Между нотами любви

Я проснулась с ощущением, будто вчерашний день мне приснился. Лежала в постели, смотрела в потолок и прокручивала в голове события субботы как киноплёнку, замедленную и детализированную: гараж с его звукоизоляционными панелями, которые делали помещение похожим на космический корабль из старых фильмов, огромную ударную установку Ильи, занимавшую немалую часть помещения, розовые волосы Сони, которые будто светились в полумраке, создавая вокруг её головы ореол, Даню с гитарой, склонившегося над микрофоном так, что чёлка падала на глаза. И пианино. Моё пианино в углу гаража, с потёртыми клавишами, которые помнили руки других музыкантов, а теперь запоминали мои, с царапиной на левом боку, похожей на молнию, и с оторванной наклейкой, от которой остался только липкий след.

Я играла. Я импровизировала. У меня получилось.

Эта мысль грела изнутри, как горячий чай в холодный день, как плед, в который закутываешься зимним вечером, как первые лучи солнца после долгой пасмурной погоды. Я улыбнулась и потянулась в кровати, чувствуя приятную боль в пальцах — напоминание о вчерашнем марафоне. Пальцы ныли, но это была хорошая боль, та, что приходит после долгой работы, когда знаешь — сделал что-то важное, настоящее, стоящее. Боль мозолей на подушечках, которых у меня никогда не было, потому что я не играла семь лет. Боль в запястьях от непривычных аккордов. Боль в спине от того, что я сидела за пианино несколько часов подряд, не замечая времени.

За окном светило солнце, радуя еще одним жарким днем. Воскресенье. Выходной. И сегодня снова репетиция.

Я, чуть пританцовывая, пошла на кухню заваривать кофе. Пока кофеварка шипела и пыхтела, выпуская пар и наполняя кухню ароматом свежесваренного напитка, я стояла у окна, смотрела на просыпающийся город и думала.

Вчера они сказали: «Добро пожаловать в группу». Значит, сегодня я уже не временная спасительница, а своя? Хотя бы немного? Хотя бы настолько, чтобы чувствовать себя уверенно, когда переступаю порог гаража?

Странное чувство. Я же ненавидела Даню Горелова, писала заявления участковому и мечтала только об одном — чтобы он заткнулся со своими попойками и дал мне учиться. Я прокручивала в голове сценарии мести, представляла, как выигрываю суд против него за нарушение тишины, как он выплачивает мне компенсацию морального вреда. А теперь мы играем вместе в одной группе. И сегодня снова увидимся. И я, кажется, жду этого.

Я налила кофе, села на балконе. Птицы пели, во дворе уже бегали дети разного возраста — слышны были их крики и смех, звонкий, заливистый, такой беззаботный. Старушки на лавочке вовсю обсуждали погоду — я слышала обрывки их разговора, когда открывала окно: «...в прошлом году в это время прохладнее было...», «...а внучка моя в Сочи уехала...», «...ой, а у Петровых опять кот убежал...». Обычное утро. А у меня внутри — предвкушение.

Интересно, они всегда репетируют и в субботу, и в воскресенье? Или это только для меня, чтобы ввести в курс дела? Я не знала, но была рада. Рада, что не нужно ждать целую неделю до следующей встречи. Рада, что сегодня снова увижу Илью с его добрыми глазами, Соню с её розовыми волосами и Даню... Даню с его гитарой и загадочной улыбкой.

Кофе допит, завтрак съеден. Я начала собираться.

Сегодня я решила одеться иначе. Не потому что хотела кому-то понравиться, а потому что вчерашний сарафан был слишком... правильным, что ли. Слишком «отличническим». Слишком «я из другого мира». Я порылась в шкафу и нашла старые джинсы — вторые в моём гардеробе, купленные когда-то для поездки за город с классом, лет сто назад, кажется. Они были простые, удобные, немного потёртые на коленях, с выцветшей тканью, которая стала мягкой от многих стирок. К ним — простая белая футболка и лёгкая рубашка сверху, расстёгнутая, на случай, если в гараже будет прохладно. Рубашка была мужского кроя, свободная, когда-то папина, но он её не носил, и я забрала себе. Волосы распустила, оставила свободно падать на плечи — вчерашний пучок казался слишком строгим, слишком «учительским». Расчесала их тщательно, они легли мягкими волнами.

