Между нотами любви

После той ночи на крыше прошло два дня. Три дня, которые растянулись в вечность и пролетели как одно мгновение одновременно. Я жила в каком-то странном состоянии — между реальностью и сном. Всё время думала о нём. О его голосе, о его рассказе, о его объятьях на лестничной клетке — легких, еле ощутимых, но таких теплых, что плечи до сих пор горели, когда я вспоминала. Я ловила себя на том, что прикасаюсь к этому месту пальцами, будто пытаясь удержать тепло.

Сердце билось быстрее. Мысли путались.

В понедельник я проснулась и первым делом улыбнулась. Просто так, без причины. Лежала в постели, смотрела в потолок и улыбалась. Солнечные лучи пробивались сквозь щель в шторах, слабо освещая комнату золотистыми лучами. Где-то за окном пели птицы. А у меня внутри — праздник.

Потом я вскочила, сварила кофе, села за учебники. Практика должна была начаться через несколько дней, и нужно было подготовиться — изучить документы, повторить теорию, настроиться на серьёзную работу. Папа звонил накануне и напоминал, как важно произвести хорошее впечатление на новом месте. «Юристы — это лицо компании, — говорил он своим обычным назидательным тоном. — От того, как ты себя покажешь, зависит твоё будущее».

Я кивала, слушала, записывала. Но строчки в учебниках расплывались перед глазами, мысли улетали куда-то далеко, на крышу, в звёздное небо, к нему. Я читала один абзац по пять раз и не могла понять ни слова. В голове вместо законов и статей крутились его слова, его взгляды, его улыбка.

Я не видела Даню в эти дни. Наверху было тихо — ни музыки, ни шагов, ни голосов. Ни звука. Наверное, ушёл куда-то по делам. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху над головой. Замирала, когда слышала шаги на лестнице. Пару раз смотрела в глазок, когда хлопала дверь подъезда. Но было тихо. Пусто.

Вечером я не выдержала — подошла к пианино и играла, пока не заболели пальцы. Играла всё подряд, но почему-то постоянно возвращалась к той мелодии, которую мы репетировали на крыше. Она стала моей. Нашей.

Во вторник я поехала в университет — нужно было забрать документы для практики в деканате. Ходила по знакомым коридорам, заглядывала в аудитории, в библиотеку, в столовую. Здоровалась с одногруппниками, которые тоже приехали за документами, отвечала на вопросы о практике, об экзаменах. И всё время искала его взглядом. Высматривала знакомую фигуру, вслушивалась в голоса. Оборачивалась на каждый смех, на каждое громкое слово.

Не нашла.

В среду я сидела дома, читала, играла на пианино, смотрела в окно. Думала о нём. О том, какой он на самом деле. Не тот наглый сосед, который устраивал шумные вечеринки. А другой — глубокий, чувствительный, ранимый. Тот, кто скучает по маме и боится выбирать между музыкой и юриспруденцией. Тот, кто смотрел на меня на крыше так, что у меня замирало сердце. Тот, кто поспешно обнял меня за плечи и ушел, не сказав ни слова, но оставив после себя тепло, которое не проходило.

Я перебирала в памяти каждую минуту того вечера. Каждое его слово. Каждый взгляд. Каждое движение. Как он сидел на краю крыши, свесив ноги вниз. Как рассказывал о маме — голос дрожал, но он держался. Как смотрел на звёзды. Как взял меня за руку, когда мы спускались с лестницы.

Я улыбалась своим мыслям и не могла остановиться.

В четверг утром я сидела на балконе с чашкой жасминового чая, смотрела на город и думала о том, что через два дня снова репетиция. Два дня — это сорок восемь часов, которые надо как-то прожить. Я уже начала считать секунды, когда зазвонил телефон.

Я посмотрела на экран — Илья.

— Каролина, привет! — голос у него был бодрым, весёлым, как всегда. — Ты как?

