Между нотами любви

Неделя после той репетиции и посиделки в кафе пролетела как один день. Вернее, как шесть дней, каждый из которых тянулся бесконечно долго, потому что я считала часы до следующей субботы. Это было странное, незнакомое чувство — жить от выходных до выходных, от репетиции до репетиции. Раньше я жила от экзамена до экзамена, от сессии до сессии и от одной сданной работы до другой. Всё было расписано, предсказуемо, выстроено в ровные ряды, как ноты на нотном стане. А теперь — от музыки до музыки, от встречи до встречи.

В понедельник я проснулась с мыслью: «Ещё шесть дней». шесть дней — это сто сорок четыре часа, восемь тысяч шестьсот сорок минут. Я никогда не считала время так тщательно, даже перед самыми страшными экзаменами.

Во вторник: «Ещё пять». Пять дней — это почти ничего, если подумать. Но если думать о каждой минуте, то вечность.

В среду я поймала себя на том, что напеваю мелодию, которую мы разучивали в воскресенье, и улыбаюсь своим мыслям, глядя в окно на серое, дождливое небо. В тот день шёл дождь — первый за всё лето, тяжёлый, шумный, с грозой и молниями. Я сидела на подоконнике, пила чай и думала о том, что где-то там, наверху, в своей квартире, сейчас, наверное, Даня. Может, тоже сидит у окна и смотрит на дождь. Может, играет на гитаре. Может, думает обо мне.

Глупо, конечно. С чего бы ему думать?

В четверг я сидела за учебниками, готовясь к практике, которая должна была начаться совсем скоро. Но вместо учебного материала и различных юридических тонкостей в голове крутились гитарные риффы, басовые партии Сони, ровный ритм ударных Ильи и голос Дани. Я читала один абзац по пять раз и не могла понять ни слова. В конце концов закрыла учебник и села за пианино.

В пятницу я почти не находила себе места. Утром сходила в магазин, потом убралась в квартире, потом перечитала книгу, которую давно хотела перечитать, но ни строчки не запомнила. Вечером, когда стемнело, вышла на балкон и долго смотрела на звёзды. Думала о том, что где-то там, в бескрайнем космосе, есть планеты, на которых, может быть, тоже живут люди. Или не люди. И им, наверное, тоже бывает одиноко.

Я не видела Горелова всю неделю. Иногда ловила себя на том, что ищу его взглядом на лестничной клетке, когда выхожу из квартиры. И каждый раз, не найдя, чувствовала странное разочарование, которое потом пыталась заглушить учёбой, чтением, домашними делами.

Вечерами я садилась за пианино и играла. Играла всё, что приходило в голову — гаммы, этюды, «Арабеску», новые мелодии, которые рождались сами собой, из ниоткуда. Иногда, когда наверху было тихо, я думала о том, чем он занят.

Поздним вечером в пятницу, после своих наблюдений за звездами, когда я уже собиралась ложиться спать, в телефоне засветилось уведомление. Сообщение от Дани в мессенджере.

Я схватила телефон так быстро, что едва не уронила его на пол.

«Завтра репетиция на крыше. Договорился с соседями. Будет круто. Поднимешься прямо к нам? Я скажу, когда».

Я перечитала сообщение три раза. Потом ещё три. Потом ещё. Крыша. Наш дом. Мы будем репетировать на крыше, под открытым небом, над всем городом.

«Хорошо», — ответила я и долго не могла уснуть, глядя в потолок и представляя, как это будет. Представляла закат, ветер, музыку, нашу компанию. Почему-то представляла его лицо в свете уходящего солнца. Представляла, как наши взгляды встретятся.

Глупо. Мы же просто репетируем. Просто группа.

Но сердце билось быстрее обычного.

Суббота. Утро.

Я проснулась рано, хотя могла бы поспать подольше. Но сон не шёл. В голове уже крутились мысли о вечере, о репетиции на нашей крыше. Я полежала немного, глядя в потолок и слушая тишину. Наверху было тихо — Даня, наверное, ещё спал.

Я встала, сварила кофе, по традиции села на балконе смотреть на город.

Еще один день. Жаркий день. Солнце просыпалось от ночной спячки, небо было безоблачным, ярко-синим, таким глубоким, что казалось, можно утонуть. Во дворе уже кипела жизнь — дети облюбовали каждый сантиметр площадки. Старушки на лавочке тоже заняли свое почетное место и о чем-то активно спорили — я узнала голос бабы Зины, она всегда говорила громче всех.