Посмотрела на себя в зеркало в полный рост. Из зеркала смотрела почти нормальная девушка. Не отличница, не ботаник, не примерная студентка. Просто девушка, которая собирается на репетицию. Может быть, даже музыкантша. Может быть, даже та, у которой есть друзья и своя жизнь, не расписанная по минутам.

— Уже прогресс, — сказала я своему отражению и улыбнулась.

Взяла папку с нотами — на всякий случай, хотя вчера поняла, что они мне не особо нужны, но привычка брать с собой всё необходимое въелась в кровь, — и вышла.

Дорога до гаража была уже знакомой. Автобус, трамвай, пустыри, ржавые заборы. Я шла и думала о том, как быстро привыкаешь к новому. Ещё позавчера этот район казался мне страшным и чужим, опасным и заброшенным, местом, где можно заблудиться и пропасть навсегда. А сегодня — почти родным. Я уже знала, где свернуть, где прибавить шаг, где осторожнее переходить дорогу. Я знала, что за тем поворотом будет старый склад с выбитыми окнами, а за ним — ряд гаражей. Я знала, что на углу стоит будка с мороженым, и что продавщица там очень мило улыбается.

Гаражный комплекс, ряд зелёных и серых ворот, знакомая надпись «23» от руки. Из-за ворот доносилась музыка — они уже начали без меня. Я прислушалась. Соня играла на басу — низкий, раскатистый звук, который вибрировал где-то в груди, Илья отбивал ритм на ударных, чёткий, драйвовый, заставляющий ноги сами притоптывать. Даня пел. Я узнала песню — одну из тех, что мы репетировали вчера, кавер на какую-то рок-классику. Голос у него был неожиданно приятный, чуть хрипловатый, с правильной интонацией.

Я постучала. Музыка стихла, ворота открылись.

— Каролина! — Илья улыбнулся во весь рот. Он снова был без очков, и глаза его казались особенно яркими, почти синими в полумраке гаража. — Заходи, мы только разминались. Думали, ты позже придёшь.

— Я рано встаю, — ответила я, проходя внутрь.

В гараже было душно, вентилятор работал на полную мощность, гоняя тёплый воздух, но он почти не спасал. Соня сидела в кресле с бас-гитарой, свесив ноги через подлокотник. На ней была другая футболка — с принтом: череп, скрещённые кости и надпись на английском. Волосы сегодня были собраны в два смешных хвостика, торчащих в стороны, как у инопланетянки.

— Привет, — кивнула она. — Выспалась?

— Ага. А вы?

— А мы вчера до двух ночи не могли остановиться, — сказала она, откладывая гитару. — После твоего ухода ещё долго играли. Даня сказал, что вдохновение пришло. Пришлось его гнать домой, а то он бы до утра не успокоился.

Я посмотрела на Даню. Он стоял у микрофона с гитарой в руках, слегка смущённый. Вчерашней усталости в нём не было, но под глазами всё равно залегли тени — видно, и правда не спал. Футболка была мятой, джинсы — те же, что вчера, волосы взлохмачены . Но глаза горели.

— Бывает, — сказал он, пожимая плечами. — Ладно, давайте репетировать. Времени мало, а фестиваль не ждёт.

Я подошла к пианино, села. Провела пальцами по клавишам. Они отозвались знакомым звуком. Сегодня я уже чувствовала себя увереннее.

Мы начали.

Сегодня было легче. Определённо легче. Я уже не боялась клавиш, не боялась ошибиться, не боялась, что они будут смеяться или переглядываться. Пальцы сами находили нужные ноты, импровизации получались увереннее, я переставала думать о технике и просто играла.

