Делириум

«Говорят, дом — это там, где тебя ждут. Сегодня я понял, что это правда. Можно бродить по миру, можно потеряться в чужих городах, можно забыть своё имя — но если есть место, где открывают дверь и говорят «заходи, сынок», значит, ты не пропадёшь. Значит, есть ради чего жить».
(Из дневника Ли Феликса, запись после визита к родителям)

---

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые оранжевые тона. Феликс и Минхо стояли у двери знакомой квартиры — той самой, где прошло детство Феликса, где он столько лет притворялся пустым, не зная, что родители делают то же самое.

Феликс поднял руку, замер на секунду. В груди колотилось сердце.

— Волнуешься? — тихо спросил Минхо, кладя руку ему на плечо.

— Немного, — признался Феликс. — Странно всё это. Раньше я боялся к ним приходить, потому что они были чужими. А теперь... теперь они родные. И я не знаю, как себя вести.

— Будь собой. — Минхо сжал плечо. — Они ждут именно тебя. Настоящего.

Феликс глубоко вздохнул и нажал кнопку звонка.

Дверь открылась почти сразу — будто за ней стояли и ждали. Мать — в простом домашнем платье, с распущенными волосами, без той идеальной укладки, которую носила годами. И глаза... глаза её сияли.

— Сынок! — выдохнула она и бросилась ему на шею.

Феликс обнял её, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она пахла домашней едой, теплом, чем-то забытым из детства.

— Мама... — прошептал он в её волосы. — Мамочка.

— Заходите, заходите, — засуетилась она, отстраняясь и вытирая глаза. — И ты, Минхо, проходи. Мы вас заждались.

В прихожей появился отец — в фартуке, с мокрыми руками, явно только что от плиты. Увидев сына, он замер на секунду, а потом шагнул вперёд и обнял их обоих — Феликса и Минхо вместе.

— Спасибо, что пришли, — глухо сказал он. — Спасибо, что живой.

— Пап, я же не мог не прийти, — Феликс улыбался сквозь слёзы.

Они прошли в гостиную. Комната изменилась — исчезла та стерильная чистота, которая раньше резала глаз. На стенах появились фотографии — старые, запретные, спрятанные много лет назад. На одной — молодые родители, обнимающиеся на фоне моря. На другой — Феликс младенцем на руках у матери, и она улыбается ему по-настоящему.

— Вы... сохранили это? — Феликс подошёл к стене, рассматривая снимки.

— Всё это годы лежало в тайнике, — тихо сказала мать. — Мы боялись даже смотреть на них. А теперь... теперь можно.

На столе уже дымился ужин — настоящий, домашний, пахнущий детством. Суп, жаркое, пирожки с капустой — всё, чего так не хватало все эти годы синтетической еды.

— Садитесь, садитесь, — засуетилась мать. — Минхо, ты как? Не стесняйся, пробуй. Я старалась.

— Спасибо, — Минхо сел за стол, оглядывая эту тёплую, живую картину. Он, выросший без семьи, чувствовал себя немного не в своей тарелке, но тепло, исходящее от этих людей, согревало.

Они ели, разговаривали, смеялись. Мать рассказывала, как они с отцом перестраивают свою жизнь — он уволился с ненавистной работы и открыл маленькую мастерскую по ремонту техники, она записалась на курсы флористики, о которых мечтала с детства.

— Мы столько лет притворялись, — говорила она, — что теперь хотим наверстать. Каждый день как подарок.

— А вы? — отец посмотрел на Феликса и Минхо. — Как у вас?

— Хорошо, — ответил Феликс, краснея. — Мы... мы вместе. По-настоящему.

— Мы видим, — улыбнулась мать. — По глазам видно. Вы счастливы. Это главное.

Минхо, который обычно был немногословен, вдруг заговорил:

— Я никогда не думал, что у меня будет семья. В Пустошах мы выживали, а не жили. А теперь... теперь я понимаю, ради чего стоило бороться.

Мать протянула руку и накрыла его ладонь своей.

— Ты теперь тоже наш, Минхо. Сын.

Минхо опустил глаза, скрывая навернувшиеся слёзы. Феликс сжал его руку под столом.

После ужина они долго сидели на кухне, пили чай с пирожками и говорили, говорили, говорили. О будущем, о планах, о мечтах. О том, что теперь всё можно.

Когда пришло время уходить, мать обняла Феликса так крепко, будто не хотела отпускать никогда.

— Приходите чаще, — прошептала она. — Мы вас ждём.

— Обязательно, мама.

Отец пожал руку Минхо.

