Между нотами любви

Две недели пролетели как один день. Или как четырнадцать дней, каждый из которых был наполнен до краёв — музыкой, новыми знакомствами, делами, мыслями, случайными встречами, запахами, звуками, ощущениями. Я просыпалась утром и уже знала, что день будет полным. Что будет практика, которая отнимала львиную долю времени и сил, будут вечера за пианино, когда пальцы сами находят нужные ноты, будут репетиции в гараже или на крыше, будут короткие разговоры в лифте, в магазине, на лестничной клетке.

Будет он.

Я перестала считать дни до субботы. Теперь я считала часы до момента, когда увижу его. Это было странное, щемящее чувство — не то чтобы я ждала чего-то особенного, просто его присутствие стало маленькой частью моей жизни, как утренний кофе, как вечерняя прогулка на балкон, как тишина перед сном. Как дыхание.

Практика в адвокатской конторе началась в понедельник, через три дня после того вечера в общежитии, когда я играла на старом пианино, а Даня сидел на полу и слушал. Я пришла в офис ровно в девять, в строгой блузе и юбке-карандаш, с папкой документов в руках. Меня встретила секретарша — молодая женщина с уставшим лицом и вечно звенящим телефоном, — провела в кабинет к куратору.

Куратором оказалась женщина лет сорока с острым взглядом и короткой стрижкой, которую звали Елена Викторовна. Она говорила быстро, деловито, сыпала терминами, проверяла мои знания. Я отвечала, стараясь не волноваться, но внутри всё дрожало. В голове всё ещё звучала «Лунная соната», но я заставляла себя сосредоточиться.

— Хорошо, — сказала она наконец, откладывая мои документы в сторону. — Будете работать в отделе корпоративного права. Начнёте с архива — нужно разобрать дела за прошлый год, систематизировать, подготовить реестры. Потом перейдёте к текущим документам. Всё понятно?

Я кивнула. Архив — это не страшно. Это просто бумаги. Тысячи бумаг.

Первые дни были тяжёлыми. Я изучала дела, готовила справки, ходила в архив, перебирала папки с документами. Глаза болели от мелкого шрифта, пальцы сводило от печатания на старой клавиатуре, спина затекала от долгого сидения за столом. К вечеру я чувствовала себя выжатой, как лимон, — пустой, обессиленной, с гудящей головой. Но вместо того чтобы падать без сил, я шла домой, переодевалась и садилась за пианино. Или бежала на репетицию. Или просто стояла на балконе, глядя на город, и думала.

О том, что практика — это то, ради чего я училась. Что это мой путь. Что папа будет доволен. Он звонил каждый вечер, расспрашивал, как дела, советовал, на что обратить внимание, к кому прислушаться. Я слушала, кивала, записывала в блокнот его замечания. И чувствовала, как внутри что-то сжимается.

Где-то, в самой глубине, шевелилось другое. Мысль о том, что вечера, проведённые за пианино, в гараже с ребятами, на крыше с ним — это не просто отдых от учёбы. Это было что-то важное. Настоящее. Живое. То, без чего я, оказывается, не могу в последнее время спокойно существовать.

Репетиции стали регулярными. Мы собирались три-четыре раза в неделю — в гараже, если была возможность, или на крыше, если Даня договаривался с соседями. Я уже не чувствовала себя чужой. Я знала, где лежат инструменты, кто за что отвечает, какие шутки у Сони, какие привычки у Ильи. Я знала, что Даня всегда приходит первым и настраивает гитару, что Соня пьёт только газировку без сахара, что Илья перед репетицией всегда съедает яблоко, и его пальцы пахнут яблоком, когда он берёт палочки.

Соня всё так же носила яркие футболки с панк-группами, но иногда появлялась в платьях — оказывается, у неё была слабость к винтажным вещам. Она приносила на репетиции свои рисунки, показывала, советовалась. У неё был талант, я это видела. Илья стал меньше носить очки, говорил, что линзы удобнее, хотя я подозревала, что ему просто нравится, как он выглядит без них. Он часто задумывался, смотрел куда-то вдаль, и Соня потом подкалывала его: «Опять в облаках летаешь? Или о ком-то думаешь?» Он краснел, отводил взгляд, а Соня смеялась.