Мы разбирали новые песни. Соня показывала мне партии, напевая мелодию и объясняя, где какие аккорды брать. Илья объяснял ритмические рисунки, отстукивая палочками по краю барабана. Даня задавал общее настроение, играя гитарные риффы и напевая вокализы. Я впитывала, как губка, и с каждым часом чувствовала себя увереннее.

Самое удивительное было то, что я начала получать удовольствие. Не от того, что у меня получается, не от похвалы, не от ощущения, что я справляюсь. А от самого процесса — от музыки, от взаимодействия, от того, что мы вместе создаём что-то новое. Каждая песня, которую мы играем, звучит по-новому именно потому, что её играем мы, именно в этом составе, именно сегодня.

В перерывах мы пили воду, болтали о всякой ерунде. Соня травила байки про свою учёбу на дизайнера, про преподавателя, который заставлял их рисовать одни и те же натюрморты по двадцать раз, пока рука не отсохнет. Она показывала фотки своих работ в телефоне — яркие, необычные, с какими-то безумными цветами и формами.

— Это дипломная будет, — объясняла она. — Серия плакатов про экологию. Хочу, чтобы люди задумались.

Илья рассказывал о курсовой по современной поэзии, о том, что нашёл интересного автора, которого никто не знает, молодого, пишущего о городе и одиночестве. Он даже прочитал пару стихов — тихо, немного смущаясь, но очень выразительно.

Даня больше слушал, но иногда вставлял ехидные комментарии, от которых Соня закатывала глаза, а Илья смеялся. Он был мастером таких комментариев — точных, остроумных, но не обидных.

Я слушала и улыбалась. Было легко. Просто легко, без напряжения, без мысли о том, что надо соответствовать, надо быть лучшей, надо доказывать свою состоятельность. Здесь я была просто Каролиной, которая играет на пианино. И этого было достаточно.

К обеду мы выдохлись окончательно. Соня достала из холодильника припасы — бутерброды с колбасой и сыром, пару баночек газировки, пакет с печеньем, несколько яблок. Всё это было разложено на старом журнальном столике, который служил здесь и обеденным столом, и местом для хранения нот, и подставкой для телефонов, и даже табуретом, когда не хватало сидячих мест.

— Перекус, — объявила Соня. — Кормим нового члена группы. Садитесь, кто куда.

Мы расселись — кто на диван, кто в кресла. Я устроилась на краю дивана, взяла бутерброд. Есть хотелось зверски — игра отнимала уйму энергии, я даже не заметила, как проголодалась.

— Ну что, — Соня откусила бутерброд и прожевала, прежде чем продолжить. — Каролина, рассказывай. Мы про тебя ничего не знаем. Илья сказал только, что ты на юрфаке учишься и играешь классику.

Я замялась. Рассказывать о себе было непривычно. Обычно меня не спрашивали — все и так знали, кто я: отличница, зубрила, ботаник, та, у кого можно списать и у кого всегда есть готовые конспекты. Но здесь, с ними, хотелось быть честной. Хотелось, чтобы они знали меня настоящую.

— Ну... — начала я. — В музыкальной школе училась семь лет. Фортепиано. С пяти лет, наверное. Мама отвела, сказала, что девочка должна быть развитой. Сначала не нравилось, заставляли, а потом втянулась. Даже полюбила. Особенно когда сложные пьесы пошли, Бах, Моцарт. Там нужно думать, анализировать. Это как головоломка.

— А потом? — спросила Соня, подкладывая себе ещё бутерброд.

— А потом бросила, потому что нужно было учиться. В итоге поступила на юрфак, как родители хотели. И семь лет не играла.

— Семь лет? — удивилась Соня. Она даже перестала жевать. — И ты за один день вспомнила?

— Пальцы помнят, — ответила я словами Ильи. — И ещё... музыка внутри была. Я её просто прятала. Как будто в коробку сложила и заперла. А когда в актовом зале услышала «Арабеску»... коробка открылась.

— А почему прятала? — спросила Соня. В её голосе не было осуждения, только искреннее любопытство.