— Привет, Илья. — Я улыбнулась, услышав его голос. — Нормально. А ты?

— Отлично. — В трубке слышались какие-то посторонние звуки — шаги, голоса, гул улицы. Наверное, он где-то в городе. — Слушай, я тут подумал... Ты же говорила, что дома играешь, но соседей боишься тревожить?

— Ну, да. — Я удивилась, откуда он знает. Наверное, Даня рассказал. — У меня стены тонкие, я всегда боюсь, что кто-то пожалуется. Особенно вечером. Особенно когда играю громко.

— А ты знаешь, что в холле общежития стоит старое пианино? — спросил Илья. — На нём иногда студенты играют. Никто не жалуется, там звук не так сильно разносится, потолки высокие, акустика классная. И вообще, атмосфера там... особенная. Старая, уютная. Можешь приходить когда хочешь, я договорюсь с вахтёршей.

Я замерла. Общежитие. Старое пианино. Я и не знала, что в нашем университетском общежитии есть пианино. Сколько раз проходила мимо этого здания — и ни разу не задумывалась, что там внутри.

— Правда? — переспросила я. — Можно?

— Конечно. — Илья засмеялся. — Я сейчас как раз здесь, у вахтёрши ключ взял, чтобы показать одному знакомому первокурснику, который тоже играет. А потом подумал — а почему бы тебе не прийти? Приходи, если хочешь. Посмотришь, попробуешь. Там акустика реально классная, я тебе говорю.

Я колебалась секунду. Дома действительно было не очень удобно — я всё время боялась, что соседи снизу будут жаловаться. Даже играя тихо, я чувствовала себя неловко, будто делаю что-то запретное, будто вторгаюсь в чужое пространство. А здесь — отдельное пианино, можно играть сколько угодно, не думая о том, кто там за стеной.

— Хорошо, — сказала я. — Спасибо, Илья. Ты настоящий друг. Я приеду.

— Давай, буду ждать. — Он сбросил вызов.

Я посмотрела на телефон, потом на часы. Половина двенадцатого. Время есть. Можно съездить, посмотреть, попробовать. Заодно отвлечься от мыслей о Дане. Отвлечься от ожидания.

Я оделась быстро — джинсы, лёгкая майка, джинсовка на всякий случай, хотя на улице было жарко. Взяла папку с нотами, хотя в последнее время играла всё больше без них, по памяти, по настроению. Волосы собрала в высокий хвост, чтобы не лезли в лицо. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей — из зеркала смотрела уже знакомая девушка с горящими глазами.

Я вышла.

Общежитие находилось недалеко от университета, в старом здании с облупившейся штукатуркой и высокими окнами, которые помнили ещё прошлый век. Я часто проходила мимо по дороге на учёбу, но никогда не заходила внутрь. Здание казалось мне мрачноватым, неухоженным, с облезлыми стенами, мусорными баками у входа и вечно открытой дверью, из которой тянуло запахами общежитской жизни — дешёвой едой, табаком, сыростью.

Сегодня оно выглядело иначе. Может быть, потому что я знала, что внутри есть пианино. А может, потому что просто изменилось моё настроение. Летнее солнце золотило облупившиеся стены, делая их почти красивыми. Вокруг цвели какие-то кусты, пахло сладко и немного приторно.

Я подошла к двери, позвонила. Долго никто не открывал. Я уже начала волноваться, что зря приехала, что Илья забыл или что-то случилось, когда дверь со скрипом отворилась.

На пороге стояла пожилая женщина с добрым лицом и седыми волосами, собранными в аккуратный пучок на затылке. На ней был старомодный халат в цветочек и тапочки на босу ногу. Вахтёрша. Она смотрела на меня поверх очков, которые держала в руке, и улыбалась.

— Вы Каролина? — спросила она, глядя на меня с любопытством.

— Да, — кивнула я. — Илья сказал, что можно...