А Даня...

Даня был прежним и другим одновременно. На репетициях он оставался душой компании — подкалывал Соню, спорил с Ильёй о ритме, придумывал новые аранжировки, иногда вдруг начинал играть что-то смешное, от чего все начинали смеяться. Он мог запеть в полный голос, заглушая всех, а потом рассмеяться и сказать: «Извините, прорвало». Но когда мы оставались вдвоём, он менялся. Становился тише, серьёзнее, словно снимал маску, которую носил для всех остальных.

Мы много говорили — о музыке, о жизни, о том, что любим и чего боимся.

Я узнала, что он терпеть не может варёный лук и обожает черешню, особенно белую. Что в детстве мечтал стать космонавтом, а потом лётчиком, а потом понял, что боится высоты. Что его любимый фильм — «Бегущий по лезвию», потому что там есть вопрос о том, что значит быть человеком. Что он иногда плачет, когда никто не видит, — над книгами, над фильмами, над музыкой. Что у него есть кот, которого он подобрал на улице, и зовут его Фредди, в честь Фредди Меркьюри, и что кот спит с ним в обнимку, как маленький.

Я рассказывала о себе. О том, как в детстве пряталась в библиотеке от одноклассников, потому что они не понимали, почему я люблю читать, а не играть в догонялки. О том, что до сих пор помню наизусть стихотворение, которое учила во втором классе, про белого медведя. О том, что боюсь собак — больших, с громким лаем, особенно тех, которые бегут прямо на тебя. О том, что иногда, когда никто не видит, танцую на кухне под старую музыку, представляя, что я в большом зале, а вокруг аплодируют.

Мы становились ближе. Не так, как в кино — когда вдруг, резко, одним поцелуем. А медленно, постепенно, шаг за шагом. Как будто выстраивали мост между двумя берегами, по одной доске, по одному канату. Иногда казалось, что вот-вот, ещё немного, и мост соединится. А иногда я боялась, что никогда не соединится. Я ведь оказалась в этой группе случайно. На один фестиваль. А дальше...

Перепалки прекратились. Вместо них появились общие шутки. Мы могли встретиться в лифте — я в строгом костюме после практики, он в джинсах с дырами, с гитарой за спиной — и улыбнуться друг другу. Он мог сказать: «Смотри, соседка-полицейский в своём репертуаре», а я ответить: «А ты, как всегда, нарушаешь общественный порядок». И это уже не было обидно. Это было нашим языком, нашим секретным кодом, который понимали только мы.

Однажды я выходила из подъезда, а он заходил. Мы столкнулись в дверях, и он, чтобы пропустить меня, отступил на шаг и слегка поклонился, как кавалер в старом фильме.

— Мадам, — сказал он с дурацким французским акцентом.

Я рассмеялась.
— Месье, — ответила я, приседая в шутливом реверансе, как в старых книгах.

Он засмеялся, и мы разошлись. А я потом всю дорогу до офиса улыбалась, вспоминая его поклон, его глаза, его улыбку.

В магазине он однажды подошёл ко мне, когда я выбирала чай, и долго придирался к упаковке, к составу, к дате изготовления, к аромату, пока я не рассмеялась.

— Зелёный с жасмином — это серьёзно, — сказал он, взяв в руки очередную пачку и поднося её к носу. — Нельзя покупать первый попавшийся. Ты должна подходить к этому с душой. Слышишь? С душой.

— И что ты посоветуешь? — спросила я, с трудом сдерживая улыбку, наблюдая, как он нюхает чай.

Он взял с полки две пачки, долго их изучал, сравнивал, читал состав, нюхал по очереди, делал серьёзное лицо. Потом протянул мне одну.

— Вот этот. Я сам его пью. Или пил бы, если бы пил чай. Но я пью кофе. Но этот — хороший. Настоящий. Без ароматизаторов.

