Между нотами любви

В субботу я проснулась в семь утра и поняла, что больше не усну. Даже не посмотрела на часы — просто открыла глаза и уставилась в потолок, а сердце уже колотилось где-то в горле, хотя до репетиции было ещё целых восемь часов.

Восемь часов. Восемь часов, чтобы передумать, отказаться, позвонить Илье и сказать, что я не приду. Восемь часов, чтобы придумать тысячу причин, почему это плохая идея, и выбрать самую убедительную.

Я лежала и перебирала эти причины в голове, как чётки, как будто от этого зависела моя жизнь.

Причина первая: я никогда не играла ничего, кроме классики. Ни разу в жизни не пробовала рок, джаз, импровизацию. Я даже нот таких не знаю — в смысле, ноты те же, до-ре-ми-фа-соль-ля-си, но ритмы, гармонии, структуры — совсем другие. В классике всё подчинено правилам, всё выверено, каждая нота на своём месте. А там — свобода, которую я не умею использовать.

Причина вторая: я не знаю этих людей. Да, Илья кажется милым, но я видела его всего два раза. Мы поговорили, он был добр, но это ничего не значит. Даня — тоже почти чужой человек, образ жизни которого кажется мне диким. А есть ещё какая-то Соня, о которой я ничего не знаю, кроме того, что она играет на бас-гитаре и что у неё, кажется, розовые волосы.

Причина третья: я опозорюсь. Обязательно опозорюсь. Сяду за клавиши, попытаюсь что-то сыграть, и у меня ничего не получится. Пальцы замрут, мозг откажется соображать, и я буду просто сидеть и глупо хлопать глазами, пока они будут ждать. А потом они будут смеяться, переглядываться, а Даня скажет: «Я же говорил, ботаник бесполезный». И Илья будет разочарован, потому что он за меня поручился.

Причина четвёртая: папа. Если он узнает, что я вместо подготовки к практике хожу по каким-то гаражам и играю в рок-группе, он расстроится. А папино расстройство — это не крики и не скандалы. Это тяжёлое молчание за ужином, это взгляды, от которых хочется провалиться сквозь землю, это разочарование, которое хуже любых криков. Папа никогда не повышает голос. Он просто смотрит — тем особенным взглядом, который я помню с детства. И в этом взгляде — целая вселенная его ожиданий, которые ты не оправдала.

Причина пятая: а если понравится? Если понравится настолько, что я захочу остаться? Что тогда делать с практикой, с курсовой, с планом жизни, который выстроен на годы вперёд? Что тогда говорить папе? Что тогда делать с собой, которая всю жизнь шла по прямой, а теперь вдруг хочет свернуть?

Я перевернулась на другой бок и зарылась лицом в подушку. Подушка была прохладной, пахла кондиционером для белья — лавандой, которую я любила с детства.

Восемь часов. Можно ещё всё отменить. Просто написать Илье: «Извините, не получится, обстоятельства». Или: «Передумала, это не моё». Или просто не прийти.

Но я знала, что не напишу. Потому что где-то глубоко внутри, под всеми страхами и сомнениями, теплилось любопытство. Огонёк любопытства, который разгорался всё сильнее с каждым днём. Мне было интересно. Ужасно интересно, что там, в этом мире. Интересно, смогу ли я. Интересно, какие они — эти люди, которые живут без тормозов.

К десяти я поняла, что лежать бесполезно. Всё равно не усну, только пролежу ещё три часа, пережёвывая одни и те же мысли. Встала, накинула халат и поплелась на кухню варить кофе.

Утро было тёплым, солнечным. Я открыла окно на кухне, впуская свежий воздух. Пахло цветущими липами — во дворе как раз росли несколько старых деревьев, и сейчас их запах смешивался с утренней прохладой. Где-то пели птицы, во дворе уже бегали дети — слышны были их крики и смех. Старушки на лавочке, наверное, уже по тридиции обсуждали соседей.

Я сварила кофе, села на балконе с чашкой. Смотрела на город, который просыпался, на людей, которые спешили по делам. Обычное летнее утро, каких за три месяца полно. А у меня внутри — ураган.