Я посмотрела на неё. На её розовые волосы, пирсинг в носу, открытое лицо с крупными чертами. Потом на Илью, который смотрел с пониманием, чуть склонив голову набок. На Даню, который молча слушал, откинувшись в кресле и крутя в пальцах пустую банку из-под газировки.

— Потому что родители сказали, что это несерьёзно, — сказала я. — Что музыкой на жизнь не заработаешь. Нужно выбирать надёжную профессию, с гарантиями. Папа у меня адвокат, мама — бухгалтер. Для них главное — стабильность. И я выбрала ее.

— Как у всех, — кивнула Соня. — Мои тоже хотели, чтобы я экономистом была. Типа это престижно, денежно. А я на дизайн пошла. Тоже орут до сих пор. Мама говорит: «С этими твоими картинками ты только кошек рисовать и сможешь». А я ей: «И что? Кошки тоже деньги платят».

— Мои уже почти смирились, — сказал Илья. — Постепенно понимают, что бесполезно. Не смогли они меня уговорить выбрать что-то одно. Я всё равно буду делать по-своему. После второго курса я им официально заявил: я филолог и музыкант, это навсегда. Папа неделю не разговаривал, мама плакала. А теперь ничего, привыкли. Даже гордятся, когда мои статьи в журналах выходят.

— А твои? — спросила я у Дани.

Он молчал секунду, потом ответил:

— Отец хочет, чтобы я бизнес продолжил. Автомастерские у него. Сеть, не маленькая. Он считает, что без юридического образования никак — налоги, договоры, проверки. Вот и отправил на юрфак. Чтобы я потом мог сам всё вести, без наёмных юристов.

— А сам ты чего хочешь? — спросила я, как вчера.

Он посмотрел на меня. Взгляд серьёзный, без привычного веселья и дурашливости. В глазах — что-то, чего я раньше не видела. Усталость? Сомнение? Тоска?

— Не знаю, — признался он. — Музыка, наверное. Но это... не знаю. Страшно.

— Страшно? — переспросила я.

— Ну да. — Он отложил банку, подался вперёд, опираясь локтями о колени. — А вдруг не получится? Вдруг я не смогу? Вдруг это всё зря, и я потрачу годы на ерунду, а потом буду жалеть? Мой отец тоже говорит, что музыканты — это бездельники. Что надо дело делать, бизнес строить. И он прав, в общем-то. Бизнес — это реально. А музыка...

— А музыка что? — спросила Соня.

— А музыка — это если повезёт. Если попадёшь в струю, если заметят, если успех придёт. А если нет — будешь в ресторанах играть до старости.

— И что в этом плохого? — удивилась она. — Играть в ресторанах — тоже работа. Людям приятно делать, деньги получать.

— Для него плохо. — Даня кивнул куда-то в сторону, будто там стоял его отец. — Для него это неудача.

— А ты сам что думаешь? — спросила я тихо.

Он посмотрел на меня. Долго, внимательно, будто искал что-то в моём лице.

— Я думаю... — он замолчал, подбирая слова. — Я думаю, что музыка — это тоже дело. Просто другое. Но доказать это трудно. Особенно когда тебе всю жизнь твердят обратное. Когда, после всех этих слов, ты сам начинаешь сомневаться.

Я молчала. Понимала его лучше, чем он думал. Тот же страх, те же сомнения. Только у меня — юриспруденция, у него — бизнес отца. Только я уже выбрала, а он ещё мечется.

— А тебе самому юриспруденция нравится? — спросила я.

Он усмехнулся — горько, без обычного веселья.

— Нравится, — сказал он тихо. — Если честно — нравится. Там интересно. Законы, логика, всё по полочкам. Я иногда даже ночами сижу, читаю, вникаю. Мне правда интересно, как это всё устроено. Но если признаюсь — придётся выбирать. А я не хочу выбирать.

— Почему?

— Потому что если выберу юриспруденцию — предам музыку. А если выберу музыку — предам отца. И сам не знаю, что хуже. И то, и другое — часть меня. Я не могу просто взять и отрезать.

В гараже повисла тишина. Только вентилятор гудел, да где-то далеко слышались звуки города — гудок машины, лай собаки, голоса.

