Делириум

«Говорят, время лечит. Врут. Время просто даёт возможность привыкнуть. К новому, к старому, к тому, что уже никогда не будет как прежде. Но иногда, глядя на тех, кто учится улыбаться заново, понимаешь: даже из пепла может вырасти цветок. Просто надо подождать и не мешать».
(Из дневника Ли Феликса, запись через три месяца после переворота)

---

Прошло три месяца.

Город изменился. Не сразу, не резко — постепенно, день за днём, словно просыпаясь после долгой, тяжёлой болезни. Неоновые огни всё ещё горели по ночам, но теперь они не казались такими мертвенными — в их свете люди улыбались, целовались, держались за руки. Настоящие улыбки, настоящие поцелуи, настоящие руки — живые, тёплые, не боящиеся.

Феликс шёл по главной улице, сжимая в кармане кулон, который больше не нужно было прятать. Рядом Минхо привычно крутил монету, но теперь в этом жесте не было нервозности — просто привычка, оставшаяся от старых времён.

— Смотри, — Феликс кивнул вперёд.

На углу, у бывшего здания Центра Распределения, стояла пара — парень и девушка, совсем молодые, лет по семнадцать. Они целовались. Прямо на виду у всех, не прячась, не оглядываясь. Рядом проходили люди — кто-то улыбался, кто-то отводил глаза, кто-то просто шёл мимо, но никто не вызывал инспекторов, никто не кричал о нарушении.

— Красиво, — тихо сказал Минхо. — Раньше за такое расстреливали.

— Раньше, — эхом отозвался Феликс. — Теперь другое время.

Они пошли дальше. Город дышал. В парках появились цветы — настоящие, высаженные людьми, которые вдруг вспомнили, что такое красота. На скамейках сидели старики, греясь на солнце, и разговаривали — не о погоде, не о работе, а о жизни. Кто-то вспоминал молодость, кто-то рассказывал внукам о том, как раньше боялись любить.

Но не всё было гладко.

Феликс заметил женщину, сидящую на обочине. Она смотрела прямо перед собой, и лицо её было пустым — тем особенным пустым, каким бывают лица тех, кто прошёл процедуру много лет назад. Рядом с ней суетилась девушка — дочь, наверное, — пытаясь достучаться до матери.

— Мам, смотри, солнце! — девушка тыкала пальцем в небо. — Ты помнишь солнце? Оно же тёплое!

Женщина медленно повернула голову, посмотрела на солнце, но в глазах её ничего не изменилось. Кивнула механически и снова уставилась в пустоту.

— Тяжело им, — вздохнул Минхо. — Те, кто прошёл процедуру давно, уже не смогут стать прежними. Мозг перестроен, нейронные связи уничтожены. Они навсегда останутся наполовину пустыми.

— Но им легче? — спросил Феликс.

— Легче. — Минхо кивнул. — Раньше их заставляли подавлять даже те крохи чувств, что оставались. Теперь можно хотя бы не притворяться. Можно сидеть на солнце, даже если не чувствуешь тепла. Можно слушать музыку, даже если она не отзывается в душе. Это не счастье, но это свобода. От притворства.

Они прошли мимо. Феликс думал о своих родителях. Они тоже были исцелёнными, но, как оказалось, процедура не стёрла их полностью — они смогли сохранить любовь, спрятать её глубоко внутри. Теперь они жили открыто, но всё равно были не такими, как другие. Что-то в них навсегда сломалось за эти годы притворства.

---

В кафе «Сладкий сон» было полно народу. Теперь здесь подавали не только синтетику, но и настоящие пирожные — их пекли те, кто вспомнил рецепты бабушек. Феликс и Минхо сели за столик у окна, заказали кофе и десерт.

— Смотри, — кивнул Феликс в сторону соседнего столика.

Там сидел мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, но с пустым лицом исцелённого. Перед ним стояла чашка кофе, которую он механически помешивал ложечкой. Рядом сидела женщина — видимо, жена — и смотрела на него с болью.