— Проходите, милая, проходите. — Она отступила в сторону, пропуская меня. — Илья всё объяснил. Хороший мальчик, заботливый. Пианино в холле на первом этаже, прямо по коридору и налево. Там никого сейчас нет, можете играть сколько хотите. Хоть до вечера.

— Спасибо большое, — сказала я.

— Не за что, не за что. — Она улыбнулась, и морщинки собрались вокруг её глаз. — Редко кто сейчас играет. А раньше, бывало, постоянно музыка звучала. Студенты и после пар собирались, и вечерами, и даже ночами. Помню, сидишь вот так, вяжешь, а где-то играют. Бетховен, Шопен, что попроще. Красота была. А теперь всё больше в телефонах сидят, музыку в наушниках слушают. Не то.

Я кивнула, не зная, что ответить, и пошла по коридору.

Внутри общежитие оказалось не таким мрачным, как снаружи. Даже наоборот — в нём было что-то уютное, домашнее, несмотря на обшарпанные стены и старую мебель. Высокие потолки с лепниной, местами осыпавшейся, но всё ещё красивой. Широкие коридоры, в которых эхо разносило каждый шаг. Пахло старым деревом, пылью, какой-то столовской едой (наверное, готовили обед) и ещё чем-то неуловимым — наверное, историей. Казалось, что эти стены помнят сотни историй, тысячи судеб, миллионы часов, прожитых здесь разными людьми. Студентами, которые учились, влюблялись, ссорились, мирились, мечтали.

Я дошла до холла и остановилась на пороге.

Холл был большим, светлым и очень просторным. Высокие, почти до потолка, окна выходили во внутренний двор, залитый солнцем. Солнечные лучи падали на пол, рисовали золотые прямоугольники на старом паркете. Вдоль стен стояли старые кожаные диваны — потёртые, с вытертыми подлокотниками, местами потрескавшиеся, но выглядящие уютно и приглашающе. На некоторых лежали подушки, явно ручной работы. На подоконниках — цветы в горшках, герань и ещё какие-то, названий которых я не знала, но они цвели ярко и радостно. Пол был выложен старой метлахской плиткой, местами выщербленной, с рисунком, который уже почти стёрся, но всё ещё угадывался.

В углу, у самого большого окна, стояло пианино.

Я подошла ближе. Медленно, будто боясь спугнуть.

Оно было старым. Очень старым. Чёрный лак потускнел, кое-где облупился, открывая тёмное дерево, местами даже потрескавшееся. Клавиши пожелтели от времени — не равномерно, а пятнами, создавая причудливый узор. На некоторых виднелись потёртости — следы тысяч прикосновений, тысяч рук, тысяч жизней. Педали были стёрты до металла, но всё ещё на месте, всё ещё работали. Ножки пианино были покрыты слоями краски — наверное, много раз красили пол, и краска натекла на дерево.

Но оно стояло гордо, как памятник ушедшей эпохе, как напоминание о том, что было раньше. Как хранитель историй.

Я провела пальцами по крышке. Пыльно. Толстый слой пыли — наверное, на нём давно не играли. Месяцы, а может, и годы.

Я открыла крышку. Клавиши были старыми, с потёртостями, но чистыми — видно, за пианино всё-таки ухаживали. Кто-то протирал пыль, может быть, даже иногда играл, но редко.

Я села на стул. Стул тоже был старым, деревянным, со скрипучими ножками и продавленным сиденьем, но удобным — видно, что его подбирали специально под рост пианиста. Провела пальцами по клавишам. Звук был мягким, чуть глуховатым — инструмент давно не настраивали, наверное, годы, а может, и десятилетия. Но в этом была своя прелесть. Своя душа. Свой голос. Он звучал не идеально, но честно.

Я закрыла глаза и начала играть.