— Я понимаю, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня. В глазах — благодарность.

— Спасибо, — сказал он.

Мы сидели молча, каждый думал о своём. Соня смотрела в телефон, Илья крутил в руках яблоко, я смотрела в стену, покрытую звукоизоляцией. Потом Соня хлопнула в ладоши.

— Ладно, философы. Давайте лучше про фестиваль поговорим. У нас месяц, а сделать надо кучу всего. Каролина, ты как, готова к интенсивному режиму?

— Готова, — сказала я.

— Тогда репетируем дальше. У нас ещё куча песен, которые тебе надо выучить.

Мы встали, разобрали инструменты, продолжили.

Вечером, когда солнце уже начало клониться к закату и косые лучи пробивались сквозь щели в воротах, мы закончили. Я откинулась на спинку дивана, чувствуя приятную усталость во всём теле. Пальцы ныли, спина затекла, плечи болели от напряжения, но внутри было тепло и спокойно, как бывает после хорошо сделанной работы.

— Ну что, в кафе? — предложила Соня. Она уже убрала бас в стойку и теперь собирала вещи в большую сумку с принтом группы «Нирвана». — Я есть хочу как зверь. После таких репетиций надо заправляться.

— Поддерживаю, — кивнул Илья. Он зевнул, прикрыв рот ладонью. — И кофе хочется. Настоящего, не растворимого. Тут у нас только такой и водится, уже надоел.

Даня посмотрел на меня.

— Ты как? Присоединишься? Или домой?

Я колебалась секунду. Домой не хотелось — там было пусто и тихо, только стены и книги. А с ними было хорошо. Уютно. По-своему.

— Да, присоединюсь, — сказала я. — С удовольствием.

Мы вышли из гаража. Вечер был тёплым, немного душным, пахло пылью и травой. Солнце садилось, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона, такие яркие, что казалось, будто кто-то пролил акварель. Где-то вдалеке лаяла собака, слышались голоса — рабочий день заканчивался, люди возвращались домой, кто-то спешил, кто-то неторопливо прогуливался.

Мы пошли пешком через пустыри к остановке. Соня шла впереди, размахивая руками и рассказывая какую-то историю про своего кота, который умудрился залезть в аквариум и выловить всех рыбок. Илья слушал и смеялся, периодически вставляя комментарии. Даня шёл рядом со мной, чуть позади.

— Не устала? — спросил он.

— Нормально. Хорошая усталость.

— Ага, — кивнул он. — Я тоже люблю такое чувство. Когда всё отдал и знаешь — не зря. Когда мышцы болят, а в голове пусто и спокойно.

Я посмотрела на него. В закатном свете его лицо казалось мягче, добрее. Обычная наглая усмешка исчезла, остался просто парень. Уставший, но довольный, с тёплыми глазами.

— Слушай, — сказала я. — Спасибо.

— За что? — удивился он.

— Спасибо, что позвал. За то, что дал шанс. Я не думала, что смогу. Я вообще не думала, что когда-нибудь снова сяду за пианино. Думала, всё, закрыто, забыто. А тут...

— А тут я со своей наглой рожей, — усмехнулся он.

— Ну, не без этого, — улыбнулась я. — Но спасибо.

— А ты смогла. — Он посмотрел на меня серьёзно. — И даже больше, чем смогла. Ты талантлива, Лебедева. Зря ты это прятала. Не надо прятать то, что делает тебя собой.

Я смутилась и отвернулась.

Мы дошли до остановки, сели в трамвай. Вагон был полупустой, мы расселись кто где. Я смотрела в окно на мелькающие дома, деревья, людей. Город жил своей жизнью, вечерней, расслабленной. Где-то горели вывески магазинов, где-то люди сидели на лавочках, где-то играла музыка из открытых окон.

Потом пересели на автобус, потом ещё немного прошли пешком. Кафе оказалось маленьким, уютным, с летней верандой, увитой плющом. Столики были деревянные, с выцветшими скатертями в клетку, на каждом горела свеча в стеклянном стаканчике, создавая уютный полумрак.

