала о дожде. Проливном. Ледяном.

Дома тоже было душно. Моя квартира на четвёртом этаже прогревалась за день так, что даже открытые окна не спасали. Вечерний воздух был таким же тяжёлым, как дневной, только чуть прохладнее, чуть подвижнее. Я сидела на балконе в одной майке и коротких шортах, пила холодный чай из заварочника, который ставила в холодильник с утра, и смотрела на город, который изнывал от зноя. Птицы не пели, дети не играли — все прятались в тени, ждали ночи, которая приносила только краткое облегчение перед новым днём пекла. Иногда, когда ветер менялся, до меня доносился запах реки — далёкой, прохладной, недосягаемой. Я закрывала глаза и представляла, что стою на берегу, что вода обтекает мои ноги, что я бросаюсь в неё с головой и плыву, плыву, плыву, пока жара не остаётся где-то далеко позади.

Репетиции в такую погоду были испытанием. Гараж превращался в настоящую печь — железные стены накалялись, как сковородки, воздух стоял густой и тяжёлый, даже мощный вентилятор, который Соня притащила из дома, только гонял горячий воздух по кругу, не охлаждая, а только перемешивая духоту, делая её равномерной. Мы играли через силу, обливаясь потом, шутили, что скоро будем плавиться вместе с инструментами, что гитары станут мягкими, как пластилин, а клавиши пианино потекут, смешиваясь в одну серую массу. Соня, обычно бодрая и неунывающая, сидела в кресле, положив бас на колени, и смотрела в одну точку. Илья, чья ударная установка занимала больше всех места и создавала больше всех тепла, снял рубашку, оставшись в футболке, и теперь вытирал лицо её рукавом. Даня стоял у микрофона, перебирал струны, но песни не начинались.

— Может, перенесём на крышу? — предложил он после того, как Соня в очередной раз пожаловалась на духоту, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза. — Там хоть ветер есть. Хоть какое-то движение воздуха.

— Если договоришься с соседями, — ответила Соня, не открывая глаз. — Но ты же в прошлый раз договаривался. Они не будут против?

— Я их предупрежу. Скажу, что мы будем тихо.

— Тихо — это не про нас, — усмехнулся Илья.

— Постараемся.

— Договорись, — сказала Соня. — Я больше не могу в этом гробу.

— Договорюсь, — кивнул он.

И он договорился. На крышу нас пустили без проблем.

Крыша была настоящим спасением. Даже в самый жаркий день здесь, наверху, дул ветер — лёгкий, тёплый, но живой, настоящий, не тот тяжёлый, спёртый воздух, который стоял внизу. Он шевелил волосы, приносил запахи города — нагретый асфальт, пыль, цветы из чьих-то палисадников, далёкую реку, которая всё-таки была где-то там, за домами. Он давал дышать. Мы расставили инструменты в тени водонапорной башни, где солнце не доставало нас после четырёх, и репетиции стали чуть легче. Мы могли играть дольше, не задыхаясь, могли разговаривать, не чувствуя, что каждое слово стоит нам последних сил.

Но всё равно было тяжело. Пальцы скользили по клавишам, покрытые испариной, ноты расплывались перед глазами, голос Дани звучал хрипло, срывался на высоких нотах, и он ругался, отпивал воду из бутылки и начинал заново. Мы играли короткими отрезками, часто прерывались, пили воду из принесённых с собой бутылок, которая быстро нагревалась на солнце и становилась тёплой, почти противной, с пластиковым привкусом. Соня, обычно терпеливая, начинала раздражаться, Илья, обычно спокойный, замолкал надолго, и только Даня, кажется, сохранял бодрость духа, хотя я видела, как он вытирает лоб, как напрягаются его руки на грифе.

— Я так больше не могу, — сказала Соня после очередной песни, откидываясь на спинку стула, откладывая бас в сторону. — Мои пальцы плавятся. Я чувствую, как они плавятся. Они становятся мягкими, как тесто. Я не могу играть, когда у меня пальцы из теста.