Сначала простые гаммы, чтобы разогреться, чтобы привыкнуть к инструменту, к его капризному звуку, к его характеру. Пальцы бегали по клавишам, звук разносился по холлу, отражался от высоких потолков, создавая лёгкое эхо. Было хорошо. Спокойно. Уютно. Я чувствовала, как напряжение последних дней уходит, тает, растворяется в этих звуках.

Гаммы сменились этюдами Черни — теми, что я помнила с детства, которые играла ещё в музыкальной школе, сидя за старым школьным пианино. Пальцы сами находили нужные ноты, не думая, не контролируя. Я смотрела в окно, на деревья во дворе, на солнце, играющее в листьях, на тени, которые двигались по стенам, и играла. Музыка лилась сама собой.

Потом пришла очередь «Арабески». Она звучала здесь особенно — мягко, задумчиво, будто сама атмосфера этого места, эти стены, этот свет пропитывали музыку чем-то своим, особенным. Я играла и чувствовала, как комната наполняется чем-то большим, чем просто звук.

Я играла около часа. В холле было пусто, только изредка проходили студенты — кто-то с сумкой, кто-то с книгой, кто-то просто так. Некоторые останавливались, слушали минуту-другую, потом шли дальше по своим делам. Я не обращала внимания. Я была в своей стихии. Я была музыкой. Я была частью этого места, этой истории.

Я играла всё, что приходило в голову. Классику, которую помнила с детства. Что-то своё, что рождалось здесь и сейчас, под влиянием момента, света, атмосферы. Я забыла о времени, о том, где я нахожусь. Остались только я и пианино. И тишина между нотами.

Я уже собиралась заканчивать — пальцы начинали уставать, да и вахтёрша, наверное, скоро будет закрывать, — когда услышала шаги. Кто-то вошёл в холл и остановился. Я не оборачивалась — думала, очередной студент, который просто проходит мимо, задержался на секунду и пойдёт дальше. Но шаги замерли прямо за моей спиной, и я почувствовала чьё-то присутствие. Кто-то стоял и слушал.

Я обернулась.

За моей спиной, где-то около метра, стоял Даня.

Он был в простой белой футболке и джинсах, волосы взлохмачены, как всегда. В руках — пакет с продуктами, наверное, зашёл к Илье и захватил что-то по дороге, какие-то припасы. На лице — небольшое удивление.

— Каролина? — сказал он, моргнув пару раз. Голос прозвучал мягко, почти нежно. — А я к Илье зашёл, он сказал, ты здесь. Решил заглянуть, проверить. Думал, может, уже ушла.

— Привет. — Я почувствовала, как краска заливает щёки. Сердце забилось быстрее, где-то в горле запульсировало. — Я тут... Илья сказал, можно играть. Чтобы соседей не тревожить. Вот, решила попробовать.

— Молодец Илья, — улыбнулся Даня. — Хорошая идея. Я ему говорил, что ты ищешь место, где можно спокойно играть. Вот он и придумал.

— Так это ты ему сказал? — удивилась я.

— Ну да. — Он пожал плечами, будто это было само собой разумеющееся. — Мы с ним общаемся, друзья всё-таки. Я рассказал, что ты дома играешь, а соседи, наверное, не в восторге. Он сказал, что здесь есть пианино, старое, но рабочее. Вот и...

Он замолчал, будто смутившись, будто сказал лишнее.

Я смотрела на него и чувствовала тепло в груди. Он думал обо мне. Он говорил обо мне с Ильёй. Он хотел, чтобы у меня было место, где я могу играть. Он заботился.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Не за что. — Он подошёл ближе, остановился рядом с пианино. Посмотрел на клавиши, на мои руки, всё ещё лежащие на них. — Сыграешь что-нибудь ещё? Если не устала. Я не буду мешать, просто посижу.

Я посмотрела на него. В свете, падающем из окна, его лицо казалось особенно тёплым, мягким. Никакой наглости, никакой бравады, никаких масок. Просто он. Просто парень, который просит сыграть. Который хочет слушать.

— Хорошо, — сказала я. — Что сыграть?

