Делириум

«Говорят, власть меняет человека. Врут. Власть просто даёт ему возможность стать тем, кем он всегда был. Можно годами мечтать о свободе, а получив её, начать строить те же стены, только с другой стороны. Но можно иначе. Можно разбить стены к чёртовой матери и дать людям дышать. Вопрос только в том, хватит ли смелости не передумать в последний момент».
(Из дневника Бан Чана, запись перед подписанием новых законов)

---

Два дня пролетели как один. Город гудел, как растревоженный улей — новости о смерти президента, о новом временном правителе, о странных слухах, которые ползли из Пустошей. Люди на улицах стали по-другому смотреть друг на друга. Кто-то с надеждой, кто-то с подозрением, кто-то со страхом. Но никто уже не был просто пустым.

Бан Чан сидел в президентском кресле и чувствовал, как оно давит на спину. Дорогая кожа, мягкие подлокотники, идеальная эргономика — но сидеть в нём было неуютно. Слишком большое, слишком чужое, слишком напоминающее о том, кто здесь сидел раньше.

— Хватит ёрзать, — раздался голос из угла. Чанбин стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на город. — Привыкай. Теперь это твоё.

— Не моё, — поправил Чан. — Наше.

— Ладно, наше. — Чанбин усмехнулся. — Но ёрзать всё равно некрасиво. Ты же президент.

— Я бывший дикарь, который чудом не сдох в Пустошах. — Чан потёр переносицу. — И сейчас мне предстоит разговаривать с этими... сенаторами. Пустыми куклами, которые десять лет сосали лапу у старого режима.

— И которые сейчас попытаются взять власть в свои руки, — добавил Чанбин. — Будут давить, угрожать, торговаться.

— Знаю. — Чан встал, подошёл к карте города, висевшей на стене. — Но у меня есть преимущество.

— Какое?

— Я знаю, чего хочу. А они — нет. Они привыкли, чтобы кто-то думал за них. А теперь этого кого-то нет. И они в панике.

Чанбин подошёл ближе.

— И чего ты хочешь?

— Свободы. — Чан повернулся к нему. — Для всех. Чтобы каждый мог выбирать. Любить, не боясь. Жить, не притворяясь.

— Красиво звучит. — Чанбин усмехнулся. — А теперь объясни это сенаторам так, чтобы они не обделались от страха.

— Объясню.

---

Заседание Совета началось в полдень. Огромный зал, длинный стол, за которым сидели двадцать человек — все в идеальных костюмах, с идеально пустыми лицами, но в глазах у некоторых уже мелькало что-то живое. Страх. Любопытство. Жадность.

Бан Чан вошёл последним, сел во главе стола. Справа от него, чуть поодаль, замер Чанбин — тень, охрана, поддержка.

— Господа, — начал Чан ровным голосом. — Прошло два дня после трагической гибели президента Кана Сана. За это время я, как временный правитель, принял ряд мер по стабилизации ситуации. Сегодня мы должны решить, что дальше.

Первый сенатор — толстый, с заплывшими глазками — подался вперёд.

— Уважаемый Бан Чан, мы, конечно, благодарны вам за... э... оперативное вмешательство. Но позвольте заметить, что пост президента не может занимать человек без соответствующего опыта и связей. Мы предлагаем создать временный комитет из трёх сенаторов, которые будут...

— Которые будут тянуть одеяло на себя, — перебил Чан спокойно. — Я знаю эту песню. Дальше?

Второй сенатор, худой, с острым носом, вступил:

— Вы не имеете права так разговаривать с Советом! Мы представляем интересы народа!

— А я представляю народ, который вас на хрен не звал, — отрезал Чан. — Вы здесь потому, что система назначила вас двадцать лет назад. Вы ни разу не переизбирались, не спрашивали мнения граждан, не отчитывались ни перед кем, кроме мёртвого президента. Так что давайте сразу расставим точки над i.

В зале повисла тишина. Сенаторы переглядывались, не зная, как реагировать. Никто никогда не говорил с ними так.

— Я предлагаю следующее, — продолжил Чан, не давая им опомниться. — Вы признаёте меня полноправным президентом с правом единоличного принятия решений на переходный период. Взамен я гарантирую вам сохранение ваших постов и привилегий — при условии, что вы будете выполнять мои указания и не будете мутить воду.

— Это диктатура! — вскинулся толстый сенатор.

— Это необходимость. — Чан посмотрел на него в упор. — Если вы не согласны, я могу найти других людей на ваши места. Людей из Пустошей, которые умирали с голоду, пока вы жрали икру ложками. Они с радостью займут ваши кресла. И им не нужны будут ваши привилегии.

Сенаторы зашептались. Кто-то побледнел, кто-то, наоборот, покраснел.

— Вы не посмеете, — прошипел худой.

— Посмею. — Чан улыбнулся — холодно, жёстко. — Я уже посмел убить президента. Думаете, с вами буду церемониться?

Это была ложь — Кана Сана убила Ха Ын, но сенаторам не обязательно знать детали. Эффект был достигнут: по залу прокатилась волна ужаса.

— Голосуем, — сказал Чан, выкладывая на стол бумагу. — Кто за то, чтобы признать меня полноправным президентом?

Руки поднимались медленно, одна за другой. Сначала те, кто понял, что сопротивление бесполезно. Потом те, кто надеялся на выгоду. Потом — все остальные.

