Делириум

«Говорят, власть портит человека. Врут. Власть просто показывает, кем человек был всегда. Можно годами бороться за свободу, мечтать о справедливости, а потом получить всё и понять: ты ничем не лучше тех, кого сверг. Просто у тебя теперь другие враги. И другие жертвы».
(Из разговора Бан Чана и Со Чанбина в ночь перед решающим штурмом)

---

В Пустошах пахло гарью и смертью. Впрочем, здесь всегда так пахло. Костер догорал в ржавой бочке, отбрасывая пляшущие тени на стены полуразрушенного подвала. Бан Чан сидел на перевернутом ящике, уставившись в карту, разложенную на коленях. Чанбин стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в темноту.

Вокруг них копошились люди — готовили снаряжение, проверяли оружие, перешептывались. До решающего часа оставались считанные дни.

— Значит, так, — Чан заговорил первым, понизив голос, чтобы никто лишний не услышал. — После того как президента не станет, у нас будет от силы несколько часов, пока система не опомнится.

— А если опомнится быстрее? — Чанбин повернул голову.

— Не успеет. Хёнджин и Сынмин перекроют доступ к внешним каналам связи. Наши люди в серверной заблокируют все запросы из других секторов. Город замкнется сам на себя.

— А люди? Толпа? Они же пустые, им плевать, кто у власти.

— Им не плевать. — Чан усмехнулся. — Они просто не умеют показывать. Но когда уберут запреты, когда отключат систему подавления эмоций — они вспомнят. Кто-то обрадуется, кто-то испугается, кто-то начнет бунтовать. Нам нужно быть готовыми ко всему.

Чанбин отошел от стены, приблизился, сел на корточки напротив.

— И кто будет этим всем рулить? Ты?

— Я, — Чан поднял на него глаза. — Если ты не против.

— А если я против?

— Тогда ты. — Чан пожал плечами. — Мне не нужна власть ради власти. Но кто-то должен взять управление, пока не наступил полный хаос. Иначе мы просто заменим одну систему на другую, еще более кровавую.

Чанбин молчал долго. Смотрел на огонь, на тени, на усталое лицо друга.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросил он наконец. — О том, как мы будем выглядеть в их глазах. В глазах людей, которых освободим. Они увидят двух мужиков, которые пришли из грязи и сказали: «Теперь мы ваши папочки». И что они почувствуют?

— Ничего, — жестко ответил Чан. — Сначала ничего. А потом, когда эмоции вернутся, они почувствуют что угодно — от благодарности до ненависти. Это не наша проблема. Наша проблема — удержать город от распада.

— И для этого ты готов притворяться исцеленным?

— А ты думал, мы будем ходить и улыбаться? — Чан усмехнулся. — Нет, брат. Мы будем такими же пустыми снаружи, как и они. Никаких эмоций на публике. Только холодный расчет. Иначе нас сожрут свои же.

Чанбин хмыкнул.

— И долго нам притворяться?

— Пока система не перезагрузится полностью. Пока мы не внедрим своих людей во все структуры. Пока каждый чиновник не будет нашим человеком или под контролем. Год. Два. Пять. Сколько потребуется.

— А потом? Потом мы сними маски и скажем: «Сюрприз, мы живые»?

— Потом, — Чан посмотрел ему прямо в глаза, — потом мы решим, что делать дальше. Может, действительно сними. Может, оставим. Может, найдем кого-то другого, кто будет лицом. Неважно. Главное — чтобы система работала и люди не убивали друг друга.

Чанбин покачал головой.

— Ты странный, Чан. Столько лет боролся против власти, а теперь сам хочешь стать властью.

— Не хочу. — Чан встал, подошел к стене, уперся лбом в холодный бетон. — Но должен. Потому что если не я, то кто? Тот же Хёнджин? Он инспектор, его не примут. Сынмин? Слишком молод и влюблен. Минхо? Он псих с монетой, ему доверять нельзя. Феликс, Джисон, Чонин — пацаны, они не вытянут. Остаюсь я. И ты.

— Я не гожусь в правители, — отрезал Чанбин. — Я солдат. Мое дело — стрелять и защищать.

— Значит, будешь стрелять и защищать. — Чан повернулся к нему. — Ты — моя правая рука. Мой зам. Моя тень. Когда мне надо будет кого-то убрать — ты уберешь. Когда надо будет кого-то защитить — защитишь. А я буду думать, планировать, договариваться. И притворяться.

Чанбин встал, подошел к другу. Они стояли почти вплотную, два человека, прошедших через ад и готовых идти дальше.

— А если нас убьют? — спросил Чанбин тихо.

— Значит, не судьба. — Чан положил руку ему на плечо. — Но пока мы живы — мы будем бороться. За них. — Он кивнул в сторону людей, копошащихся в подвале. — За всех, кто не может за себя постоять.

— И за себя?

— И за себя. Тоже.

Они помолчали. Где-то в углу заскрипела крыса, завыл ветер в разбитых окнах.

— Ладно, — Чанбин вздохнул. — Уговорил. Буду твоей тенью. Но если ты начнешь борзеть — я тебе первому башку оторву.

— Договорились. — Чан усмехнулся. — А теперь иди спать. Завтра тяжелый день.

Чанбин кивнул и ушел в темноту. А Чан остался стоять у стены, глядя на догорающий костер.

«Президент Бан Чан, — думал он. — Звучит как издевка. Но выбора нет. Либо мы, либо они. Либо свобода, либо рабство. И я лучше буду тираном, который освободит людей, чем святым, который позволит их убивать».

Он провел рукой по лицу, стирая усталость, и пошел проверять посты.

Где-то в городе Ха Ын мыла полы в президентской приемной и думала о том же. Где-то Хёнджин и Сынмин шептались в темноте, строя планы. Где-то Минхо обнимал Феликса в их маленькой квартире.

А система трещала по швам.

Скоро всё рухнет.

Или начнется заново.