Я пила кофе и думала о том, что сегодня в три часа я должна буду сесть за электропианино в каком-то гараже и играть с людьми, которых почти не знаю. Эта мысль казалась такой нереальной, такой чужеродной в моей жизни, что я то ли смеялась, то ли плакала.

Кофе закончился. Я зашла в комнату и села за пианино. Пальцы сами забегали по клавишам, играя гаммы. До-мажор, соль-мажор, фа-мажор. Потом снова «Арабеску», уже ставшую привычной, почти родной.

Я играла и думала. О том, что сегодня я должна буду сесть за другое пианино — если оно у них вообще есть — и сыграть что-то, чего никогда не играла. С людьми, которых почти не знаю. В жанре, в котором ничего не понимаю.

Кажется, я схожу с ума.

Но пальцы продолжали играть, и музыка успокаивала. Когда я играла, страхи отступали, оставалось только чистое ощущение звука.

В час дня я начала собираться.

Это оказалось сложнее, чем я думала. Что надевают на репетиции в гаражах? Я понятия не имела. В моём гардеробе были: строгие юбки, блузы, платья-футляры, несколько пар классических брюк и одно выходное платье на случай торжественных мероприятий. Ни джинсов с дырами, ни футболок с принтами, ни кожаных курток. Ничего, что подошло бы для рок-группы.

Я перебрала все вещи, разложила на кровати, потом убрала обратно. Попробовала разные комбинации, смотрела на себя в зеркало и морщилась.

Всё не то. Всё слишком правильно, слишком чисто, слишком по-отличнически.

В конце концов я остановилась на сарафане. Тёмно-синем, длиной чуть ниже колена, с аккуратным вырезом и тонкими бретельками. К нему — балетки бежевые и лёгкий кардиган на случай, если в гараже будет прохладно или если я вдруг застесняюсь открытых плеч. Волосы собрала в низкий пучок — строго и удобно, чтобы не лезли в лицо.

Посмотрела на себя в зеркало в полный рост. Из зеркала смотрела типичная отличница, студентка юрфака, идущая на лекцию или, может быть, на свидание в кафе с хорошей репутацией. Никакого намёка на рок-музыканта. Никакого намёка на то, что я собираюсь в гараж в промзоне.

— Ну и ладно, — сказала я своему отражению. — Я и есть отличница. Не притворяться же.

Взяла папку с нотами. За эти дни я набросала несколько страниц — записала «Арабеску» (на всякий случай), несколько этюдов, гаммы. Вдруг пригодится. Вдруг они захотят посмотреть, что я умею.

Перед выходом я задержалась у двери, прислушиваясь к себе. Сердце колотилось, в животе порхали бабочки, ладони слегка потели. Классические признаки волнения.
— Ты справишься, — сказала я вслух. — Что бы ни случилось, ты справишься. Это же не казнь...

И вышла.

Гараж находился за бывшим заводом, в промзоне, куда я отродясь не заглядывала. Когда Илья скинул локацию, я даже удивилась — там же ничего нет, только старые промышленные здания и гаражи. Но он сказал, что это удобно — место тихое, никто не жалуется на шум, можно репетировать сколько угодно.

Ехать пришлось на автобусе, потом на трамвае, потом ещё минут пятнадцать пешком по каким-то пустырям. Я вышла из трамвая и огляделась. Вокруг были заброшенные здания с выбитыми окнами, ржавые заборы, кучи строительного мусора и странные металлические конструкции, назначение которых я не могла определить. Изредка проезжали грузовики, обдавая пылью и выхлопными газами. Солнце дико пекло, асфальт плавился нагревался под ногами, и даже сквозь балетки чувствовалось исходящее от него тепло.

Я шла по указателям навигатора, то и дело сверяясь с телефоном. Район был пустынный, людей почти не встречалось. Только пара собак, которые грелись на солнце у забора, лениво проводили меня взглядами.

Я уже начала думать, что заблудилась, что свернула не туда и теперь буду бродить здесь до вечера, когда увидела его.

Гаражный комплекс — ряд старых металлических гаражей, крашенных зелёной и серой краской, облупившейся от времени. Некоторые были закрыты на ржавые замки, у некоторых ворота были приоткрыты, и оттуда доносились звуки — где-то стучали инструменты, где-то играла музыка, где-то просто разговаривали.