Все как всегда. А у меня внутри — предвкушение. Такое, как бывает перед праздником в детстве, когда ждёшь подарков и чуда.

Я металась по квартире, не зная, чем себя занять. Читала — не читалось, строчки расплывались перед глазами. Играла на пианино — мысли улетали куда-то далеко, пальцы играли сами собой, а я думала о вечере. Смотрела в окно — там было солнце, жара, лето, и время тянулось невыносимо медленно, как будто кто-то специально его затормозил.

К двум часам я поняла, что больше не могу сидеть дома. Оделась, вышла погулять. Бродила по парку, сидела на лавочке, смотрела на людей. На мамочек с колясками, на стариков, играющих в шахматы, на влюблённых парочек, которые держались за руки и смотрели друг на друга так, будто никого вокруг не существует. Ела мороженое, которое тут же таяло на жаре, капая на пальцы.

Опять в моей голове крутились мысли о том, как странно устроена наша жизнь — в один день мы можем до глубины души кого-то нелюбить, а спустя какое-то время помогаем ему не оплошать на фестивале. Я была так обижена на выходки Горелова, а сегодня считаю часы до встречи с его группой и не могу дождаться, когда увижу их снова.

Как так вышло? Когда всё перевернулось?

Я не знала ответа. Но где-то глубоко внутри, в самом сердце, этот ответ, кажется, был. Я просто боялась его признать.

В пять вечера, когда я уже вернулась домой и снова сидела на балконе, пытаясь читать книгу и одновременно поглядывая на телефон, пришло сообщение: «Поднимайся. Мы уже на месте».

Сердце подпрыгнуло где-то в горле и забилось быстро-быстро, как птица в клетке.

Я оделась быстро — джинсы, лёгкая майка, волосы распустила, чтобы ветер играл. На всякий случай взяла кофту — вечером на крыше могло стать прохладно, когда солнце сядет. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей — из зеркала смотрела девушка с горящими глазами и лёгким румянцем на щеках. От волнения? От предвкушения?

Наверное, от всего сразу.

Я вышла.

Ноги несли меня на последний, пятый этаж. Дальше — лестница на крышу, узкая, железная, с крутыми ступеньками, которые гулко звенели под ногами. Я поднималась медленно, чувствуя, как сердце колотится всё сильнее с каждым шагом.

Железная дверь, которая обычно была заперта на тяжёлый замок с ржавой дужкой, сегодня была приоткрыта. Из щели тянуло тёплым воздухом, пахло нагретым металлом и ещё чем-то неуловимым, летним. Слышались голоса — Сони, Ильи, его.

Я толкнула дверь и вышла.

И замерла.

Крыша была огромной. Я и не знала, что у нашего дома столько пространства наверху. Ровная поверхность, покрытая мягким рубероидом, который ещё хранил тепло уходящего дня — я чувствовала его даже через подошвы кед, оно поднималось от покрытия, обволакивало ноги. По краям — невысокое ограждение, металлическое, крашенное зелёной краской, местами облупившейся, с ржавыми разводами. За ним открывался вид на весь город.

Город был как на ладони.

Я подошла к краю, забыв обо всём, и заворожённо смотрела вниз.

Дома, уходящие вдаль, разной высоты и цвета, с окнами, отражающими закатное солнце — они горели золотом и розовым. Деревья, зелёные островки среди каменных джунглей, казались отсюда маленькими, игрушечными. Проспекты с движущимися точками машин, которые отсюда были почти не видны, только разноцветные огоньки. Небольшая река вдалеке, блестящая на солнце, изгибающаяся, как змея, уползающая за горизонт. И над всем этим — небо.

Небо было невероятным. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в персиковые оттенки. Оно висело низко над горизонтом, большое, тёплое, почти осязаемое — казалось, протяни руку, и коснёшься. Облака, редкие и перистые, горели огнём, переливались от розового к пурпурному, от пурпурного к оранжевому. Казалось, что весь мир залит этим тёплым, золотистым светом, что нет ничего, кроме этого света, этого неба, этого города внизу.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела. В груди разливалось что-то тёплое, щемящее, отчего хотелось то ли плакать, то ли смеяться.

— Нравится?

Я обернулась. Ко мне подошёл Илья, улыбаясь своей обычной доброй улыбкой. Он был без очков, глаза щурились на солнце.