Я взяла пачку. Потом взяла вторую, такую же, и протянула ему.

— Это тебе. Чтобы ты тоже начал пить чай. Чтобы не только кофе.

Он удивился, посмотрел на меня, потом на пачку, потом снова на меня. Взял.

— Спасибо, — сказал он. — Я буду. Пить. Чай.

Потом долго благодарил, говорил, что теперь пьёт только этот, что дома заваривает по утрам, что ему нравится, что он чувствует себя почти интеллигентом. Я не знала, правда это или нет, но мне было приятно.

Соседи по дому начали замечать, что я перестала жаловаться на шум, а Горелов стал намного реже устраивать свои шумные сборища. Баба Зина с первого этажа встретила меня во дворе, когда я возвращалась с работы, и долго допытывалась, не заболела ли мы оба, не случилось ли чего, не собираюсь ли я переезжать.

— Ты чего, деточка, — спрашивала она, прищурившись, опираясь на палку. — Раньше всё жаловалась, а теперь тишина. Сосед твой угомонился, что ли? Или ты смирилась?

Я объяснила, что всё хорошо, что мы с соседом... договорились. Она посмотрела с подозрением, покачала головой, но больше не спрашивала. Только вздохнула и сказала: «Молодёжь». А потом добавила, глядя мне вслед: «А парень-то, смотрю, не злой. Только шумный. Но это от молодости».

Я кивнула. Не злой. Да, не злой. Совсем не злой.

Та суббота была как суббота. Я вернулась с репетиции уставшая, но довольная. Мы разучивали новую песню — сложную, с джазовыми переходами, с неожиданными аккордами, и у меня почти получилось. Соня хвалила, говорила, что я делаю успехи, что скоро буду играть лучше всех, что у меня есть то, чего нет у других — настоящее чувство музыки. Илья подмигивал и говорил, что рад, что я с ними, что я вписалась как будто всегда была. А Даня сказал: «Ты лучшая». Просто. Тихо. Без дурацких шуток, без подколов. Посмотрел мне в глаза и сказал.

Я смутилась и отвела взгляд, почувствовав, как краска заливает щёки.

Домой шла пешком, хотя можно было на трамвае. Нужно было пройтись, проветрить голову, успокоить сердце, которое всё ещё билось быстрее обычного после его слов. В городе было душно, но уже не так, как днём. Солнце село, наступили сумерки, зажглись фонари, отбрасывая длинные тени на асфальт. Пахло пылью, нагретым асфальтом и ещё чем-то сладким — наверное, цвели липы. Где-то играла музыка, далёкая, чужая, не имеющая ко мне отношения.

Я поднималась по лестнице, думая о том, как быстрее дойти до душа и рухнуть на кровать, выключить голову, не думать ни о чём. Ключи от квартиры я держала в руке, перебирая их машинально — большой от входной двери, маленький от почтового ящика, плоский от двери в подъезд. В голове всё ещё звучала мелодия новой песни, и пальцы сами собой играли её на воображаемых клавишах.

На моём этаже горела лампочка — та самая, которую я месяц назад просила заменить, и её наконец поменяли. Свет был ярким, почти ослепляющим после темноты лестницы, и я на секунду зажмурилась.

Я подошла к двери и замерла.

Дверь была приоткрыта.

Сантиметра на три, не больше. Тонкая щель, из которой тянуло сквозняком, пахло чем-то чужим, не моим. Я смотрела на эту щель, и внутри всё сжималось в холодный ком.

Я отчётливо помнила, как закрывала дверь утром. Я всегда закрываю дверь. Я проверяю замок, дёргаю ручку, иногда дважды. Это у меня в крови — от папы, который всегда говорил: «В городе нельзя быть беспечной». Особенно девушке. Особенно одной.

Дверь была открыта.