— Поддерживаю, — кивнул Илья. Обычно аккуратный, причёсанный, в очках, он сейчас выглядел растрёпанным, уставшим, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. — Давайте сделаем перерыв. На час. Потом продолжим. — А лучше вообще отменим сегодня, — вздохнула Соня. — Всё равно толку нет. Я играю, как робот. Ноль чувства. Ноль энергии.

— Не отменим, — сказал Даня. Он стоял у самого края крыши, опершись на ограждение, и смотрел на город, на закат, который только начинал окрашивать небо в розовые тона. — Я сейчас кое-что принесу. Ждите. Не расходитесь.

Он ушёл, а мы остались. Соня достала телефон, уткнулась в него, листая ленту с отсутствующим видом. Илья лёг на спину прямо на тёплый рубероид и закрыл глаза, раскинув руки в стороны, как снежный ангел, только на крыше. Я села за пианино, провела пальцами по клавишам, но играть не стала — просто чувствовала тепло инструмента, слушала, как ветер путается в волосах, как где-то вдалеке сигналит машина, как птицы собираются на ночлег, перекликаясь перед тем, как затихнуть до утра. Я смотрела на дверь, через которую ушёл Даня. Он вернётся скоро. Я знала это. И почему-то мне было спокойно от этого знания. Я могла просто сидеть здесь, ждать, и это не было скучно.

Через десять минут он вернулся. В руках у него был большой стеклянный кувшин, покрытый капельками конденсата, так что вода на стекле блестела на солнце, собираясь в маленькие капли, которые медленно стекали вниз, и несколько пластиковых стаканчиков, которые он нёс в другой руке, прижимая к себе. Он поставил всё на расстеленный плед, который мы приносили для перекусов, и жестом пригласил нас.

— Что это? — спросила Соня, приподнимаясь и откладывая телефон.

— Лимонад, — ответил он. — Домашний. Сам делал. Утром, пока ещё было не жарко.

Он разлил напиток по стаканчикам. Жидкость была светло-жёлтой, почти прозрачной, с плавающими дольками лимона и веточками мяты, которые покачивались, как маленькие водоросли в тёплом море. Лёд звенел о стекло, и этот звук казался самым желанным за весь день. Я взяла стакан, поднесла к губам. Холод коснулся губ, и я сделала маленький глоток, чтобы привыкнуть, чтобы продлить удовольствие.

Вкус был невероятным — кисло-сладкий, освежающий, с лёгкой мятной ноткой, которая оставалась на языке, и едва уловимой горчинкой, которая делала его сложным, взрослым, не детским лимонадом из пакета, а чем-то настоящим. Холод прокатился по горлу, спустился в грудь, разлился по всему телу, смывая усталость, жару, тяжесть, всё то, что накопилось за день. Я закрыла глаза, чувствуя, как прохлада добирается до кончиков пальцев, до локтей, до плеч.

— Это... это потрясающе, — выдохнула я, открывая глаза.

— Правда? — Он улыбнулся, довольный. В его глазах был тот самый блеск, который появлялся, когда мы играли песню, которая получалась, когда всё звучало правильно, когда музыка рождалась сама собой.

— Серьёзно. Я никогда не пробовала такого лимонада. Даже в кафе.

— Это тебя в баре таким чудесам научили? — спросил Илья, тоже отрываясь от стакана. Он сел, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Не сказал бы, я уже не вспомню, когда научился. — Даня пожал плечами. — Просто люблю делать напитки. Экспериментировать. С детства, наверное. Мама любила лимонады, сама делала. Я смотрел, запоминал. Потом в какой-то момент сам начал пробовать. Сначала получалось не очень, потом лучше.

— У него талант, — подтвердила Соня, допивая свой стакан и ставя его на плед. — Ты бы знала, какие коктейли он в баре делает. Даже алкогольные. Все девушки просят, чтобы он им приготовил что-нибудь особенное. Он там знаменитость.

— Не знаменитость, — отмахнулся Даня. — Просто умею. И люблю, когда людям нравится.

— А безалкогольные? — спросила я. — Тоже умеешь?

— Конечно. — Он посмотрел на меня. Ветер шевелил его волосы, солнце золотило их на концах. — Могу научить. Если хочешь.

— Хочу, — сказала я.