— Что хочешь. Что любишь. Что у тебя на душе. — Он сел на пол, прислонившись спиной к стене, прямо напротив пианино. — Я послушаю.

Я задумалась на секунду. Перебрала в голове все произведения, которые знала, которые любила. Что-то весёлое? Нет, не хотелось. Что-то грустное? Может быть. Что-то, что подходит этому месту, этому моменту, этому человеку, который сидит на полу и ждёт.

Потом пальцы сами нашли первую ноту. «Лунная соната» Бетховена. Первая часть — та самая, которую знают все, даже те, кто далёк от классической музыки. Та, которую играют в фильмах, когда хотят показать грусть или одиночество. Печальная, тягучая, бесконечно красивая. Та, от которой сжимается сердце.

Я начала играть.

Звуки полились в тишину холла, мягкие, глубокие, пронзительные. Они заполняли пространство, отражались от стен, поднимались к высокому потолку, смешивались с солнечным светом. Я закрыла глаза, чтобы не видеть ничего, чтобы остаться только с музыкой. Пальцы двигались сами, вспоминая то, что учила много лет назад, но что въелось в память навсегда, в подкорку, в кровь.

Первая часть «Лунной» — это не просто музыка. Это целая история. История о тоске, о любви, о потере, о надежде. История, которую можно рассказывать бесконечно, и каждый раз она будет звучать по-новому.

Я играла и чувствовала, как комок подступает к горлу. Не от грусти — от красоты. От того, как звук отражается от стен, как наполняет пространство, как становится чем-то большим, чем просто ноты. От того, что он слушает.

Когда я открыла глаза, Даня сидел на полу, не двигаясь.

Он спустился со стула и сел прямо на холодный пол, прислонившись спиной к стене, поджав ноги и обхватив колени руками. Руки обхватывали колени, голова чуть наклонена, глаза закрыты. На лице — выражение полного покоя, полного погружения, полной безмятежности. Он был где-то далеко, в своём мире, в своей музыке, в своих воспоминаниях. Улыбка — лёгкая, едва заметная — тронула уголки его губ.

Я смотрела на него и продолжала играть. Музыка лилась, а я смотрела на него — на этого парня, который ужасно меня раздражал своим отношением и к учебе. и к собственным соседям. А теперь сидит на полу в холле общежития и слушает, как я играю Бетховена. Слушает так, будто это самое важное в мире.

В его лице было что-то... детское, что ли. Беззащитное. Открытое. Когда он не улыбался своей наглой улыбкой, когда не прятался за колкими шутками и насмешками, когда не надевал маску «крутого парня», он становился совсем другим. Уязвимым. Настоящим. Таким, каким я его узнала на крыше.

Я доиграла до конца. Последняя нота замерла в воздухе, повисела секунду и растаяла. Наступила тишина. Такая полная, глубокая, что казалось, её можно потрогать руками.

Даня открыл глаза. Посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, от чего у меня снова сжалось сердце. Какая-то смесь благодарности, удивления и какой-то нежности.

— Красиво, — сказал он тихо. Голос звучал хрипло, будто он долго молчал, будто только что проснулся. — Очень красиво. Я никогда не слышал, чтобы «Лунную» так играли. Никогда.

— Спасибо, — сказала я. — Это моя любимая. С детства. С тех пор как я впервые её услышала.

— Почему? — спросил он. — Почему именно она?

— Не знаю. — Я задумалась, пытаясь сформулировать то, что чувствовала много лет. — Наверное, потому что в ней есть... глубина. Она не просто красивая. Она не про то, чтобы понравиться или произвести впечатление. Она про что-то важное. Про то, что нельзя выразить словами. Про то, что внутри.

Он кивнул. Помолчал, потом встал, подошёл к пианино. Провёл рукой по крышке, по потёртому лаку, по пожелтевшим клавишам. Осторожно, будто прикасался к чему-то священному.