Мысли заметались, как испуганные птицы. Кто-то внутри? Воры? Грабители? Или я всё-таки забыла? Нет, не могла. Я помню, как поворачивала ключ, как щёлкнул замок, как я дёрнула ручку, чтобы убедиться. Я всегда так делаю. Всегда.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, отдавало в висках. В ушах шумело. Я смотрела на эту щель и боялась. Боялась, что сейчас из темноты кто-то выйдет. Боялась, что в моей квартире кто-то есть. Боялась, что всё пропало — вещи, документы, пианино.

Потом я услышала звук. Из квартиры доносилось что-то — негромкое, ритмичное. Звук металла, где-то в глубине, на кухне. Что-то скребло, позвякивало, будто кто-то возился с трубами.

Кто-то был внутри.

Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Подумала о том, чтобы спуститься к соседям, позвонить в полицию, позвать на помощь. Рука сжала телефон в кармане, пальцы уже нашаривали кнопки. В ладони зажала ключь для атаки, если понадобится.

Но потом я услышала голос.

— Да чёрт, никак... Не лезешь ты...

Я узнала этот голос.

Сердце всё ещё колотилось, но страх начал отступать, сменяясь чем-то другим — удивлением, непониманием, облегчением. И злостью. Нет, не злостью. Чем-то тёплым.

Я толкнула дверь и вошла.

В коридоре было темно, но из кухни падал свет, жёлтый, тёплый. Я прошла вперёд, осторожно, на цыпочках, хотя зачем — я уже поняла, кто там. Всё равно что-то во мне всё ещё напряжённо ждало, но ноги сами несли меня к свету.

На кухне, стоя на коленях перед раковиной, возился Даня.

Он не заметил меня — был полностью погружён в своё занятие. Рядом с ним на полу лежали инструменты, разложенные в определённом порядке: разводной ключ, отвёртки разных размеров, кусок какой-то ветоши, плоскогубцы, маленький фонарик. Рукава его футболки были закатаны до локтей, открывая предплечья, на которых красовалась небольшая татуировка, уходившая куда-то в сторону ключицы, пальцы перепачканы чем-то тёмным — наверное, смазкой или ржавчиной. Он что-то крутил под раковиной, тихо ругаясь сквозь зубы, и свет лампы падал на его спину, на затылок с вечно торчащим вихром, который никак не пригладить.

— Даня? — сказала я.

Он вздрогнул, дёрнулся и ударился головой о трубу. Звонко так, смачно, с глухим стуком.

— Чёрт! — Он вылез из-под раковины, потирая макушку, морщась от боли. В глазах — боль и смущение одновременно. — Каролина! Ты... ты рано. Я думал, ты позже вернешься. Думал, успею до твоего прихода.

— Я закончила, — сказала я. Голос звучал странно, будто не мой, будто издалека. — Что ты... что ты здесь делаешь?

Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то — смущение, неловкость, вина, будто его застали за чем-то постыдным. Пальцы его были в грязи, на щеке — тёмное пятно, на лбу — капельки пота. Футболка испачкана сбоку. Он выглядел не как герой, а как провинившийся мальчишка, которого поймали с поличным.

— Кран, — сказал он. — Ты же говорила, что он течёт. Неделю назад. Я слышал, как ты по телефону ругалась с сантехником. Вот и... решил помочь. Ты же сказала, что до дома пешком пойдешь, а с гаража путь неблизкий. Вот и думал, что успею...

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

Неделю назад я действительно звонила в управляющую компанию. Кран на кухне капал уже несколько дней, капал мерно, раздражающе, и я не выдержала. Я звонила три раза, меня переключали с одного специалиста на другого, обещали прислать мастера, но никто так и не пришёл. В последний раз я, кажется, повысила голос. И Даня слышал. Сверху, через тонкий потолок, слышал, как я ругаюсь с сантехником.

— Как ты... откуда у тебя ключи? — спросила я. Голос дрогнул.

— Управляющая дала. — Он пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся, будто так и надо. — Я сказал, что я твой сосед, что ты просила помочь, что я починю кран. Она знает меня, я иногда с ней здороваюсь. Доверяет. Дала запасной ключ.

— Ты... ты пришёл чинить мой кран?