Я сверилась с картой в телефоне. Нужный гараж был в самом конце ряда, с надписью «23» на воротах, выведенной белой краской от руки. Цифры были кривыми, явно рисовал не профессионал, но это придавало им какой-то особый шарм.

Я подошла, остановилась в нескольких шагах. Из-за ворот доносилась музыка — кто-то играл на гитаре, перебирал струны, напевал вполголоса. Я узнала голос Дани. Он пел что-то незнакомое, на английском, и пел, кажется, неплохо.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр. Я стояла и не решалась постучать. А вдруг они уже передумали? Вдруг меня не ждут? Вдруг я зря приехала за тридевять земель, а сейчас они скажут: «Извини, мы другого нашли»?

Ворота дрогнули и начали открываться.

Я отшатнулась, но было поздно. Из-за ворот выглянул Илья — улыбающийся, радостный, в простой футболке и джинсах, без своих очков.

— О, Каролина! — воскликнул он. — А я уже начинал бояться, ты не придёшь. Заходи быстрее, тут кондиционера нет, но мы проветриваем. Соня вентилятор притащила, так что не задохнёшься.

Он отодвинул ворота шире, приглашая внутрь.

Я шагнула в полумрак гаража и замерла.

Гараж был... не таким, как я представляла.

Внутри он оказался довольно большим — метров сорок, наверное, а может, и больше. Стены были обшиты звукоизоляционными панелями — такими серыми, в мелкую дырочку, какие я видела на фото музыкальных студий в интернете. Панели были прикреплены неровно, кое-где отходили, но в целом создавали ощущение серьёзного подхода к делу.

Вдоль стен стояли старые диваны — потёртые, продавленные, с вылезающими пружинами, но явно удобные. Несколько кресел, пара стульев. В углу — холодильник, накрытый выцветшей тканью с рисунком, который уже невозможно было разобрать. На холодильнике — чайник, кружки, банка растворимого кофе и пачка печенья.

На полу — ковёр, местами вытертый до дыр, но чистый. По ковру змеились провода — толстые, тонкие, чёрные, белые, они тянулись отовсюду и вели к аппаратуре.

Аппаратуры было много. Очень много. Я даже не знала названий половины этих приборов. Усилители, колонки, микрофонные стойки, пульт с кучей рычажков и кнопок. В углу стояли гитарные стойки с несколькими гитарами — акустическими и электрическими.

В центре, на небольшом возвышении, гордо возвышалась ударная установка. Огромная, блестящая, с кучей барабанов и тарелок, она занимала почти четверть гаража. Я даже не представляла, что ударные могут быть такими внушительными.

И в углу, прижатое к стене, почти незаметное среди всего этого великолепия...

Пианино.

Не рояль, конечно. Обычное электронное пианино, довольно старое, с потёртыми клавишами и царапинами на корпусе. Но пианино. Моё.

— Нравится? — Илья проследил мой взгляд. — Наше сокровище. Коля на нём играл, но он уехал. Теперь твоё, если захочешь.

Я кивнула, не в силах говорить. Горло сжало от волнения.

В гараже было душно, но работал вентилятор — большой, промышленный, он гонял воздух, создавая лёгкий ветерок. Пахло металлом, пылью, деревом и ещё чем-то неуловимым — наверное, самой музыкой, которая впиталась в стены за долгие часы репетиций. Из динамиков тихо играло что-то джазовое — саксофон, контрабас, лёгкие ударные.

— А вот и наша спасительница!

Я обернулась на голос. Из-за ударной установки вышел Даня.

На нём были потёртые джинсы с дырами на коленях и футболка без принтов, простая белая, обтягивающая. Волосы взлохмачены ещё сильнее обычного, на лбу блестели капельки пота. В руке он крутил барабанную палочку — крутил с профессиональной ловкостью, так, что палочка мелькала в воздухе, описывая замысловатые траектории.

— Проходи, не стесняйся. — Он махнул рукой в сторону дивана. — Располагайся. Мы тут немного репетировали без тебя, разминались. Соня уже замучилась меня гонять.