— Знаешь, — сказал он, не глядя на меня, глядя на пианино, — на этом пианино играла моя мама.

Я замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, значимые, наполненные смыслом.

— Когда она училась здесь. — Он продолжал смотреть на пианино, и в его взгляде было что-то... благоговейное, что ли. Трепетное. — Тоже на юрфаке. Тоже, как мы с тобой. Тоже сидела на этом стуле.

— Твоя мама? — переспросила я. — Здесь? За этим пианино?

— Да. — Он улыбнулся, но улыбка была грустной, с лёгкой горчинкой. — Она рассказывала. Говорила, что приходила сюда по вечерам, когда тосковала. Когда скучала по дому, по родителям, по своей прошлой жизни, по детству. Садилась вот на этот стул — может быть, даже на тот же самый, на котором ты сидишь — и играла. Часами. Иногда до самого утра, пока вахтёрша не приходила и не выгоняла спать. Говорила, что только музыка спасала от тоски.

Я смотрела на него и не верила. На этом пианино играла его мама. Те же клавиши, тот же звук, то же эхо под этими сводами. Может быть, даже те же произведения. Может быть, она тоже играла «Лунную». Может быть, сидела здесь и чувствовала то же, что и я сейчас. Кто знает...

— А ещё, — продолжал он, — она здесь встретила моего отца.

Голос его дрогнул, совсем чуть-чуть, но я заметила. Тонкая вибрация, которая выдавала волнение.

— Он учился на курс старше, тоже на юрфаке. Шёл мимо, услышал музыку. Зашёл на звук. Увидел её за пианино, в этом свете. И влюбился. С первого взгляда, как в кино.

— Правда? — выдохнула я.

— Правда. — Он кивнул. — Она рассказывала эту историю сотни раз. На всех семейных праздниках, при любом удобном случае. Как он стоял вот здесь, у двери, и слушал. Как не решался подойти. Как потом всё-таки подошёл и сказал: «Вы играете как ангел». Как она рассмеялась — она всегда смеялась над его пафосом, над его дурацкими комплиментами. А потом они пошли пить чай в буфет и проговорили до утра. Обо всём.

Я молчала. Слова кончились. В голове было пусто и одновременно полно.

— Она бросила юрфак после второго курса, — сказал Даня. — Решила, что музыка важнее. Пошла в музыкальное училище, потом в консерваторию. Отец говорил, что это был самый смелый поступок, который он видел в жизни. Потому что надо было отказаться от всего, от стабильности, от будущего, которое уже было распланировано. А она говорила, что это была самая большая любовь.

— Любовь к музыке?

— И к нему тоже. — Он улыбнулся. — Они прожили вместе пятнадцать лет. До самой её смерти. Он ни разу не пожалел, что она бросила юрфак. Говорил, что без музыки она была бы не она.

В холле повисла тишина. Только ветер шумел за окном, шевелил листья деревьев, да где-то вдалеке слышались голоса студентов, смех, шаги. Обычная жизнь за стенами.

Я смотрела на Даню, на его профиль, освещённый закатным солнцем, которое уже начало спускаться к горизонту. На то, как он смотрит на пианино, на клавиши, которых касалась его мама. На его руки, которые тоже касались этих клавиш. На его глаза, в которых блестело что-то, похожее на слёзы, но он держался.

— И вот я здесь, — сказал он. — Учусь на том же факультете. И теперь ты играешь на том же пианино, на котором играла она. — Он повернулся ко мне. — Странно, да? Судьба? Или просто совпадение?

— Не странно, — сказала я. — Красиво.

Он улыбнулся. Тепло, открыто, благодарно.

— Красиво, — согласился он.

Мы стояли рядом, смотрели на старое пианино, на пожелтевшие клавиши, на потёртый лак, на котором, может быть, остались следы её пальцев. И в этот момент я чувствовала что-то особенное. Какую-то связь — между нами, между ним и его мамой, между музыкой и этим местом. Будто время сжалось, будто прошлое и настоящее встретились здесь, в этом холле, у этого пианино. Будто она была здесь, с нами, слушала.

