Делириум

«Говорят, тело — это просто оболочка. Врут. Тело помнит всё. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждую секунду унижения или наслаждения. Можно научить лицо быть пустым, можно заставить руки не дрожать, но кожа... кожа всегда помнит. И однажды, когда маски упадут, она закричит. Вопрос только — от боли или от счастья».
(Из дневника Ха Ын, запись после первой ночи во дворце)

---

В приёмной было тихо. Только мерное гудение кондиционера нарушало идеальную стерильную тишину. Ха Ын закончила мыть полы — последнее унижение от На Ён, которая уже ушла, довольная собой. Спина ныла, руки замерзли от холодной воды, но лицо оставалось невозмутимым. Она убрала швабру в подсобку, поправила форму — блузка всё ещё была застёгнута на все пуговицы, юбка сидела идеально, волосы ни на миллиметр не сбились из тугого пучка.

Часы показывали одиннадцать вечера. Пора было уходить.

Она уже взяла сумку, когда дверь кабинета президента приоткрылась.

— Зайди, — раздался низкий голос Кана Сана.

Ха Ын замерла на секунду. Внутри всё сжалось, но она заставила себя расслабиться. «Спокойно. Ты исцелённая. Ты ничего не чувствуешь. Просто выполняешь приказ».

Она вошла в кабинет, прикрыв за собой дверь.

Президент сидел в кресле у окна, с бокалом вина в руке. На столе горела только настольная лампа, отбрасывая мягкий свет на его лицо. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию.

— Подойди, — сказал он, не оборачиваясь.

Ха Ын подошла. Остановилась в шаге от него.

— Ближе.

Она сделала ещё шаг. Теперь она стояла почти вплотную к его креслу.

— Сядь. — Он кивнул на стол.

Ха Ын на секунду замешкалась, но потом послушно села на край огромного полированного стола, прямо поверх разбросанных бумаг. Юбка задралась, открывая колени, но она не стала её одёргивать — это было бы неисцелённой реакцией.

Кан Сан поставил бокал и повернулся к ней. Его глаза скользнули по её лицу, по шее, по груди, по открытым коленям.

— Знаешь, в чём твоя особенность? — спросил он тихо.

— В чём, господин президент?

— Ты слишком красивая для исцелённой. — Он протянул руку и коснулся её подбородка, поворачивая лицо к свету. — У исцелённых нет этой... искры. Даже когда они улыбаются, глаза остаются мёртвыми. А у тебя... у тебя глаза живые. Ты очень хорошо притворяешься, но я вижу.

У Ха Ын внутри всё оборвалось. «Он знает. Он всё знает. Сейчас позовёт охрану».

Но Кан Сан вдруг улыбнулся.

— Не бойся. Мне плевать. Я сам такой.

И прежде чем она успела что-то сказать, он притянул её к себе и поцеловал.

Губы у него были тёплые, настойчивые, пахли вином и чем-то горьковатым. Ха Ын на мгновение оцепенела, но потом вспомнила, кто она и зачем здесь. Она не должна была отвечать — исцелённые не отвечают на поцелуи. Но он ждал ответа. Провоцировал.

Она заставила себя оставаться пассивной, как кукла. Но внутри всё кипело.

Кан Сан оторвался от её губ, посмотрел в глаза.

— Ты боишься? — спросил он.

— Я ничего не чувствую, господин президент, — ровно ответила она.

— Врёшь. — Он усмехнулся. — Но мне нравится твоя игра. Продолжай.

Его пальцы скользнули к её блузке. Расстегнули первую пуговицу. Вторую. Третью. Ха Ын сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. Внутри неё бушевала буря — страх, отвращение, злость, но она не имела права показывать это.

Блузка распахнулась, открывая кружевной бюстгальтер — единственную уступку женственности, которую она себе позволила. Кан Сан разглядывал её грудь с откровенным интересом.

— Красивое бельё, — заметил он. — Для исцелённой слишком красивое. Они обычно носят функциональное.

— Мне нравится красивое, — ответила Ха Ын. — Это не запрещено.

— Всё запрещено, что вызывает эмоции. — Он провёл пальцем по кружеву, по коже над бюстгальтером. — Но я не жалуюсь.

Он расстегнул застёжку на спине одним ловким движением — видно, практиковался. Бюстгальтер упал, открывая грудь. Ха Ын вздрогнула — от холода, от неожиданности, от прикосновения его пальцев к соскам.