— Ну да. — Он снова полез под раковину, пряча глаза. — Там просто прокладка слетела. Старая, рассохлась. Я уже почти закончил. Осталось затянуть, и всё.

Я стояла в дверях кухни и смотрела на него. На его спину, обтянутую футболкой, на его руки, которые что-то крутили, на его затылок, который сейчас был единственным, что я видела. И чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, большое, распирающее изнутри.

Он пришёл, чтобы помочь. Он слышал, как я ругалась по телефону, и решил помочь. Не из-за того, что я просила. Просто так. Потому что он...

— Даня, — сказала я. — Ты не обязан был...

— Знаю. — Он вылез обратно, вытер руки о тряпку. — Но я же умею. И тебе не нужно было ждать сантехника неизвестно сколько. А они могли бы ещё месяц не прийти.

Он поднялся на ноги, поправил футболку. Взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — неуверенность, сомнение и, наверное, страх, что я рассержусь.

— Ты не злишься? — спросил он. — Я без спроса залез. Может, это перебор. Может, я нарушил границы. Прости.

— Не злюсь, — сказала я, тихо посмеиваясь.

И поняла, что это правда. Я не злилась. Я чувствовала что-то совсем другое. Благодарность, удивление, тепло, может быть, нежность. Он все таки пришёл, чтобы помочь. Он сделал это, не ожидая ничего взамен. Он просто хотел, чтобы мне было хорошо.

— Спасибо, — сказала я.

Он улыбнулся. Облегчённо, по-мальчишески, так, что у меня защемило сердце. Глаза его стали тёплыми, и напряжение ушло.

— Не за что. Там осталось только доделать. Дай мне пять минут, и всё будет. Я быстро.

Я смотрела, как он снова ныряет под раковину. Как ловко управляется с ключом, как проверяет, не течёт ли, как подкручивает гайки, как светит фонариком в темноту. В его движениях была уверенность, спокойствие, какая-то домашняя умелость, которую я в нём не замечала раньше.

— Откуда ты умеешь? — спросила я, опираясь плечом о дверной косяк.

— Отец научил, — донеслось из-под раковины. — В мастерских с детства крутился. Всё, что с железом связано, я умею. Краны, трубы, машины. Отец говорил: мужчина должен уметь всё по дому. Вот и научил.

— А музыка?

— А музыка — это для души. — Он вылез, включил воду. Кран зашумел ровно, без капель, без дрожи. Даня подождал несколько секунд, провёл пальцем по стыкам — сухо. Удовлетворённо кивнул. — А железо — для жизни. Отец так говорит.

— Но ты же выбрал музыку.

Он посмотрел на меня. В его глазах была какая-то глубина, которую я не всегда замечала. Серьёзность.

— Не выбрал, — сказал он. — Пока. Просто... не хочу выбирать. Не могу.

Он поднялся, начал собирать инструменты, аккуратно укладывая их в сумку. Я смотрела на него, на его перепачканные руки, на тёмное пятно на щеке, на футболку, испачканную сбоку. На то, как он старается, как сосредоточен.

— Будешь чай? — спросила я.

Он замер, удивлённо посмотрел на меня.

— Чай?

— Ну да. — Я пожала плечами, стараясь говорить спокойно, будто это было само собой разумеющееся. — Ты же починил мне кран. Самое меньшее, что я могу сделать — напоить тебя чаем. И смыть с тебя эту грязь.

Он посмотрел на свои руки, на футболку, усмехнулся.

— Да, вид у меня тот ещё. Как после битвы с водопроводом.

— Умыться можешь в ванной. Полотенце чистое, на крючке.

Он улыбнулся. Широко, искренне, благодарно.

— Спасибо. А чай — с жасмином?

— С жасмином. Правда, другого у меня сейчас и нет.

Он пошёл в ванную, а я осталась на кухне.