— Очень, — выдохнула я. — Я не знала, что здесь так... Я даже не думала, что на нашу крышу можно подняться. Она всегда заперта.

— Даня молодец, договорился. — Илья кивнул в сторону, где была расставлена аппаратура. — Говорит, у него соседка есть, которая может замолвить словечко перед жильцами. Представляешь, нашёл какую-то влиятельную особу.

Он подмигнул, и я поняла, что речь обо мне. Покраснела.

— Ну, не то чтобы влиятельную, — пробормотала я. — Просто я здесь живу.

— А, так это ты та самая соседка? — Илья засмеялся. — Даня говорил, у него есть знакомая в доме, но не уточнял. А вы, я смотрю, не только соседи, но и...

— Мы учимся вместе, — быстро сказала я. — В одной группе.

— А, ну да, он говорил. — Илья кивнул. — Ладно, пойдём, посмотришь, как мы тут всё устроили.

Я посмотрела туда, куда он показывал. В центре крыши, на расстеленных кусках фанеры, чтобы не испортить покрытие, была расставлена аппаратура. Ударная установка Ильи — притащить её сюда, на пятый этаж, а потом по узкой лестнице на крышу, наверное, стоило огромных усилий. Несколько колонок, усилители, микрофонные стойки, провода, которые змеились по крыше. И пианино.

Электропианино — то самое, из гаража, с потёртыми клавишами и царапиной на боку — стояло на специальной подставке, чёрное, блестящее на солнце. Рядом с ним на раскладном стульчике сидела Соня и настраивала бас-гитару, крутила колки, проводила пальцами по струнам, извлекая низкие, гулкие звуки. Её розовые волосы горели в закатном свете, как неоновый знак, как маяк.

А у самого края крыши, спиной ко мне, стоял Даня. С гитарой в руках, перекинутой через плечо на широком кожаном ремне. Он смотрел на закат, на горизонт, на город внизу, и ветер играл его волосами, шевелил футболку, обтягивающую спину.

— Каролина! — Соня заметила меня и помахала рукой, отложив гитару. — Иди сюда, смотри, какая красота! Я тут уже полчаса сижу и надышаться не могу.

Я подошла ближе. Остановилась рядом с пианино, провела пальцами по клавишам. Клавиши были тёплыми — уже успели немного нагреться на солнце. Под пальцами они отозвались знакомым, чуть дребезжащим звуком.

— Всё готово, — сказал Илья, усаживаясь за ударные. Он взял палочки, покрутил их в руках, примеряясь. — Можно начинать.

— Давайте, — Даня обернулся, и наши взгляды встретились.

В закатном свете его глаза казались особенно тёплыми, карими с золотыми крапинками, которые я заметила ещё в первый раз, когда мы говорили в библиотеке. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я уже начала узнавать: не наглой, не насмешливой, а тёплой, почти робкой.

— Сегодня новую песню попробуем. — Он подошёл ближе, встал у микрофона. — Я вам скинул демку, слушали?

Я кивнула. Вчера вечером он скинул в общий чат запись — гитара и голос, очень простую, но красивую мелодию. Я слушала её перед сном, в наушниках, лёжа в темноте, и мне казалось, что песня про меня. Про то, как трудно быть собой. Про то, как хочется, чтобы тебя поняли. Про то, как страшно открываться.

— Отлично. — Он переглянулся с Соней и Ильёй. — Тогда счёт: раз-два-три-четыре.

Мы начали.

Песня была красивая. Медленная, тягучая, с простой, но пронзительной мелодией, которая западала в душу сразу, с первых тактов, с первых нот. Она лилась, как вода, как ветер, как этот закатный свет.

Даня пел, глядя на горизонт, на заходящее солнце, и голос его звучал иначе, чем обычно — глубже, проникновеннее, без привычной бравады и нарочитой небрежности. В нём была боль, и свет, и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Что-то очень личное, очень сокровенное, чем он делился с нами.

Я играла, стараясь не думать, просто чувствовать музыку. Пальцы сами находили нужные ноты, аккомпанемент ложился на голос мягко, обволакивающе, как тот самый закатный свет, который заливал всё вокруг. Я смотрела на свои руки, на клавиши, и музыка лилась сама собой, не требуя усилий.