Мы договорились встретиться на следующий день. Даня сказал, что для лимонада нужны свежие фрукты, и предложил поехать на рынок утром, пока не жарко, пока торговцы только раскладывают товар и можно выбрать самое лучшее, самое свежее, пока солнце не начало припекать.

В воскресенье я проснулась рано, хотя могла бы поспать — это был выходной, единственный день, когда можно было не вставать по будильнику, когда можно было лежать в постели, смотреть в потолок и никуда не спешить. Но я проснулась сама, за несколько минут до того, как часы показали семь, и сразу открыла глаза, как будто кто-то меня разбудил. Всю ночь мне снились лимоны, мята, сахарный сироп, и я подорвалась с чувством предвкушения, как в детстве перед поездкой куда-то, где будет хорошо, где будет праздник.

Я встала, сварила кофе, вышла на балкон. Утро было уже тёплым, но не таким душным, как днём. Небо было бледно-голубым, почти прозрачным, и солнце только начинало набирать силу, его лучи были ещё мягкими, не жгучими. Птицы пели, двор просыпался, кто-то выгуливал собаку, кто-то спешил на рынок, как я, кто-то сидел на лавочке с газетой. Я стояла, пила кофе, смотрела на город, который ещё не успел раскалиться, и улыбалась.

Я оделась просто — джинсовые шорты, которые носила только дома и по выходным, лёгкая белая футболка, босоножки на плоской подошве, чтобы было удобно ходить. Волосы собрала в высокий хвост, чтобы не лезли в лицо, и закрепила невидимками, чтобы ни одна прядь не выбилась. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей — загоревшая за эти дни на крыше, отдохнувшая, с блеском в глазах, которых я раньше в них не видела. Другая. Не та Каролина, которая месяц назад сидела над учебниками и ненавидела соседа сверху. Другая.

Мы встретились у подъезда ровно в восемь. Даня был в шортах и футболке, на голове — бандана, надвинутая на лоб, на ногах — старые бордовые кеды. Он улыбнулся, когда увидел меня.

— Готова учиться?

— Готова, — сказала я.

Рынок находился в пятнадцати минутах ходьбы, за парком, который тянулся вдоль набережной. Мы пошли пешком, потому что в такую погоду лучше двигаться медленно и не спешить, не мучить себя душным автобусом и не толкаться в переполненном салоне. Дорога пролегала через тенистые аллеи, где старые липы смыкали кроны над головой, создавая зелёный шатёр, почти туннель. Здесь воздух был чуть прохладнее, пахло листвой, нагретой землёй и ещё чем-то сладким — наверное, цвели какие-то поздние цветы, которые я не умела различать.

— Какие фрукты нужны? — спросила я, пока мы шли.

— Лимоны, обязательно. И лаймы для кислинки, если найдутся. Мята свежая, не сушёная. Имбирь — маленький кусочек, чтобы дал пикантность, но не перебил вкус. Можно добавить апельсин для сладости. Или грейпфрут, если хочешь с горчинкой.

— Я люблю с горчинкой.

— Тогда грейпфрут. И корицу добавим. Я в прошлый раз без неё делал, а с ней интереснее. И бадьян, если найдём.

Рынок уже жил своей жизнью, несмотря на ранний час. Продавцы раскладывали товар, перекликались, зазывали покупателей. Пахло зеленью, фруктами, свежей выпечкой из пекарни на углу, жареным мясом — кто-то уже открыл шашлычную, и дымок тянулся над рядами. Мы прошли между рядами, рассматривая прилавки, где горками лежали яблоки, груши, персики, виноград, абрикосы, сливы. Я вдруг поняла, что давно не была на рынке. Раньше я ходила только в супермаркет — быстро, функционально, без удовольствия. А здесь было по-другому. Здесь нужно было выбирать, пробовать, спрашивать.

— Вот, — Даня остановился у лотка с цитрусовыми. — Выбирай.

Я подошла к горе лимонов. Они были разного размера, разного оттенка жёлтого — от бледного, почти зелёного, до насыщенного, солнечного. Я взяла один, повертела в руках. Он был плотным, упругим, с тонкой глянцевой кожицей, на которой виднелись мелкие поры.

— Как понять, хороший лимон? — спросила я.

— Должен быть упругим. Не мягким. И ароматным. Понюхай.