— Милый, — тихо говорила она, — ты помнишь, как мы познакомились? Нас система свела, но я... я тогда почувствовала что-то. А ты?

Мужчина поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то — тень, отблеск, — но тут же погасло.

— Не помню, — ответил он ровно. — Извини.

Женщина сжала его руку.

— Ничего. Мы будем вспоминать вместе. Каждый день по чуть-чуть. Может, вернётся.

Он кивнул, не понимая, о чём она, но позволяя себя касаться. Для него это было просто движение, но для неё — надежда.

— Тяжело им, — повторил Феликс. — Тем, кто любил, а потом потерял себя.

— Зато теперь у них есть шанс, — ответил Минхо. — Пусть маленький, но шанс. Раньше не было даже этого.

---

В президентском кабинете Бан Чан сидел над бумагами. Работы было невпроворот — новые законы, новые назначения, новые проблемы. Но он чувствовал себя живым как никогда.

Чанбин вошёл без стука — теперь это было можно. Поставил на стол чашку с кофе.

— Отдохни, — сказал он. — Ты уже четвёртый час без перерыва.

— Успею, — отмахнулся Чан. — Лучше скажи, как народ? Что пишут?

— Пишут разное. — Чанбин сел напротив. — Кто-то счастлив, кто-то боится, кто-то ноет, что раньше было спокойнее. Обычное дело.

— А исцелённые?

— Исцелённые... — Чанбин вздохнул. — Им тяжелее всех. Они как дети, которых заставили вырастить заново. Учатся чувствовать по учебникам, по фильмам, по рассказам. Некоторые даже записываются на терапию, чтобы вспомнить, что такое эмоции.

— Хорошо, что есть терапия, — кивнул Чан. — Мы должны им помочь.

— Помогаем. — Чанбин помолчал. — Слушай, а ты сам как? Не жалеешь?

— О чём?

— О том, что ввязался во всё это. Что стал президентом.

Чан посмотрел на него долгим взглядом.

— Ни разу. — Он взял чашку, отпил. — Даже когда тяжело, даже когда хочется всё бросить и сбежать обратно в Пустоши — ни разу. Потому что вижу, как люди оживают. Как они улыбаются. Как перестают бояться. Это стоит всего.

Чанбин кивнул. Подошёл ближе, положил руку на плечо.

— Ты молодец, — тихо сказал он.

— Мы молодцы, — поправил Чан. — Без тебя бы не справился.

— Ладно, мы. — Чанбин усмехнулся. — Пойдём, прогуляемся. Воздухом подышим. Ты слишком много сидишь.

— Пойдём.

Они вышли из кабинета, оставляя бумаги на потом. Город ждал их — живой, дышащий, настоящий.

---

Вечером Феликс и Минхо вернулись домой. В их маленькой квартире было тепло и уютно. На столе стоял ужин, приготовленный Феликсом — он научился готовить за эти месяцы, и ему нравилось.

— Вкусно, — похвалил Минхо, жуя. — Ты прогрессируешь.

— Стараюсь, — улыбнулся Феликс. — Хочу, чтобы тебе нравилось.

Минхо посмотрел на него. Тот же свет в глазах, те же ямочки на щеках, та же улыбка. И внутри разлилось тепло.

— Иди сюда, — сказал он, притягивая Феликса к себе.

Они сидели, обнявшись, глядя в окно. За стеклом горел неон, но теперь он не казался чужим. Город жил. Люди учились быть счастливыми. И они учились вместе с ними.

— Знаешь, — тихо сказал Феликс, — я ведь даже не мечтал о таком. О том, что можно просто сидеть вот так, не боясь, не прячась. Что можно любить и не ждать, что за это убьют.

— А теперь можно, — ответил Минхо. — И это только начало.

Они поцеловались — долго, сладко, смакуя свободу.

За окном зажигались звёзды. Настоящие, живые, те, что веками светили людям, напоминая о вечности.

Город засыпал. Но спал он теперь по-другому — спокойно, с надеждой на завтрашний день.

Новая эра началась. И она была прекрасна.