Илья и Соня играли тихо, почти незаметно, создавая фон. Ударные едва слышно отбивали ритм — только шёпот тарелок, только лёгкое касание палочек. Бас добавлял глубины, делал звучание объёмным, полновесным. Мы все были как одно целое, как один организм, дышащий в такт, живущий одной жизнью.

В середине песни был проигрыш. Инструментальный кусок, где я должна была сыграть соло. Даня, когда объяснял партию в чате, написал: «Импровизируй. Как чувствуешь. Длинное соло, можно развернуться. Не бойся».

Я закрыла глаза и просто играла то, что чувствовала.

Мелодия лилась сама собой, рождаясь здесь и сейчас, под этим небом, в этом ветре. Я не думала о нотах, о технике, о правильности, об ошибках. Я просто была музыкой. Я плыла по этому золотому свету, по этому ветру, по этому небу. Становилась частью всего этого, отпуская прочь тревожные мысли.

Не знаю, сколько это длилось. Может, минуту, может, пять. Время исчезло. Не было ничего — только музыка и я.

Когда я открыла глаза, Даня смотрел на меня.

Наши взгляды вновь встретились.

И в этот момент — я готова поклясться всем, чем угодно, самой дорогой для меня вещью — что-то произошло. Какая-то искра, какая-то связь, которую невозможно объяснить словами. Мы смотрели друг на друга, и музыка играла, и ветер дул, и закат догорал, окрашивая небо в последние, самые тёмные тона, и весь мир исчез, остались только мы.

Соня и Илья, кажется, тоже перестали играть. Повисла тишина. Только ветер шумел, да где-то вдалеке сигналила машина, да кричали птицы, собирающиеся на ночлег.

— Ничего себе, — выдохнула Соня. — Ребята, это было... потрясающе. Я мурашками покрылась. С ума сойти.

— Ага, — кивнул Илья. Он отложил палочки и посмотрел на меня с уважением. — Каролина, у тебя что-то больше, чем талант. Это было круто. Серьёзно, очень круто. Я такого соло от тебя не ожидал.

— Спасибо, — сказала я тихо. Голос прозвучал хрипло, непривычно, будто я долго молчала.

Даня молчал. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего у меня сжималось сердце. Что-то тёплое, благодарное, удивлённое. И ещё — нежность? Или мне показалось?

— Ещё раз? — спросил он.

— Давай, — ответила я.

Мы играли эту песню снова и снова, пока солнце не село совсем и небо не потемнело, сначала став глубоко-синим, потом чёрным, с проступающими звёздами. А потом ещё другие песни — старые, новые, знакомые и не очень. Мы играли всё, что знали, всё, что приходило в голову. Импровизировали, смеялись, ошибались и начинали заново. Соня рассказывала анекдоты между песнями, Илья показывал новые ритмы, Даня придумывал на ходу гитарные партии.

Мы играли, пока не стемнело совсем и внизу не зажглись огни города. Тысячи огней — фонари, окна, фары машин, рекламные вывески, неоновые буквы. Город светился внизу, как огромный живой организм, как звёздное небо, только перевёрнутое.

— Красота какая, — сказала Соня, подходя к краю крыши. Она облокотилась на ограждение, глядя вниз. — Я каждый раз не перестаю удивляться. Как будто в космосе.

— Ага, — согласился Илья, вставая рядом с ней. — Отсюда город кажется другим. Не таким суетливым. Более... настоящим, что ли.

Я тоже подошла к краю, встала немного поодаль. Ветер дул тёплый, ласковый, пахло нагретой крышей, пылью, выхлопными газами и ещё чем-то неуловимым — свободой, наверное. Или счастьем. Да, наверное, счастьем.

Даня остался у аппаратуры, перебирал провода, что-то настраивал. Я чувствовала его присутствие за спиной, даже не оборачиваясь. Каждой клеточкой тела чувствовала.

Когда мы закончили, было уже около одиннадцати. Соня зевнула, потянулась, хрустнув суставами.

— Всё, я выдохлась, — сказала она. — На сегодня хватит. Завтра воскресенье, можно поспать, но я уже сейчас хочу в кровать. Прямо здесь лечь и уснуть.

— Поддерживаю, — кивнул Илья. Он тоже зевнул, прикрыв рот ладонью. — Сонь, ты со мной? Поможешь аппаратуру донести? Одному мне не управиться.

— Ага, — кивнула она. — Каролина, ты как? С нами? Поможешь?

Я посмотрела на Даню. Он стоял у самого края крыши, опершись на ограждение, и смотрел на огни города. В темноте его фигура казалась особенно одинокой, особенно уязвимой.