Я поднесла лимон к носу. Пахло свежестью, солнечным светом, чем-то детским, напоминающим лимонад из детства, который делала мама по воскресеньям, когда мы жили на даче и я могла бегать босиком по траве.

— Вроде хороший.

— А теперь ищи лучший.

Я выбрала пять лимонов, потом долго стояла перед грейпфрутами, взвешивая их на ладони, принюхиваясь, сравнивая цвет кожуры — розовый против жёлтого, — и каждый раз, когда я выбирала, Даня стоял рядом, смотрел и улыбался, прислонившись плечом к столбу, который держал навес.

— Ты выбираешь фрукты как конспекты, — сказал он. — Тщательно так. Сосредоточенно. Как будто от этого зависит жизнь.

— А что? — Я подняла на него глаза. — Должно быть правильно. Если взять плохой грейпфрут, он будет горьким, и лимонад испортится.

— Должно быть вкусно, — поправил он.

— Вкусно — это правильно.

Он рассмеялся. Я тоже.

Мы купили лимоны, грейпфруты, мяту, имбирь, пару апельсинов для сладости. Потом Даня предложил зайти в лавку со специями — она пряталась в глубине рынка, за рядами с зеленью, и пахло оттуда корицей, гвоздикой, кардамоном. Он хотел добавить в лимонад корицу и бадьян, говорил, что это придаст пикантность и какой-то особый, восточный оттенок, что лимонад станет не просто прохладительным, а сложным, интересным. Я смотрела, как он выбирает палочки корицы, нюхает их, сравнивает, откладывает одну, потом другую, и думала о том, какой он разный — не только музыкант, но и кулинар, и бармен, и мастер на все руки. В нём было столько граней, что я каждый день открывала что-то новое.

— Ты много чего умеешь, — сказала я, когда мы вышли из лавки, нагруженные сумками.

— Не так уж и много, — ответил он. — Просто люблю пробовать новое. Не бояться. Если интересно — почему бы не попробовать?

— И в музыке так же?

— И в музыке. Если песня нравится — почему бы не сыграть? Даже если это не твой жанр. Даже если ты не уверен, что получится.

Мы вышли с рынка с двумя полными сумками. Солнце уже поднялось выше, стало жарко. Я чувствовала, как пот выступает на лбу, как футболка прилипает к спине, как ноги устали от долгой ходьбы по твёрдому асфальту.

— Пойдём ко мне, — сказал Даня. — У меня кондиционер есть. Не прям мощный, но хоть что-то. Можно открыть окна, будет сквозняк.

Я кивнула.

Мы поднялись на пятый этаж. Я не так часто бывала здесь — только чтобы постучать в дверь и потребовать выключить музыку, высказать всё, что накопилось, и уйти, когда меня тупо игнорировали. Ни разу я не заходила внутрь.

Даня открыл дверь, пропустил меня вперёд. Я вошла и замерла.

Квартира была совсем не такой, как я представляла. Я ожидала увидеть хаос — горы немытой посуды, разбросанные вещи, пустые бутылки из-под пива, гитарные струны на стульях, всё то, что ассоциируется с холостяцким жильём и с его репутацией короля вечеринок. Тем более, он именно так и описывал свое место обитания. Но здесь было чисто. Даже очень чисто. Аккуратно. По-домашнему.

Просторная прихожая, светлые стены, деревянный пол, натёртый до лёгкого блеска. На вешалке — несколько курток, кепка, сумка. Обувь аккуратно расставлена на полке: кеды, кроссовки, пара ботинок. Всё на своих местах, как в моей квартире, только вещей больше.

— Проходи, — сказал он, снимая кеды и ставя их на полку. Я последовала его примеру.

Я прошла в комнату.

Гостиная была уютной. Большой диван, покрытый клетчатым пледом, с кучей подушек — мягких, разного размера, разного цвета, которые выглядели так, будто их собирали по одному, с любовью. Низкий столик из тёмного дерева, на котором лежали журналы, пульт от телевизора, пустая кружка с остатками кофе на дне. Книжные полки во всю стену — не только с книгами, но и с пластинками. Много пластинок. Они стояли ровными рядами, аккуратно, как в магазине, но не безлико, а с душой — на некоторых конвертах были заметны следы времени, потёртости, надписи от руки. На одной полке — техника: проигрыватель, колонки, усилитель, всё чистое, без пыли. В углу — гитара на подставке, рядом с ней — пюпитр с нотами, исписанными карандашом.