Я прошла к дивану, села на самый краешек, прижимая к себе папку с нотами как щит. Диван был мягким, пружины предательски скрипнули подо мной. Я чувствовала себя ужасно неловко. Все здесь были своими, расслабленными, двигались свободно, переговаривались, шутили. А я — чужая, в своём строгом сарафане, с дурацкой папкой, сижу на краешке и не знаю, куда деть руки.

— Это Соня, — Илья кивнул на девушку, которая сидела в кресле и настраивала бас-гитару, крутя колки и проводя пальцами по струнам. — Наша басистка и главный организатор.

Соня подняла голову, и я увидела её лицо.

Яркое, с крупными чертами, обрамлённое короткими розовыми волосами, которые торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья. На ней были рваные джинсы, футболка с принтом какой-то панк-группы (название я не разобрала, но картинка была агрессивная) и тяжёлые ботинки на толстой подошве. В носу — пирсинг, маленькая серебряная звёздочка, на руках — множество браслетов, кожаных и металлических, которые звенели при каждом движении.

— Привет, — сказала она просто, без всякого пафоса. Голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым. — Ты Каролина? Илья про тебя рассказывал. Говорит, ты классику рубишь.

— Училась, — пробормотала я. — В музыкальной школе. Давно.

— Круто. — Она улыбнулась. Улыбка у неё была открытая, дружелюбная, без тени насмешки или превосходства. — А мы тут по-простому, без школы. Кто чему научился. Но стараемся.

— Соня у нас тут самая ответственная, — пояснил Илья, присаживаясь на подлокотник дивана рядом со мной. — Она концерты договаривает, с площадками общается, с фестивалями. Без неё мы бы нигде не выступали.

— Ладно тебе, — отмахнулась Соня, продолжая настраивать гитару. — Просто болтать умею. И наглости хватает.

— Это она скромничает, — добавил Даня, подходя к нам. Он сел в кресло напротив, положил ногу на ногу, палочку всё ещё крутил в пальцах. — На самом деле она — двигатель группы. Мы без неё как без рук. Она и фестиваль этот нашла, и договорилась, и заявку подала. Всё сама.

Я смотрела на них и чувствовала себя ещё более чужой. Они были командой. Они знали друг друга, шутили, подкалывали, дополняли. Между ними чувствовалась та особая связь, которая возникает у людей, которые много вместе делают. А я была здесь случайно. Временная. Чужая.

— Ну что, — Даня хлопнул в ладоши, поднимаясь. — Начнём, пожалуй? Времени не так много, а впахивать нам ещё ого-го.

Он посмотрел на меня.

— Ты как, готова?

Я встала, хотя колени слегка дрожали. Кивнула.

— Готова.

Подошла к пианино, села на стул. Стул был старым, деревянным, с поцарапанными ножками, но удобным — видно, что его специально подобрали для инструмента. Я положила папку с нотами рядом, на пол. Пальцы слегка дрожали, когда я провела ими по клавишам.

Пианино было в порядке. Клавиши чуть тяжелее, чем у моего домашнего, но в целом нормально. Звук чистый, настройка правильная.

— Ты чего такая напряжённая? — спросила Соня, заметив моё состояние. Она уже повесила бас на плечо и стояла рядом, готовая играть. — Расслабься. Это просто репетиция. Никто тебя есть не будет. Даже если ошибешься — ничего страшного.

— Я волнуюсь, — призналась я. — Я никогда не играла в группах. Только соло. Или с преподавателем.

— Ну, соло — это скучно, — заявила Соня с уверенностью, не терпящей возражений. — В группе веселее. Ты не одна, вы вместе музыку делаете. Это кайф, вот увидишь.

Я не была уверена, что разделяю её энтузиазм, но промолчала. В конце концов, она здесь главная по организации, ей виднее.

— Ладно, — Даня взял гитару — красную, блестящую, очень красивую — и повесил на плечо. — Давай попробуем наш кавер. Знаешь такую песню — «Zombie»? The Cranberries?

Я кивнула. Конечно, знала. Кто ж не знает эту песню? Она вышла, кажется, в девяностых, но её до сих пор крутят по радио. Мрачная, красивая, с узнаваемым гитарным риффом.