— Я потом, — сказала я. — Посижу ещё немного. Воздухом подышу.

— Ну, дело хозяйское, — улыбнулась Соня. — Тогда до завтра. Или до следующей репетиции. Созвонимся.

Они собрали инструменты — Соня свой бас, Илья ударные, которые пришлось разбирать, чтобы унести. Погрузили всё на тележку, которую Илья где-то раздобыл специально для таких случаев. Я слышала, как грохотали колёса по лестнице, как хлопнула дверь внизу. И мы остались вдвоём на крыше.

Тишина.

Только ветер шумел и где-то далеко слышен гул города. Особую атмосферу создавали звёзды, загоравшиеся в чёрном небе.

Я подошла к краю, встала рядом с Даней. Близко, но не вплотную — так, чтобы чувствовать его присутствие, но не нарушать личное пространство. Внизу горел город — тысячи разноцветных огней. Красиво. Завораживающе. Бесконечно.

— Нравится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Очень. — Я обвела взглядом горизонт. — Я никогда не видела город с такой высоты. И вообще редко вижу город ночью. Обычно я в это время сплю. Или учусь.

— А я часто сюда прихожу. — Он повернулся ко мне, опёрся спиной на ограждение. Теперь мы стояли лицом друг к другу, и я видела его необычные глаза. — Когда думается тяжело. Или просто хочется побыть одному. Посмотреть на всё это — и понять, что твои проблемы на самом деле маленькие. Что весь этот шум внизу — это просто жизнь. И она идёт, независимо от того, что у тебя внутри.

— Помогает?

— Иногда. — Он усмехнулся. — Зависит от проблем. Некоторые проблемы даже с высоты не кажутся маленькими.

Я кивнула. Понимала.

Мы помолчали. Ветер дул тёплый, ласковый, трепал мои волосы, приносил запахи ночного города — выхлопные газы, цветы из чьего-то палисадника, жареную картошку из открытого окна где-то внизу, сладкий аромат лип, которые росли во дворе. Где-то играла музыка — далёкая, едва слышная.

— Спасибо, что договорился, — сказала я. — Здесь правда волшебно. Я бы сама не догадалась.

— Да не за что. — Он посмотрел на меня. В темноте его глаза блестели, отражая огни города. — Ты сегодня была крута. Правда. Я не ожидал, что так получится.

— Сам же говорил — не думать, просто играть.

— Говорил. — Он улыбнулся. — Но одно дело говорить, другое — делать. А у тебя получилось. Ты правда талантлива. Это соло... за душу прям тронуло. Серьёзно, у меня холодок по спине пробежал.

Я смутилась и отвернулась к городу. Смотреть на него было слишком... волнительно. Слишком много всего в груди.

— Расскажи о себе, — попросила я, чтобы сменить тему и заодно узнать его лучше. — Я о тебе почти ничего не знаю. Кроме того, что ты шумный сосед и гитарист. И что учишься на юрфаке. И что у тебя есть друг Илья. И что ты умеешь договариваться с соседями.

Он усмехнулся, но усмешка была грустной, без обычной бравады.

— А что рассказывать? Живу, учусь, играю. Обычная история.

— Необычная, — возразила я. — Ты же сам говорил — не хочешь выбирать между музыкой и юриспруденцией. Это необычно. Это значит, что у тебя есть и то, и другое. И то, и другое важно.

Он молчал долго, глядя на огни. Я не торопила. Просто стояла рядом и ждала.

Потом он сказал тихо, почти шёпотом:

— Моя мама была певицей.

Я замерла. Не ожидала.

— Она выступала в ресторанах, на свадьбах, иногда на маленьких площадках. Не звезда, конечно, но пела красиво. Очень красиво. У неё был такой голос... тёплый, обволакивающий. Когда она пела, все замолкали. Даже в ресторанах, где люди обычно едят, разговаривают, звенят посудой. Все замолкали и слушали.

Я молчала, боясь спугнуть. Боялась, что он замолчит и не продолжит.

— Я маленький всегда ходил с ней, когда можно было. Если не было школы, если была возможность. Сидел в углу, пил сок и слушал. Часами мог слушать. Мне никогда не надоедало. А потом мы шли домой, уже поздно, и она держала меня за руку, хотя я уже большой был, лет восемь-девять. И напевала что-то тихо.