На подоконнике — несколько горшков с растениями. Я не узнала их — какие-то зелёные, пышные, они тянулись к свету, и листья их были крупными, блестящими. За окном был виден двор, деревья, чьи-то балконы, верёвки с бельём.

— Чисто, — сказала я удивлённо. — Очень чисто.

— А ты думала, у меня свинарник? — усмехнулся он.

— Да ты сам не особо радужно все описывал! Вот и думала, что будет... не так. Ты же вечеринки устраиваешь. Я думала, что после них...

— Я убираюсь, — сказал он, смеясь. — Иногда. Когда есть настроение. И когда жду гостей. Не люблю, когда всё валяется. Просто не всегда есть время.

— А часто приходят гости?

— Не очень. В основном Илья и Соня. Иногда кто-то из универа. Или просто на вечеринки, но это в другой комнате.

Он кивнул в сторону закрытой двери. Я не стала спрашивать, что там. Наверное, спальня или та самая комната, где он устраивал свои шумные сборища. Мне не особо хотелось об этом думать.

— Пойдём на кухню, — сказал он. — Будем творить шедевр.

Кухня была небольшой, но светлой. Окно выходило на улицу, откуда виднелись верхушки деревьев в парке, на подоконнике стояли те же растения, что и в комнате — наверное, он любил зелень, любил, чтобы вокруг было живое. Плита, холодильник, раковина. И много места для готовки — столешница была чистой, на ней стояла разделочная доска, лежали ножи, блендер. В углу — кофеварка, такая же, как у меня, только старше.

— Мой руки, — сказал Даня, доставая из шкафа ещё одну доску и второй нож. — Я покажу, как делать лимонад. Это просто, если знать пропорции. И если не бояться пробовать.

Я подошла к раковине, открыла кран. Вода была холодной, приятной — из глубинных слоёв, не нагретая солнцем. Я долго мыла руки, чувствуя, как напряжение уходит, как прохлада поднимается по пальцам к запястьям, как кожа становится чистой, гладкой. Потом вытерла их о полотенце, которое он протянул.

— Первое правило хорошего лимонада — свежие фрукты, — сказал Даня, разрезая лимон пополам. Сок брызнул на доску, закапал на столешницу. — Второе — правильный сироп. Мы сделаем его сами. Покупной — это не то. Слишком сладкий и приторный.

Он показал, как выжимать сок — не просто нажимать, а прокатывать лимон по доске перед тем, как разрезать, чтобы сок лучше отделялся, чтобы мякоть размягчилась. Как смешивать его с сахаром и водой, как варить сироп, чтобы он стал густым и ароматным, но не пригорел, чтобы сахар не карамелизовался слишком рано. Я стояла рядом, смотрела на его руки, на то, как ловко они управляются с ножом, с кастрюлей, с ложкой. На его пальцах были маленькие мозоли — от струн, наверное, от гитары, которой он играл каждый день.

— Теперь твоя очередь, — сказал он, протягивая мне грейпфрут. — Давай, пробуй. Не бойся.

Я взяла фрукт, повертела в руках. Он был тяжёлым, плотным, с розовой кожурой, которая будто пахла солнцем. Я разрезала его пополам. Сок брызнул на руки, на стол, на майку. Я рассмеялась.

— Ничего, — сказал Даня, улыбаясь. — Это нормально. Главное, чтобы сок попал в стакан, а не только на тебя. И не бойся испачкаться — это часть процесса.

Я выжимала грейпфруты, лимоны, апельсины, стараясь не пролить ни капли, но каждый раз что-то летело в стороны. Даня стоял рядом, иногда подсказывал, иногда просто смотрел. Потом мы смешали соки с сиропом, добавили мяту, которую я мелко нарезала, имбирь, потёртый на мелкой тёрке, лёд, который Даня достал из морозилки. Он украсил стакан долькой лимона и веточкой мяты.