— Мы её немного переделали, — пояснил Илья, садясь за ударные. Он взял палочки, покрутил их в руках, примеряясь. — Темп чуть быстрее, и в середине джазовая вставка. Ты просто играй по нотам, а мы подстроимся.

— У меня нет нот, — сказала я. И почувствовала себя полной дурой. Конечно, надо было попросить ноты заранее. Или найти в интернете. Или хоть как-то подготовиться.

— А на слух можешь? — спросила Соня. — Сыграть то, что слышишь? Подобрать?

Я замялась. На слух я играла только в детстве, когда подбирала мелодии из мультиков, из рекламы, из фильмов, которые смотрела. Но взрослые произведения, да ещё в незнакомом жанре — никогда.

— Попробую, — сказала я неуверенно.

— Отлично. — Даня переглянулся с Ильёй. — Тогда счёт: раз-два-три-четыре!

И они начали.

Я замерла, вслушиваясь. Ритм был простым, но драйвовым. Гитарный рифф — знакомым, тем самым, из оригинала. Бас Сони добавлял глубины, ударные Ильи задавали темп. Всё вместе звучало мощно, профессионально, совсем не так, как я ожидала от «просто группы студентов».

Я осторожно нажала несколько клавиш, подбирая тональность. Получилось вроде бы похоже. Я добавила ещё, пытаясь попасть в ритм. Пальцы двигались неуверенно, я то отставала, то вырывалась вперёд.

— Давай смелее! — крикнул Даня, не переставая играть. — Не бойся! Просто играй то, что слышишь!

Я нажала громче. Пальцы сами нащупывали нужные ноты, и через минуту я уже играла вместе с ними. Коряво, неуверенно, с ошибками, но играла. Я повторяла гитарный рифф, добавляла аккорды, старалась держаться ритма.

— Хорошо! — Илья одобрительно кивнул из-за установки. Он играл легко, почти не глядя на руки, и при этом успевал следить за всеми нами. — Молодец! Теперь в середине вставка. Слушай внимательно.

Они перешли на джазовый ритм. Ритм стал сложнее, с синкопами, с акцентами не на тех долях, к которым я привыкла. Даня взял другой аккорд, Соня изменила басовую линию, Илья заиграл что-то более замысловатое.

И я потерялась.

Мои пальцы замерли над клавишами, потому что я не понимала, что играть. В моей голове не было нот, не было готовой схемы. Была только свобода — страшная, пугающая свобода, которую я не умела использовать.

— Ты чего? — Даня остановился, и все замолчали.

— Я не знаю, что играть, — призналась я. Голос прозвучал жалко, по-детски. — Это не по нотам. Этого нет в оригинале.

— А ты сымпровизируй, — сказала Соня. Она говорила спокойно, без раздражения, как будто объясняла прописную истину. — Просто играй то, что чувствуешь. В той же тональности, в том же ритме. Что в голову придёт.

— Я не умею импровизировать.

— Все умеют, — отрезала она. — Просто не все пробовали. Это как разговаривать. Ты же не учишь заранее, что скажешь? Ты просто говоришь то, что думаешь. Вот и здесь так же.

— Это другое.

— То же самое, — вмешался Илья. Он вышел из-за установки и подошёл ближе. — Соня права. Музыка — это язык. Ты учила слова, грамматику, всё правильно. Но чтобы говорить свободно, нужно просто начать говорить. Не бояться ошибиться.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается злость. На себя, на них, на всю эту ситуацию. Я приехала за тридевять земель, я волновалась, я старалась, а они требуют от меня того, чего я не умею.

— Я не могу, — сказала я твёрже. — Я так не играю.

— А ты попробуй, — настаивала Соня. — Один раз. Мы сыграем ещё раз, а ты вступай, когда захочешь. Что угодно играй. Хоть одну ноту. Просто не молчи.

Я покачала головой. Встала.

— Извините. Я, наверное, пойду. Только время ваше трачу...

— Каролина, стой! — Илья шагнул ко мне, положил руку на плечо. — Не уходи. Пожалуйста.

Я остановилась. Посмотрела на него. В его глазах было искреннее беспокойство.