— Моё любимое место, — объявила Соня, усаживаясь за столик. — Здесь вкусно и недорого. И хозяин свой, всегда пускает, даже если мы без денег. Можно сидеть хоть весь вечер, никто не выгонит.

Мы сели. Я огляделась. Веранда выходила в тихий дворик, где росли деревья и стояли качели — старые, деревянные, на них качались двое детей, смеясь. Где-то играла тихая музыка.

Подошла официантка, молодая девушка с длинными волосами, собранными в хвост, и доброй улыбкой.

— Привет, ребята, — сказала она. — Давно вас не было.

— Привет, Марин, — ответила Соня. — Работаем много. Сегодня вот решили отдохнуть.

Соня заказала сразу полменю, как она выразилась: суп, салат, горячее, десерт. Илья — кофе и пирожное с вишней. Даня — тоже кофе и бургер с картошкой фри. Я — чай и салат с курицей.

— Ты же чай любишь? — спросил Даня, вспомнив. — Зелёный, с жасмином?

Я удивилась, что он запомнил. Тем вечером, когда он приходил с сидром, я сказала это мимоходом, не придавая значения.

— Да, — кивнула я. — Спасибо.

— Есть тут такой, — сказала официантка. — Хороший, листовой. Я скажу на кухне.

Когда она ушла, Соня посмотрела на нас с хитрым прищуром.

— А вы, я смотрю, подружились? Даня даже запомнил, что ты пьёшь. Это прогресс.

— Соня, — предостерегающе сказал Даня, но без злости.

— Что? Я ничего. Просто заметила. Обычно он такие вещи не запоминает. Я ему сто раз говорила, что не пью кофе, а он всё равно предлагает.

— Потому что ты вечно меняешь свои привычки, — парировал Даня. — То не пьёшь, то пьёшь. За тобой не угонишься.

— Ладно-ладно, оправдывайся, — засмеялась Соня.

Я покраснела. К счастью, в полумраке веранды это было не так заметно. Или они сделали вид, что не заметили.

Разговор перетёк на другие темы. Соня рассказывала о фестивале, о том, какие там будут группы, кто организаторы, что нужно сделать. Оказалось, «Летний бриз» — довольно известное мероприятие в нашем городе, туда приезжают группы из других регионов, бывают даже звёзды, иногда достаточно известные.

— Мы в первый раз участвуем, — говорила Соня, глаза её горели. — Очень волнуюсь. Надо отыграть так, чтобы нас заметили. Чтобы в следующий раз позвали уже как постоянных, чтобы люди знали.

— А ты что, планируешь дальше с группой? — спросила я.

— А ты нет? — удивилась она. — Мы же теперь команда. Будем вместе играть, пока не надоест. Пока есть что сказать. Пока есть драйв. Коля все равно бросать хотел, выгорел.

Я задумалась. А ведь правда — теперь я часть этого. Часть группы. Часть их жизни. Часть чего-то большего, чем просто учёба и планы.

— Я не думала так далеко, — призналась я. — Просто хотела попробовать. Посмотреть, что из этого выйдет.

— Ну и пробуй, — кивнула Соня. — А там видно будет. Главное — кайфовать от процесса. А остальное приложится.

Илья добавил:

— Соня права. Не надо загадывать. Просто играй, пока нравится. Пока это приносит радость. А когда перестанет — тогда и будешь думать.

— А если не перестанет? — спросила я.

— Тогда тем более не надо загадывать, — улыбнулся он. — Тогда просто живи этим.

Я кивнула.

Принесли заказ. Чай был ароматным, с тонким запахом жасмина, который я так любила — именно такой, как я люблю, не приторный, не слишком крепкий. Я пила маленькими глотками и слушала, как они спорят о том, какую песню лучше взять на фестиваль.

— Надо что-то драйвовое, — говорила Соня, наматывая спагетти на вилку. — Чтобы зал завести, чтобы люди сразу врубились. И что-то с мощным риффом.