Голос его дрогнул. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— А потом? — спросила я осторожно.

— Потом она заболела. Когда мне было двенадцать. Рак. Быстро очень. За полгода сгорела. Я помню, как в больнице лежала, худая, бледная, но всё равно пыталась петь. Шёпотом, для меня. Чтобы я не боялся. Чтобы я знал, что она рядом.

Ветер дул, но мне вдруг стало холодно. Холодно и пусто внутри. И больно — за него, за мальчика, который сидел в больничной палате и слушал мамин шёпот.

— Дань... — начала я, но не знала, что сказать. Какие слова тут можно сказать?

— Всё нормально, — перебил он. — Это давно было. Почти девать лет назад. Но музыка... музыка осталась. Когда я играю или пою, мне кажется, что она рядом. Стоит где-то за спиной и слушает. Улыбается. Радуется.

Я смотрела на него. В темноте его лицо казалось особенно уязвимым. Никакой наглости, никакой бравады, никаких масок. Просто парень, который скучает по маме. Который несёт эту боль в себе столько лет. Пусть он и научился с ней жить, но так и не смог отпустить.

— Поэтому ты не хочешь бросать музыку? — спросила я тихо.

— Наверное. — Он пожал плечами. — Поэтому и боюсь выбирать. Если выберу юриспруденцию — предам её память. Если выберу музыку — не знаю, смогу ли. А вдруг не получится? Вдруг я просто бездарность, которая тешит себя иллюзиями? Вдруг у меня нет таланта, а я просто не хочу это признавать? Вдруг я зря трачу время?

— Ты не бездарность, — сказала я твёрдо. — Я слышала, как ты поёшь. И как играешь. Ты талантлив. Правда. У тебя голос... он трогает. За живое берёт.

Он посмотрел на меня. В глазах — благодарность и что-то ещё. Что-то, чему я не могла подобрать названия.

— Спасибо, — сказал он.

Мы замолчали. Стояли рядом, смотрели на город. Внизу гудела жизнь, а здесь, наверху, было тихо и спокойно, как в другом мире. Как в нашем мире.

— А ты? — спросил он. — Почему ты бросила музыку? Не продолжила бороться за то, что тебе нравилось?

Я рассказала. О том, что чувствовала в тот день, когда отец пришел со мной поговорить по поводу музыкальной школы. До сих пор помню его взгляд. Я была слишком юной, чтобы высказать свое мнение. Отстоять дело, которое мне нравилось. В тот раз было намного легче подчиниться и начать жизнь по сценарию, написанному родителями.

— Твой папа ошибся, — сказал Даня. — Это серьёзно. То, что ты делаешь — это серьёзно. Это талант. Это дар. Такое нельзя прятать.

— Он хотел как лучше.

— Я знаю. — Он кивнул. — Мои родители тоже хотели как лучше. Мама хотела, чтобы я учился, чтобы у меня была нормальная профессия. Она говорила: «Музыка — это прекрасно, но нужно уметь зарабатывать на жизнь». И она была права. Но... но музыка — это тоже жизнь. Может быть, самая настоящая.

— Да, — сказала я. — Сейчас я начинаю это понимать.

Мы говорили долго. Обо всём. Сидели на краю крыши, свесив ноги вниз — это было страшно, очень страшно, смотреть в эту пропасть, чувствовать пустоту под ногами, но он держал меня за руку, и страх проходил. Тепло его ладони передавалось мне, успокаивало, давало силы.

Я узнала, что он любит джаз и старый рок — The Doors, Led Zeppelin, Pink Floyd, Queen. Что может слушать их часами, разбирать партии, учиться у великих. Что ненавидит лжецов и предателей, но при этом сам иногда врёт — «чтобы не ранить людей, чтобы не создавать лишних проблем». Что боится пауков и высоты, но на крышу всё равно ходит — «потому что страх надо преодолевать, нельзя позволять ему управлять тобой». Что иногда пишет стихи, но никому не показывает — «они слишком личные, душу обнажать страшно».

— Покажешь когда-нибудь? — спросила я.

— Не знаю. — Он улыбнулся. — Может быть. Если заслужишь.

— А как заслужить?

— Не знаю. — Он посмотрел на меня. — Просто будь рядом, а там разберемся.

Сердце пропустило удар.