— Сыграй ещё что-нибудь, — попросил он. — Пожалуйста. Что-нибудь, что ты любишь.

Я кивнула. Села за пианино. Посмотрела на клавиши, на свои руки. Потом закрыла глаза и начала играть.

Всё, что приходило в голову. Всё, что рождалось внутри. Без нот, без плана, без правил. Просто музыка, которая текла из меня, как вода из родника. Как свет из окна. Как жизнь.

Я играла долго. Минуты, часы — я потеряла счёт времени. За окном солнце село, наступили сумерки, потом зажглись фонари. А я играла. Играла всё, что знала, всё, что помнила, всё, что чувствовала. Бетховена и Моцарта, Баха и Чайковского, Дебюсси и Рахманинова. И что-то своё, что рождалось здесь и сейчас, под влиянием этого момента, этого человека, этой тишины.

А он сидел рядом на полу, слушал. Иногда закрывал глаза, иногда смотрел на меня. И на лице его было такое выражение... будто он дома. Будто он там, где должен быть. Будто всё встало на свои места. Будто он нашёл что-то, что давно искал.

Когда я закончила, за окном уже была ночь. В холле горели лампы — вахтёрша, наверное, включила, заметив, что уже поздно и что кто-то всё ещё здесь. За окном светились огни города, звёзды, луна.

— Спасибо, — сказал Даня. — Это был лучший вечер за долгое время. За очень долгое время.

— Мне тоже было хорошо, — призналась я.

— Пойдём? — Он встал, протянул руку, помогая мне подняться.

Я взяла его руку. Тёплая, сильная, надёжная. Он помог мне встать, и мы замерли на секунду, стоя близко-близко. Я чувствовала его дыхание, его тепло.

— Спасибо, что пришёл, — сказала я.

— Спасибо, что играла. — Он посмотрел мне в глаза. — Для меня.

Мы вышли из общежития вместе. Ночь была тёплой, летней, звёздной. Где-то вдалеке слышалась музыка — играли на гитаре под окнами, пели. В воздухе пахло цветами и пылью, нагретым за день асфальтом и ещё чем-то сладким.

— Проводить тебя? — спросил он. С одной стороны это было смешно, мы ведь живем в одном доме, но с другой...

— Проводи, — сказала я.

Мы пошли через парк. Не спеша, молча. Но молчание было уютным, тёплым, как плед зимой. Мы просто шли рядом, и этого было достаточно. Шаги звучали в такт.

В парке горели фонари, отбрасывая длинные тени на дорожки. Где-то лаяла собака, где-то смеялись люди, где-то играла музыка из открытого окна. Ночь жила своей жизнью.

Мы снова остановились у двери в мою квартиру.

— До субботы, Лебедева, — сказал он.

— До субботы.

Он улыбнулся и ушёл. Я смотрела ему вслед, пока он поднимался по лестнице. Слышала его шаги, затихающие за дверью квартиры.

Дома было тихо и темно. Я не стала включать свет — прошла в комнату, села на диван, уставилась в окно.

За окном горели огни города. А в моей голове вновь закрутились мысли о том, как изменчива жизнь. Но в итоге мои размышления вернулись к Горелову.

Я не знала, кто он мне. Но знала одно — между нами теперь есть что-то общее. Что-то, что связывает нас крепче, чем просто музыка, чем просто соседство, чем просто учёба в одной группе. Что-то, что было между его мамой и этим пианино, между прошлым и настоящим.

Что-то важное. Что-то, чему я пока не могла подобрать названия.

Я подошла к пианино, села. Закрыла глаза. И сыграла «Лунную». Снова. Для него. Для нас.

Ноты таяли в темноте, и мне казалось, что где-то там, наверху, он тоже слышит.