— И лирическое тоже нужно, — возражал Илья. — Для баланса. Чтобы показать, что мы не только орать умеем, но и душой петь.

— А мнение Каролины? — спросил Даня, поворачиваясь ко мне.

Все посмотрели на меня. Я почувствовала, как краснею.

— Я... не знаю, — растерялась я. — Я даже вашего репертуара ещё не знаю. Только то, что мы вчера и сегодня играли.

— Ну, скажи хотя бы, что тебе нравится играть? — спросила Соня. — Что больше заходит?

Я задумалась. Перебрала в голове все песни, которые мы сегодня разбирали.

— Мне понравилось то, что мы вчера делали. С импровизациями. Когда можно не по нотам, а как чувствуешь. Когда есть пространство для себя.

— Вот! — обрадовалась Соня. — Слышали? Ей нравится свобода. Значит, надо брать что-то, где можно развернуться. Где есть место для соло.

— Есть у нас одна, — сказал Даня. — «Autumn Leaves». Джазовый стандарт. Мы её редко играли, потому что Коля не очень любил джаз, ему больше рок заходил. А с Каролиной можно попробовать.

— Точно! — хлопнула в ладоши Соня, чуть не уронив вилку. — Илья, помнишь, мы хотели? Когда ещё только начинали, хотели её сделать, но не получалось с Колей. Идеально.

— Да, — кивнул Илья. — Каролина, сыграешь? Это несложно, гармония простая, зато можно импровизировать сколько угодно.

— Я не знаю эту песню, — призналась я.

— Мы научим, — пообещал Даня. — У тебя слух хороший, быстро схватишь. Я тебе на гитаре покажу, ты подберёшь.

Я улыбнулась. Они принимали меня. По-настоящему, не на словах. Они уже строили планы, включая меня в них.

Мы просидели в кафе допоздна. Когда начало темнеть и зажглись фонари, официантка зажгла на столиках свечи, стало ещё уютнее, камернее. Говорили о музыке, о жизни и о всякой разной ерунде. Соня снова рассказывала забавные истории из своей практики на дизайне — о преподавателе, который однажды пришёл на пару в пижаме, о сокурснице, которая рисовала только котов, о том, как они всем курсом срывали лекцию по истории искусств. Илья — о преподавателях на филфаке, которые требуют невозможного, о древних текстах, которые надо читать в оригинале, о том, как он однажды уснул в библиотеке и его закрыли там на ночь. Даня молчал больше обычного, но иногда вставлял меткие замечания, от которых все смеялись — у него был талант одной фразой разрядить обстановку или подколоть кого-то беззлобно.

Я слушала и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от чая, не от еды, от другого. От того, что я здесь, с ними. Что меня принимают. Что я своя. Что у меня, кажется, появились друзья.

Когда кафе начало закрываться, мы вышли на улицу. Было уже темно, зажглись фонари, воздух стал прохладнее, пахло ночными цветами — где-то во дворике рос жасмин, и его запах смешивался с вечерней прохладой.

— Ну, я в ту сторону, — сказала Соня, махнув рукой. Она жила в другом районе, на окраине. — Илья, ты со мной?

— Ага, — кивнул Илья. Ему было по пути с Соней. — Каролина, ты как? Доедешь?

— Я провожу, — неожиданно сказал Даня. — Нам все равно по пути.

Я удивилась, но промолчала. Мы попрощались с Соней и Ильёй и пошли к метро.

Сначала шли молча. Я не знала, что говорить, он, кажется, тоже. Просто шагали рядом по вечерним улицам, слушали звуки города — редкие машины, голоса прохожих, музыку из открытых окон где-то на верхних этажах.

— Красиво здесь, — сказала я, когда мы проходили мимо старого особняка с подсветкой. Это было красивое здание в стиле модерн, с лепниной, башенками, витражами, подсвеченное снизу жёлтым светом.

— Ага, — кивнул он. — Я люблю этот район. Тихий, зелёный. Дома старые, с историей. Я иногда гуляю здесь, когда думается плохо.

— А почему именно здесь? Жил тут?

— Недалеко. Минут двадцать пешком. Там дальше спальный район.