— Пробуй, — сказал он, протягивая мне стакан.

Я сделала глоток. Вкус был невероятным — кисло-сладкий, с горчинкой, освежающий, ароматный, с лёгким оттенком корицы и бадьяна, который делал его сложным, интересным, не таким, как все. Я закрыла глаза, наслаждаясь.

— Хорошо? — спросил он.

— Лучше, чем вчера.

— Потому что ты сама делала.

— Потому что ты учитель.

Он улыбнулся.

Мы взяли стаканы и вышли в гостиную. Даня подошёл к полке с пластинками, начал перебирать их, снимая с полки, рассматривая, ставя обратно.

— Что любишь слушать? — спросил он.

— Джаз, наверное, — сказала я. — Старый. Тот, где много саксофона. Или трубы. Где чувствуется дыхание.

— У меня есть. Много. Мамина коллекция, и моя тоже.

Он достал пластинку в потёртом конверте, на котором едва угадывалась надпись от руки, аккуратно поставил на проигрыватель. Иголка опустилась, раздался лёгкий треск — тот самый, который бывает только у винила, тёплый, живой, домашний. А потом полилась музыка. Саксофон, контрабас, фортепиано. Медленная, тягучая мелодия, которая плыла по комнате, заполняя её собой, оседая на стенах, на книгах, на нас.

— Это Канцон, — сказал он. — Итальянский джаз. Слышишь? У него саксофон поёт. Как человек. Как будто он говорит с тобой.

Я слушала. Музыка заполняла комнату, смешивалась с запахом лимонада, со светом, падающим из окна, с тишиной, которая стояла между нами. Саксофон действительно пел — пел о чём-то далёком, о вечере, о лете, о том, что было когда-то или может быть когда-нибудь.

— Хочешь посмотреть коллекцию? — спросил он.

Я кивнула.

Мы подошли к полке. Он показывал мне пластинки, рассказывал о каждой. Элла Фицджеральд, Луи Армстронг, Дюк Эллингтон, Нина Симоне, Чет Бейкер. Некоторые были старыми, с потёртыми конвертами, с пятнами и царапинами, другие — новыми, переизданиями, в блестящих целлофановых упаковках, которые он купил сам.

— Эту я нашёл на блошином рынке, — сказал он, доставая пластинку в поцарапанной обложке, на которой едва угадывалась надпись, сделанная от руки фиолетовыми чернилами. — Майлз Дэвис. 1959 год. Представляешь? Ей больше шестидесяти лет. Кто-то слушал её до меня, может быть, даже в том же году.

Я взяла пластинку в руки, провела пальцами по обложке. Бумага была шершавой, углы потёрты, на ней были следы времени — маленькие пятна, заломы, лёгкая желтизна. Кто-то до меня держал её в руках, кто-то слушал эту музыку много лет назад, в другую эпоху, в другом мире.

— Твоя мама любила джаз? — спросила я.

— Она всё любила. — Он улыбнулся грустно. — Но джаз — особенно. Говорила, что в нём есть что-то... бесконечное. Что он никогда не надоедает, потому что каждый раз звучит по-новому. Что он как жизнь — всегда разный.

Он поставил пластинку. Зазвучал Майлз Дэвис — труба, мягкая, печальная, бесконечно красивая. Я слушала и чувствовала, как комната наполняется чем-то большим, чем просто звук. Чем-то, что было между нами, между ним и его мамой, между прошлым и настоящим, между этой музыкой и нами.

Мы стояли у полки, слушали. Потом Даня протянул мне руку.

— Потанцуем?

Сердце начало биться, как ненормальное. Я посмотрела на его ладонь, потом в глаза. В них не было насмешки, не было бравады, только тепло и какая-то робость, которая делала его уязвимым, настоящим.

Я вложила свою руку в его.

Он обнял меня за талию, я положила руку ему на плечо. Мы двигались медленно, почти не двигались — просто покачивались в такт музыке, в такт трубе, которая пела о чём-то своём, о том, что не выразить словами.

Я чувствовала его тепло через ткань рубашки, чувствовала, как его рука лежит на моей спине, как его дыхание касается моего виска, как наши тела находят общий ритм, общую волну. Сердце колотилось, но это был не страх. Это было что-то другое — большое, светлое, незнакомое, то, чему я не могла подобрать названия, но что не хотела отпускать.