Пока он мыл руки, я ходила по кухне, собирая на стол. Достала чашки — те, что подороже, с цветами, которые подарила мама на новоселье и которые я берегла для особых случаев. Сейчас был особый случай. Поставила на стол печенье, которое купила вчера и ещё не открывала — овсяное, с шоколадной крошкой. Достала из холодильника лимон, нарезала тонкими ломтиками, аккуратно разложила на блюдце. Заварила чайник — тот самый, с жасмином, который Даня принёс тогда, с пакетом, и который я пила каждое утро, думая о нём.

В ванной шумела вода, слышалось, как он напевает что-то под нос — ту самую новую песню, которую мы репетировали, с её сложными переходами. Я прислушивалась и улыбалась. У него был хороший голос, даже когда он напевал тихо, себе под нос.

Он вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. Волосы были чуть влажные — он, наверное, плеснул в лицо водой, освежился. Пятно на щеке исчезло, руки стали чистыми. Футболка всё ещё была испачкана, но это уже не имело значения.

— Уютно у тебя, — сказал он, оглядывая кухню. — Я как-то не рассматривал. В прошлые разы как-то было не до того.

— Садись, — я кивнула на стул.

Он сел. Осторожно, будто боялся что-то сломать, нарушить порядок. Огляделся ещё раз, внимательнее, с интересом.

Кухня у меня маленькая, но я старалась сделать её уютной. Жёлтые шторы, которые мама выбирала, но я их перевесила на кухню из комнаты — они казались мне слишком яркими для спальни, а здесь были в самый раз. Фиалки на подоконнике — три горшка, разных цветов: белая, розовая, лиловая, они цвели почти круглый год. Плитка с рисунком, который я не любила, но привыкла. Стол деревянный, старый, от бабушки, накрытый клеёнчатой скатертью в мелкий цветочек.

— Хорошо тут, — сказал он. — Домашне. Не как у меня.

— А у тебя как?

— У меня — как в общежитии. — Он усмехнулся. — Гитарные струны на стульях, носки везде, вечная гора немытой посуды. Но я убираю иногда. Когда прихожу в себя. Раз в месяц примерно.

— Соня говорила, что ты умеешь готовить.

— Ну... — Он замялся, отвёл взгляд. — Макароны могу сварить. Яичницу. И всё. Иногда суп из пакета. Но это не считается.

Я разлила чай. Пар поднимался над чашками, пахло жасмином и уютом, теплом. Мы сидели друг напротив друга, и это было странно и правильно одновременно. Странно — потому что ещё месяц назад я не могла представить его на своей кухне, в своей квартире. Правильно — потому что сейчас это казалось естественным, будто так было всегда.

— Слушай, — сказал он, отпив глоток. — Ты заметила, как Илья на Соню смотрит?

Я удивилась. Такой резкий поворот темы.

— Илья на Соню?

— Ага. — Он усмехнулся. — Я уже давно вижу. Он на каждой репетиции на неё смотрит, когда думает, что никто не видит. Как она играет, как смеётся, как руками машет, как волосы поправляет. В глазах у него такое...

— Какое?

— Ну... как у щенка, который нашёл хозяина. Или как у человека, который нашёл то, что искал. Такое счастливое, но испуганное одновременно.

Я рассмеялась. Представила Илью, который смотрит на Соню с таким выражением.

— А Соня?

— Соня не замечает. — Он покачал головой. — Или делает вид. С ней сложно. Она такая... яркая. Вокруг неё всегда много людей. Может, не до него. Или она просто не хочет замечать, чтобы не портить дружбу.

— Или ему не хватает смелости.

— И это тоже. — Он отпил чай. — Ты же знаешь Илью. Он тихий, задумчивый. Пока соберётся сказать — уже сто раз передумает.

— Может, ему помочь?

— Как? Сватовство устроить? — Он засмеялся, и смех его разнёсся по маленькой кухне. — Нет, пусть сами разбираются. Они взрослые люди. Сами решат.

— А ты бы хотел, чтобы тебе помогли? — спросила я.

Он посмотрел на меня. Взгляд стал серьёзным, глубоким.

— Не знаю. Наверное, нет. Это личное.

— А если бы ты боялся?