— У тебя классный слух, — сказал он. — Я сразу понял, когда ты в актовом зале «Арабеску» узнала. Это редкость. Ты можешь, я знаю. Просто поверь в себя.

— Илья прав, — добавила Соня. Она подошла и встала рядом. — Ты боишься, это нормально. Мы все боимся, когда начинаем что-то новое. Но если не попробуешь — никогда не узнаешь.

Я смотрела на них. На Илью с его добрыми глазами, на Соню с её розовыми волосами и пирсингом. Они не смеялись. Они не издевались. Они правда хотели, чтобы я осталась.

— Ладно, — сказала я тихо. — Ещё одна попытка.

— Вот и отлично! — Даня хлопнул в ладоши. — Давай, садись. И запомни: здесь нет ошибок. Всё, что ты сыграешь, — это просто музыка. Плохой музыки не бывает.

Я села за пианино. Положила руки на клавиши. Закрыла глаза.

Попыталась представить, что я одна. Что никого нет. Что можно просто играть, как вчера вечером, когда никто не слышал.

— Давайте, — сказала я.

— Раз-два-три-четыре!

Они начали. Я слушала, впитывала ритм, мелодию, настроение. Не думала о нотах, о правильности, об ошибках. Просто слушала.

И когда настал момент джазовой вставки, я просто нажала несколько клавиш. Просто так, как чувствовала.

Получилось. Немного неуверенно, но получилось. Я попала в ритм, в тональность. Пальцы сами нашли нужные ноты. Я играла то, что слышала внутри себя.

— О! — воскликнула Соня, не переставая играть. — Слышали? Получилось!

— Давай дальше! — крикнул Даня. — Не останавливайся!

Я играла. Уже смелее, увереннее в собственных силах. Пальцы бегали по клавишам, выдавая что-то, чего я никогда не учила, никогда не репетировала. Что-то, что рождалось здесь и сейчас. Что-то моё.

Я не думала. Я просто играла. И это было удивительно.

Когда песня закончилась, в гараже повисла тишина. Только вентилятор гудел и где-то далеко слышались звуки города.

— Ни фига себе, — сказала Соня. Она смотрела на меня круглыми глазами. — Ты это слышал? Она импровизировала! Как настоящая джазовая пианистка!

— Я слышал, — ответил Даня.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые. В его взгляде не было насмешки, не было привычной наглости. Только удивление. И, кажется, уважение.

— У тебя талант, Каролина, — сказал Илья просто. Он улыбался во весь рот. — Я же говорил.

Я сидела, не веря своим ушам. Мои руки всё ещё лежали на клавишах, пальцы слегка дрожали. В груди разливалось тепло.

У меня получилось. Я сыграла то, что чувствовала, и это было... хорошо.

— Ещё раз? — спросила я.

Они засмеялись.

— Ещё раз! — согласился Даня. — И не один.

Мы играли до вечера.

Песню за песней, кавер за кавером. Я перестала бояться, перестала думать о нотах, о правильности, об ошибках. Просто играла то, что слышала внутри. Иногда получалось, иногда нет. Но каждый раз, когда я ошибалось, никто не смеялся. Соня говорила: «Ничего, бывает», Илья кивал, Даня просто продолжал играть, давая мне время собраться.

И с каждой песней у меня получалось лучше. Я начала понимать структуру, чувствовать, куда можно вставить аккорд, где сделать паузу, где добавить импровизацию. Это было похоже на разговор — я слушала их и отвечала музыкой.

К шестому часу я забыла, где нахожусь. Забыла о страхах, о сомнениях, о том, что я «ботаник» и «отличница». Осталась только музыка. И мы. Группа.

— Всё, — сказал Даня, когда мы закончили очередную песню. — Я выдохся. Руки отваливаются.

— Поддерживаю, — кивнула Соня. Она сняла бас и поставила в стойку. — На сегодня хватит. А то завтра встать не сможем.

Я оторвала руки от клавиш и только сейчас почувствовала, как они болят. Пальцы ныли, запястья затекли. Я играла несколько часов подряд, не замечая времени.

— Ты как? — спросил Илья, подходя ко мне.

— Устала, — призналась я. — Но хорошо.