— Единогласно, — констатировал Чан, хотя пару человек всё же воздержались. — Спасибо за доверие. А теперь — переходим к главному.

Он достал из папки несколько листов, исписанных убористым почерком.

— Новые законы. Прошу ознакомиться и утвердить.

Сенаторы переглянулись. Никто не ожидал такой прыти.

— Что за законы? — спросил один, посмелее.

— Читайте вслух, — предложил Чан. — Чтобы все слышали.

Чанбин шагнул вперёд, взял листы и начал читать громко, чётко, с расстановкой:

— Закон первый. Процедура устранения эмоций (так называемая «процедура от любви») отныне проводится только с двадцати пяти лет и исключительно на добровольной основе. Гражданин имеет право отказаться от процедуры без каких-либо последствий для статуса и карьеры. Отказ не считается девиацией и не преследуется по закону.

В зале поднялся шум.

— Это невозможно! — закричал толстый сенатор. — Эмоции приведут к хаосу!

— Это ваше мнение, — оборвал Чан. — Читай дальше.

Чанбин продолжил:

— Закон второй. Браки по назначению системы отменяются. Граждане имеют право вступать в брак по собственному выбору, независимо от пола, происхождения и социального статуса.

— Закон третий. Брачный возраст устанавливается с двадцати лет. Лица младше могут вступать в отношения только с согласия родителей или опекунов, но без обязательств брака.

— Закон четвёртый. Профессия выбирается гражданином самостоятельно, без привязки к результатам экзаменов и баллам. Ограничения могут вводиться только по объективным медицинским или профессиональным показателям.

— Закон пятый. Гражданам разрешается открыто выражать эмоции, включая радость, печаль, гнев, любовь. Запрещается только намеренное причинение вреда другим людям на почве эмоций — это будет рассматриваться как уголовное преступление, а не как симптом болезни.

— Закон шестой. Любовь во всех её проявлениях признаётся естественным чувством и не является болезнью. Все упоминания об «amor deliria nervosa» удаляются из медицинских справочников и законодательных актов.

Чанбин закончил читать и положил листы на стол. Тишина в зале стояла мёртвая. Сенаторы смотрели на Чана так, будто он предложил взорвать город.

— Вы... вы понимаете, что вы делаете? — выдавил худой сенатор. — Это же конец всего! Порядка, стабильности, контроля!

— Это начало жизни, — спокойно ответил Чан. — Вы либо подписываете, либо уходите. Выбор за вами.

— Мы не подпишем! — вскочил толстый. — Это безумие!

— Садитесь, — рявкнул Чан так, что тот плюхнулся обратно. — У вас нет выбора. Либо вы со мной, либо вы против меня. Противников я буду убирать. Быстро и безжалостно. Потому что на кону — судьба миллионов. А вы — просто кучка перепуганных чинуш, которые думают только о своей заднице.

Он обвёл взглядом зал.

— Подпишете — останетесь при должностях, может быть, даже с повышением. Не подпишете — завтра же окажетесь в Пустошах без документов и без защиты. Выбирайте.

Сенаторы молчали. Потом один, самый старый, с трясущимися руками, взял ручку и поставил подпись. За ним — второй, третий. Через десять минут подписи стояли под всеми шестью законами.

— Спасибо, — кивнул Чан. — Заседание окончено. Вы свободны.

Сенаторы выходили, шатаясь, как после тяжёлой болезни. Когда последний закрыл дверь, Чан выдохнул и откинулся на спинку кресла.

— Ну что, — усмехнулся Чанбин, подходя ближе. — Поздравляю, товарищ президент. Ты сделал это.

— Мы сделали, — поправил Чан. — Без тебя бы не справился.

— Ладно, мы. — Чанбин положил руку ему на плечо. — Устал?

— Как собака. — Чан потёр лицо. — Но это только начало. Теперь надо внедрять законы в жизнь. Объяснять людям, что они свободны. Учить их быть живыми.

— Научим, — Чанбин сжал плечо. — Всей бандой.

— Точно. — Чан усмехнулся. — Кстати, о банде. Надо собрать всех. Феликса, Минхо, Джисона, Чонина, Хёнджина, Сынмина, Ха Ын. Пусть приходят завтра. Устроим совещание новой власти.

— А На Ён? Любовница бывшего?

— На Ён... — Чан задумался. — За ней надо присмотреть. Если она начнёт мстить — проблем не оберёмся. Но пока пусть сидит тихо.

— Добро.

Они стояли у окна, глядя на город, который медленно, но верно просыпался от долгого сна. Где-то внизу люди уже выходили на улицы, оглядывались, начинали улыбаться. Кто-то плакал от радости, кто-то просто смотрел на небо.

— Знаешь, — тихо сказал Чан, — я ведь никогда не думал, что доживу до этого дня. Что увижу, как рушится эта проклятая система.

— А я думал, — ответил Чанбин. — И верил. Потому что ты был рядом.

Они посмотрели друг на друга. В этом взгляде было всё — годы борьбы, потери, надежда. И что-то ещё, чему они пока боялись дать имя.

— Пойдём, — Чан отвёл глаза. — Надо работать. Завтра будет много дел.

— Пойдём.

Они вышли из кабинета, оставляя за спиной кресло президента, которое больше не казалось чужим.

Город жил. Город просыпался. И в этом пробуждении была надежда на то, что всё будет хорошо.