Мы дошли до метро, спустились в подземку. В вагоне было почти пусто — воскресный вечер, многие уже сидят по домам, готовятся к новой рабочей неделе. Мы сели рядом.

Я смотрела на мелькающие огни тоннеля, на отражения в стекле — своё и его. И думала. О том, как странно всё устроено. Ещё недавно мы были врагами. Я ненавидела его за музыку, за записку, за наглость, за то, что он ворвался в мою размеренную жизнь и перевернул её вверх дном. А теперь сижу рядом в вагоне метро, и он провожает меня домой. И мне хорошо.

— О чём думаешь? — спросил он, заметив мой взгляд в отражении.

— О том, как быстро всё меняется, — честно ответила я.

— Это да, — усмехнулся он. — Кто бы мне сказал месяц назад, что я буду провожать соседку-полицейского домой после репетиции и радоваться этому — не поверил бы.

Я улыбнулась.

— А кто бы мне сказал, что я буду играть в группе с парнем, который записку обидную написал, который опаздывает на каждую пару и который трясёт мою люстру по выходным — тоже не поверила бы.

— Извини ещё раз за записку, — сказал он серьёзно. — Как дурак себя повел. И за вечеринки извини. Я реально не думал, что так тебе мешаю. Думал, ну, пошумим немного, люди же отдыхают. А ты...

— А я зубрила, да? — усмехнулась я.

— Ну... — он замялся. — Думал, ты просто зануда. А ты... другая. Не зануда совсем.

Я смутилась и снова отвернулась к окну.

— Ты тоже не тот, кем казался, — сказала я тихо.

— Это комплимент?

— Наверное.

Мы замолчали.

Мы вышли через две станции. Поднялись наверх, прошли через двор к подъезду. Ночь была тёплой, звёздной, пахло цветами из соседнего палисадника — там росли какие-то кусты, которые цвели по ночам, наполняя воздух сладким ароматом.

Мы остановились у двери в мою квартиру.

— Ну, я пойду, — сказал он.

— Спасибо, что проводил.

— Не за что.

Он помялся секунду, потом сказал:

— Каролина.

— Что?

— Спасибо, что пришла. В субботу. Что согласилась. Ты правда круто играешь. И вообще... ты классная.

Я смотрела на него. В свете небольшой лампочки на лестничной клетке его лицо казалось мягче, добрее, чем днём. Глаза блестели. Обычный парень. Уставший, немного смущённый, но искренний. Настоящий.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Что позвали. Что... что вы есть.

Он улыбнулся. Той улыбкой, которой я у него ещё не видела — тёплой, открытой, немного робкой. Совсем не такой, как его обычные наглые усмешки.

— До следующей репетиции, Лебедева.

— До следующей репетиции.

Он развернулся и пошёл. Я стояла у подъезда, смотрела ему вслед, пока он не исчез из поля зрения. Слышала его шаги, ключи, проворачивающиеся в дверной скважине. Потом покопалась в сумке в поиске своих ключей, открыла дверь.

В квартире было тихо и темно. Я не стала включать свет — прошла в комнату, села на диван, уставилась в окно. За окном горели огни города — фонари, окна в соседних домах, рекламные вывески вдалеке. Где-то там, этажом выше, ходил Даня Горелов. Мой сосед сверху. Мой враг. Мой... кто?

Я не знала. Но где-то глубоко внутри зарождалось что-то тёплое. Что-то, чего я не чувствовала давно. Много лет. С тех пор как... да, наверное, никогда.

Я подошла к пианино, села. Закрыла глаза. И сыграла то, что чувствовала. Медленную, красивую мелодию, которая родилась сама собой. Просто потому что внутри было столько всего, что требовало выхода — радость, удивление, благодарность, тепло.

Когда я закончила, в комнате стало тихо. Только часы тикали на стене в прихожей, напоминая о времени.

Я улыбнулась в темноте.

Завтра понедельник. Новая неделя. Новая жизнь. Совсем новая.

А потом — новая репетиция.

Я буду ждать.