Я узнала, что он хочет увидеть море — настоящее, большое, бескрайнее, чтобы стоять на берегу и смотреть, как волны накатывают на песок. Что мечтает когда-нибудь сыграть концерт на настоящей большой сцене, перед тысячами людей.

— Представляешь, — говорил он, глядя в звёздное небо. — Выходишь на сцену, а там зал, огромный, битком. И все смотрят на тебя. Ждут. И ты играешь, и они слушают. И в этот момент ты чувствуешь... не знаю... единение, что ли. Что ты не один. Что твоя музыка нужна людям.

— Страшно, наверное, — сказала я.

— Страшно, — согласился он. — Но и круто. Я думаю, это стоит того. Стоит того, чтобы рискнуть.

Я рассказывала о себе. О том, как в детстве мечтала стать пианисткой, выступать в концертных залах, играть Моцарта и Чайковского, ездить на гастроли. О том, как потом привыкла мечтать о том, что правильно — о карьере, об успехе, о том, чтобы папа гордился. О том, как трудно быть отличницей, когда внутри всё кипит, когда хочется сорваться и убежать, но ты не можешь, потому что «надо», «должна», «обязана». О том, что я тоже боюсь — боюсь ошибиться, боюсь разочаровать родителей, боюсь, что музыка, которая вернулась, снова уйдёт. Что это был просто сон, просто летнее наваждение, которое закончится с первым сентябрьским дождём.

— Не уйдёт, — сказал он. — Если это твоё — не уйдёт. Будет с тобой всегда. Может, прятаться будет, может, затихать, но не уйдёт. Я по себе знаю.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Он улыбнулся. — Потому что у меня так же. Я много раз пытался бросить музыку. Говорил себе: это несерьёзно, займись делом, учись, работай, строй карьеру. Но она возвращалась. Всегда возвращалась. Потому что это часть меня. Как рука или нога.

Я смотрела на него. В темноте его глаза затягивали, манили необъяснимой силой.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Мы замолчали. Сидели, смотрели на звёзды. Их было так много, что кружилась голова. Миллионы, миллиарды огней, таких далёких и таких прекрасных.

Где-то внизу часы на башне — я даже не знала, что в нашем районе есть башня с часами — пробили двенадцать. Двенадцать ударов, гулких, торжественных, разнёсшихся над ночным городом.

— Поздно уже, — сказала я.

— Ага. — Он встал, протянул руку, помогая мне подняться. — Пойдём, провожу.

Мы спустились с крыши. Лестница была тёмной, узкой, он шёл впереди и держал меня за руку, чтобы я не оступилась на крутых ступеньках. Тепло его ладони разливалось по всему телу, согревало, успокаивало.

Дошли до моей двери. Остановились.

— Спокойной ночи, Лебедева, — сказал он.

— Спокойной ночи.

Он стоял, не уходил. Я тоже стояла, не заходила. Смотрели друг на друга в полумраке лестничной площадки, освещённой только тусклой лампочкой.

— Каролина, — сказал он.

— Что?

— Я рад, что ты пришла. В группу. Спасибо, что не отказалась.

И прежде чем я успела ответить, он наклонился приобнял меня за плечи. Легко, быстро, почти незаметно — только тёплое прикосновение щеки к щеке давало понять, что мне не показалось. От этого жеста по коже побежали мурашки. А потом поспешно ушёл.

Я зашла в квартиру, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол, закрыла глаза.

В голове крутились его слова, его взгляды, его голос. Объятия — пусть и короткие, но которые, казалось, обдавали теплом и легким запахом мужского парфюма до сих пор.

Даня Горелов.

Совсем не такой, каким казался.

Я подошла к окну, посмотрела на звёзды. Наверху, на крыше, которую мы только что покинули, всё ещё горели огни города, но сейчас там никого не было.

Я улыбнулась. Долго стояла у окна, смотрела в ночь.

Потом подошла к пианино, села. Закрыла глаза. И сыграла ту самую мелодию, которую мы сегодня репетировали. Медленную, лиричную, красивую. Ту, под которую наши взгляды встретились. Ту, под которую что-то изменилось.

Когда я закончила, в комнате стало тихо. Только часы тикали на стене в прихожей, напоминая, что ночь уже глубокая.

Я легла в постель, но долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала тишину. Наверху было тихо — Даня, наверное, тоже лёг спать.

Или тоже не спит и смотрит в потолок?

Я улыбнулась в темноте.

Завтра воскресенье. Выходной.

Но я уже ждала следующей репетиции.