— Ты хорошо танцуешь, — сказал он.

— Я не танцую. Я просто стою.

— Ты танцуешь.

Я подняла голову, посмотрела на него. Вблизи его глаза казались ещё темнее, ещё глубже. Ресницы длинные, на щеке — родинка, которую я раньше не замечала, маленькая, почти незаметная. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего у меня сжималось сердце.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За лимонад. За музыку. За сегодня.

— Не за что.

Мы танцевали долго. Пластинка кончилась, он сменил её, и мы продолжали. Потом ещё одну. Музыка менялась, но мы не менялись — стояли, обнявшись, покачивались, слушали. Труба сменялась саксофоном, саксофон — фортепиано, но всё это было одним — музыкой, которая нас соединяла.

Солнце садилось, комната наполнялась сумерками, золотистый свет уходил, уступая место мягкому синему. Мы не включали свет — нам хватало того, что падало из окна, того, что было между нами.

В какой-то момент Даня остановился, но не отпустил меня. Мы стояли, глядя друг на друга, близко, очень близко.

— Каролина, — сказал он.

— Что?

— Я помню, что уже говорил, но я рад. Рад, что ты согласилась помочь нам.

Я улыбнулась.

— Я тоже.

Он не поцеловал меня, как это случается в книгах. Просто стоял, смотрел, улыбался. И этого было достаточно. Более, чем достаточно. Мы же друзья, а не влюбленная парочка, верно?

Потом мы сели на диван, допили лимонад, слушали музыку. Говорили о том, о сём — о пластинках, о джазе, о лете, о том, что любим и чего боимся. Я узнала, что его любимый музыкант — Чет Бейкер, потому что он умел быть нежным даже в грусти, потому что в его музыке была какая-то особенная, щемящая красота, которая остаётся с тобой надолго. Он узнал, что я в детстве мечтала научиться играть на саксофоне, но родители сказали, что это не женский инструмент, что нужно заниматься фортепиано, как все приличные девочки, что саксофон — это для джаз-бэндов и мужчин.

— Глупости, — сказал он. — Саксофон — это самый красивый инструмент. У него голос. Человеческий.

— Ты играешь?

— Совсем немного. Учился когда-то, в музыкалке, в итоге бросил, но из знаний что-то осталось. Могу научить, если хочешь.

— Ты многому можешь научить.

— Это комплимент?

— Это правда.

Мы засмеялись. Было поздно, за окном стемнело, зажглись фонари, и их свет падал на улицу, на деревья, на дома напротив, на чьи-то окна, где тоже горел свет.

— Мне пора, — сказала я.

— Провожу.

Он проводил меня до двери, спустившись на этаж ниже в одних тапочках. Мы стояли на площадке, смотрели друг на друга. Тусклая лампочка освещала его лицо, делая его мягким, почти нереальным, как в старом фильме.

— Спокойной ночи, Каролина.

— Спокойной ночи.

Я открыла дверь, зашла. В квартире было тихо. Я подошла к окну, посмотрела на звёзды, которые только начали появляться на небе, одна за другой, робкие и такие далёкие.

Где-то там, наверху, он сейчас заходит в свою квартиру. Включает музыку. Или просто сидит и думает. Может быть, смотрит в небо, как я.

Я улыбнулась.

Сегодня был хороший день. Очень хороший.

Я подошла к пианино, села. Закрыла глаза. И сыграла ту мелодию, которую мы слушали — трубу, которая пела о чём-то далёком, о вечере, о лете, о нас. Я играла её по памяти, как чувствовала, и музыка лилась в темноту, и мне казалось, что где-то там, наверху, он тоже слышит. Что он сидит, обняв гитару, или просто лежит на диване, и слушает.

Когда я закончила, в комнате снова стало тихо. Только часы тикали на стене в прихожей, отмеряя секунды, минуты, часы.

Я легла в постель, но долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала тишину, думала о нём. О его руках, которые резали лимоны. О его улыбке, когда я выбрала грейпфрут. О его объятиях, когда мы танцевали.

Да, сегодня точно был хороший день.