— Ты молодец, — сказал он серьёзно. — Правда. Я не ожидал, что так быстро схватишь. Обычно новичкам нужно несколько репетиций, чтобы привыкнуть. А ты с первого раза.

— Спасибо, — сказала я. И почувствовала, как краснею.

Соня подошла к холодильнику, достала несколько бутылок воды. Бросила одну мне. Я поймала — хорошо, что реакция не подвела.

— Пей, — сказала она. — А то обезвоживание заработаешь. Тут духота, мы все как сухари.

Я открыла бутылку и пила жадно, большими глотками. Вода была прохладной, вкусной, живительной.

— Ну что, — Соня села на диван, вытянув ноги. — Берём её?

— Я за, — сказал Илья.

— Я тоже, — кивнул Даня.

Они посмотрели на меня.

— Каролина, ты как? — спросила Соня. — Готова с нами вкалывать? Фестиваль через месяц, репетировать придётся много.

Я посмотрела на них. На Соню с её яркими волосами и доброй улыбкой. На Илью, который смотрел на меня с надеждой. На Даню, в глазах которого больше не было насмешки.

— Да, — сказала я. И удивилась собственной уверенности. — Я согласна.

— Отлично! — Соня хлопнула в ладоши. — Добро пожаловать в группу, Каролина. Теперь ты одна из нас.

— Из «Без тормозов», — добавил Илья. — Звучит как приговор, да?

Мы засмеялись.

Я допила воду, поставила бутылку на пол. Встала, подошла к пианино, погладила клавиши.

— Спасибо, — сказала я тихо. Пианино молчало, но мне показалось, что оно довольно.

— Ладно, — Даня хлопнул в ладоши. — Давайте собираться. Завтра воскресенье, отдохнём, а со следующей недели начинаем вкалывать. Каролина, ты как, доберёшься?

— Доберусь, — кивнула я. — Я на трамвае.

— Я тебя провожу, — вызвался Илья. — Мне в ту же сторону.

Мы вышли из гаража. Вечер был тёплым, душным, пахло пылью и травой. Солнце уже село, небо окрасилось в тёмно-синий, зажигались первые звёзды.

— Ну как впечатления? — спросил Илья, когда мы пошли к остановке.

— Странные, — честно ответила я. — Я не думала, что так будет.

— А как думала?

— Не знаю. Думала, будет сложно. Что я не справлюсь. Что вы будете смеяться.

— А на деле?

— На деле... — я задумалась. — На деле я впервые за долгое время чувствовала себя... свободной. Не думала ни о чём, кроме музыки.

— Это и есть кайф, — сказал Илья. — Когда ты растворяешься в музыке. Когда нет ничего, только звук.

Я кивнула. Он понимал.

— Илья, — сказала я. — А почему вы назвали группу «Без тормозов»? Это же...

— Знаю, — усмехнулся он. — Дурацкое название. Соня придумала. Она сказала, что мы все в жизни слишком заторможенные, а в музыке должны отрываться по полной. Без тормозов.

— А вы заторможенные?

— Ну, — он пожал плечами. — Даня вечно парится из-за универа, хотя виду не подаёт. Соня дома с родителями проблемы решает. Я мечусь между филфаком и музыкой. Мы все не такие уж безбашенные, как кажется. А в группе можем быть собой.

Я понимала. Наверное, лучше, чем он думал.

— Спасибо, что позвали, — сказала я.

— Спасибо, что пришла.

Трамвай подошёл, я запрыгнула в вагон, помахала Илье в окно. Он стоял на остановке, улыбался.

Я ехала домой, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, и улыбалась.

Впервые за долгое время я знала, что сделала правильный выбор.

Дома было тихо. Я зашла, разулась, прошла на кухню, налила воды. Стояла у окна, смотрела на ночной город.

Пальцы всё ещё помнили клавиши. В ушах звучала музыка — наши песни, наш ритм, наш драйв.

Я подошла к своему пианино, села. Закрыла глаза. И сыграла то, что играла сегодня. Не по нотам, а по памяти. То, что чувствовала.

Получилось.

Я улыбнулась в темноте.

Завтра воскресенье. А послезавтра начнётся новая жизнь.

Я была готова.