— Береги его, — сказал тихо.

— Всю жизнь буду, — ответил Минхо.

Они вышли в ночной город, держась за руки. На душе было тепло и светло.

---

В президентском дворце в это же время разворачивалась другая драма.

На Ён, бывшая любовница убитого президента, уже три месяца жила как в тумане. Ярость, горе, жажда мести — всё смешалось в ней, не находя выхода. Она видела, как город меняется, как люди оживают, как новый президент становится всё популярнее. И это бесило её.

— Он украл мою жизнь, — шипела она, глядя в зеркало. — Убил моего Сана и теперь сидит в его кресле. Нет, я так не оставлю.

Она разработала план. Простой и грязный, как и она сама. Соблазнить Бан Чана, войти к нему в доверие, а потом — убить. Так же, как убили её любовника.

Она оделась вызывающе — короткое платье, яркий макияж, духи. Пришла во дворец под предлогом встречи с кадровиком (у неё ещё оставались старые пропуска) и стала ждать в коридоре, надеясь перехватить президента.

Но вместо президента появился Хёнджин.

Он шёл по коридору своей обычной ленивой походкой, с пустым лицом — но за этой пустотой уже давно скрывался живой, внимательный ум. Увидев На Ён, он замедлил шаг.

— Госпожа На Ён, — сказал он ровно. — Что вы здесь делаете в такое время?

— Я... я жду встречи, — замялась она. — С кадровиком.

— Кадровик ушёл два часа назад. — Хёнджин прищурился. — И вы это знаете.

На Ён поняла, что прокололась. Но отступать было поздно.

— Послушай, — она шагнула к нему, положила руку на грудь, — может, мы договоримся? Ты меня не видел, а я... я могу быть очень благодарной.

Хёнджин посмотрел на её руку, потом ей в глаза. И усмехнулся.

— Вы думаете, это сработает? После всего, что было? Я, знаете ли, не интересуюсь женщинами. И даже если бы интересовался — ваши методы устарели лет на двадцать.

Она отдёрнула руку, как ошпаренная.

— Что ты себе позволяешь?! Я была любовницей президента!

— Была, — спокойно подтвердил Хёнджин. — Бывшего. Который мёртв. А теперь вы пытаетесь пробраться к новому президенту с явно недобрыми намерениями. Я всё правильно понимаю?

— Ничего я не пытаюсь! — взвизгнула она. — Отпусти меня!

— Отпущу. — Хёнджин кивнул охране, которая уже подтянулась на шум. — Прямо в психбольницу. Там вам самое место.

— В психбольницу?! — закричала На Ён, когда её взяли под руки. — Вы не имеете права! Я здорова!

— Здоровые люди не пытаются соблазнять президента, чтобы его убить, — заметил Хёнджин. — Это уже диагноз. Так что не сопротивляйтесь. Там хорошие условия. И персонал... ну, они пустые, но вежливые. Вам понравится.

На Ён вырывалась, кричала, но охрана была неумолима. Её вывели из дворца, усадили в машину и повезли за город.

Психбольница встретила её белыми стенами и тишиной. Здесь действительно было чисто, светло и даже уютно — новая власть постаралась создать нормальные условия даже для таких, как она. Но персонал... персонал был исцелённым. Пустые люди с пустыми глазами, которые выполняли свою работу механически, без эмоций.

— Раздевайтесь, — сказала медсестра ровным голосом, протягивая больничную пижаму. — Ваша одежда будет храниться до выписки.

— Я не останусь здесь! — закричала На Ён.

— Останетесь, — так же ровно ответила медсестра. — Вам нужно лечение. Ложитесь на кровать.

На Ён сжалась в комок на краю кровати, глядя в окно, за которым виднелся лес. Впервые в жизни она была одна, без защиты, без власти, без мужчины, который мог бы её спасти.

— Я вернусь, — прошептала она в пустоту. — Я ещё вернусь и всем вам покажу.

Но в пустой палате её никто не услышал.

---

А в городе продолжалась жизнь. Феликс и Минхо возвращались домой, держась за руки. Родители Феликса мыли посуду и улыбались друг другу. Хёнджин докладывал Бан Чану о происшествии.

— Правильно сделал, — кивнул Чан. — Пусть сидит. Может, одумается.

— Вряд ли, — усмехнулся Хёнджин. — Такие, как она, не одумываются. Но хотя бы не навредит.

— И то хлеб.

Чан вышел на балкон, глядя на ночной город. Где-то там, в этом городе, жили люди, которые наконец-то научились быть счастливыми. И это стоило всего.