— Тогда... — Он задумался, повертел в руках чашку. — Тогда, наверное, хотел бы. Но только если я точно знаю, что это нужно. Что это не испортит ничего. Что это... взаимно.

Мы замолчали. Пили чай, каждый думал о своём.

— А ты? — спросил он. — Ты бы хотела, чтобы тебе помогли?

Я не сразу поняла, о чём он.

— В чём?

— Ну... если бы ты кого-то любила, но боялась сказать.

Я почувствовала, как краснею. Отвела взгляд, уставилась в свою чашку.

— Не знаю, — сказала я. — Я никогда не...

— Не любила?

— Не влюблялась. — Слово далось с трудом. — В школе было не до того. Потом университет. Вечно учёба, экзамены, практика. Не до этого.

Он кивнул. Не спросил про сейчас. Я была благодарна.

— А ты? — спросила я, чтобы сменить тему. — Ты влюблялся?

Он усмехнулся, но усмешка была грустной, без обычной бравады.

— Влюблялся. В школе. В девушку из параллельного класса. Долго ходил вокруг, пока не понял, что она смотрит на другого.

— И что?

— Да ничего. — Он пожал плечами. — Пережил. Потом музыка была. Она всегда есть.

Я смотрела на него. На его руки, обхватившие чашку. На его глаза, которые стали мягче, чем раньше. На его улыбку, которая уже не была наглой, а тёплой, почти домашней.

— Ты изменился, — сказала я.

— Как?

— Не знаю. Раньше ты казался... другим. Наглым. Безответственным. Тусовщиком, которому всё равно.

— А теперь?

— Теперь ты... настоящий.

Он смутился. Отвёл взгляд, уставился в окно, за которым уже стемнело.

— Может, я просто маску клоуна снимаю. Когда с тобой.

Сердце пропустило удар.

Мы допили чай. За окном стемнело, зажглись фонари. Где-то внизу слышались голоса — кто-то возвращался с прогулки, кто-то выгуливал собаку, кто-то сидел на лавочке и разговаривал, смеялся. Жизнь шла своим чередом.

— Мне пора, — сказал он. — Завтра рано вставать. Репетиция, потом дела.

— Да, — кивнула я. — Спасибо ещё раз. За кран. За всё.

— Не за что. — Он встал, взял сумку с инструментами и уже направился к выходу. — Каролина?

— Что?

— Если что-то ещё нужно будет — звони. Я помогу. Честно. Любую мелочь.

Он ушёл. Я закрыла за ним дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза.

В голове крутились его слова. Его взгляд. Его улыбка. Как он чинил мой кран, возился под раковиной, ругался сквозь зубы. Как сидел на моей кухне, пил чай, говорил о масках. Как сказал «ты лучшая».

Даня Горелов, мой сосед сверху, мой бывший враг, мой друг.

Я подошла к окну, посмотрела на ночной город. Где-то там, наверху, он сейчас заходит в свою квартиру. Наверное, тоже думает о чём-то. Может, обо мне. Может, о том, что сказал. Может, о масках.

Я улыбнулась.

Мы пили чай. Он чинил мой кран. Мы говорили о группе, о Соне и Илье, о жизни, о влюблённости.

Наверное, мы стали друзьями. Настоящими. Такими, которые приходят, когда нужна помощь. Которые не спрашивают разрешения, а просто делают.

Я подошла к пианино, села. Закрыла глаза. И сыграла ту самую мелодию — медленную, лиричную, которую мы разучивали на крыше. Нашу мелодию.

Ноты таяли в темноте, и мне казалось, что где-то там, наверху, он тоже слышит. Что он сидит у себя, может, с гитарой, а может, просто лежит и слушает. Что он думает обо мне.

Я играла долго. Всё, что приходило в голову. Всё, что чувствовала. Бетховена, Дебюсси, наши песни, что-то своё.

Когда закончила, в комнате стало тихо. Только часы тикали на стене в прихожей.

Я легла в постель, но долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала тишину.

Наверху было тихо.

Но я знала, что он там. И это было главное.