Он сжал грудь, сжал сосок, наблюдая за её реакцией. Ха Ын закусила губу, чтобы не застонать — от отвращения или от неожиданного возбуждения, она и сама не понимала.

— Молчишь, — одобрительно сказал Кан Сан. — Хорошая девочка.

Он наклонился и взял сосок в рот. Язык закружил вокруг, то посасывая, то покусывая. Ха Ын вцепилась пальцами в край стола, чтобы не оттолкнуть его. Внутри всё горело — стыдом, злостью, странным, непонятным желанием.

Он переключился на другую грудь, уделяя ей не меньше внимания. Потом его губы скользнули выше — по ключице, по шее, к мочке уха.

— Ты пахнешь... по-другому, — прошептал он. — Не так, как исцелённые. Ты пахнешь жизнью.

— Господин президент... — начала она.

— Тсс. — Он прижал палец к её губам. — Не порти момент.

Он отстранился, окинул её взглядом — сидящую на столе, с голой грудью, с задранной юбкой. Потом встал, подошёл вплотную, раздвинул её колени.

— Ложись, — сказал он тихо, но властно.

Ха Ын послушно откинулась на спину, чувствуя спиной прохладу полированного дерева и шуршание бумаг под собой. Кан Сан навис над ней, разглядывая её тело.

— Трусики тоже красивые, — заметил он, касаясь пальцами кружева на бёдрах. — Чёрные. Запретный цвет.

— Я люблю чёрный, — ответила она.

— Я заметил.

Он взялся за край трусиков и медленно стянул их вниз. Ха Ын приподняла бёдра, помогая. Когда ткань упала на пол, она осталась совершенно голой под его взглядом.

Кан Сан опустился на колени перед столом. Раздвинул её ноги шире, устраиваясь между ними. Его дыхание коснулось самого сокровенного места.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Холодно, — ответила она.

— Врёшь. — Он улыбнулся. — Но мне нравится, как ты дрожишь.

Он наклонился и приник губами к её промежности.

Ха Ын закусила губу до крови, чтобы не закричать. Его язык скользнул внутрь, дразня, исследуя, пробуя на вкус. Он двигался ритмично, то углубляясь, то отстраняясь, посасывая клитор, покусывая нежную кожу.

Она чувствовала, как тело предаёт её. Как нарастает волна где-то внизу живота, как сжимаются мышцы, как хочется выгнуться навстречу. Она ненавидела его, ненавидела себя за эту реакцию, но ничего не могла поделать.

Кан Сан чувствовал её сопротивление и наслаждался им. Он удвоил усилия, заставляя её тело отвечать помимо воли. И когда она кончила — беззвучно, закусив губу, сотрясаясь мелкой дрожью, — он поднял голову и улыбнулся.

— Видишь, — сказал он, вытирая губы. — Ты не такая пустая, как хочешь казаться.

Ха Ын лежала на столе, тяжело дыша, и смотрела в потолок. Внутри всё перевернулось. Она провалила задание? Или, наоборот, приблизилась к цели?

Кан Сан встал, поправил брюки.

— Одевайся, — сказал он уже деловым тоном. — Завтра продолжим. А сейчас иди.

Ха Ын медленно села, спустила ноги со стола. Нашла бюстгальтер, трусы, натянула дрожащими руками. Застегнула блузку, пряча следы его прикосновений.

— Спокойной ночи, господин президент, — сказала она ровно.

— Спокойной ночи, Ха Ын. — Он снова взял бокал с вином, отвернулся к окну. — И не вздумай рассказывать На Ён. Это наш секрет.

— Я исцелённая. Мне нечего рассказывать.

Он усмехнулся, не оборачиваясь.

— Иди.

Она вышла, закрыла дверь и прислонилась к стене в приёмной. Руки дрожали, колени подкашивались, внизу живота всё ещё пульсировало.

— Что я наделала? — прошептала она в пустоту.

Ответа не было. Только гудение кондиционера и неоновый свет за окном.

Она взяла сумку и вышла из дворца в ночь.

Где-то в городе Минхо обнимал спящего Феликса. Где-то Чан и Чанбин проверяли оружие. Где-то Хёнджин и Сынмин шептались в темноте.

А Ха Ын шла по пустым улицам и думала о том, что теперь её тело принадлежит не только ей. И что завтра всё начнётся снова.