Делириум

«Говорят, власть развращает. Врут. Власть просто срывает маски. Показывает, кто ты есть на самом деле. Можно годами строить систему, запрещающую чувства, но когда ночь опускается на город, даже самый великий правитель хочет одного — чтобы его любили. По-настоящему. Без анкет и процедур».
(Из дневника Ли Феликса, запись после разговора с Минхо о природе власти)

---

В кабинете президента Кана Сана горел только торшер в углу, отбрасывая мягкий золотистый свет на полированное дерево стола, разбросанные бумаги, пустой бокал из-под вина. За окнами простирался ночной город — миллионы огней, миллионы пустых жизней, миллионы людей, которые даже не подозревали, что их правитель в эту минуту занят совсем не государственными делами.

Девушка — её звали Ли На Ён, хотя в его кабинете имена были не нужны — всё ещё сидела у него на коленях, чувствуя, как замедляется его дыхание после пережитого. Она провела пальцем по его губам, улыбнулась.

— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждала, — прошептала она. — Целую неделю. Твои заседания, твои встречи, твои дурацкие доклады...

— Система не ждёт, — усмехнулся Кан Сан, но в глазах его теплилось что-то живое. — Если бы я мог, я бы проводил с тобой каждый вечер.

— А сегодня можешь?

Она встала с его колен, грациозно потянулась, и платье скользнуло по её телу, обрисовывая каждый изгиб. Потом, глядя ему прямо в глаза, легла на стол — прямо на бумаги, на доклады, на отчёты о процедурах и статистику исцелённых. Чёрные волосы разметались по белым листам, глаза блестели в полумраке.

— Сделай мне тоже приятно, — сказала она тихо, но властно. — Я хочу чувствовать тебя.

Кан Сан смотрел на неё — на это живое, настоящее тело, которое так отличалось от пустых кукол, окружавших его днём. Он медленно встал, подошёл ближе. Его пальцы коснулись её щиколотки, скользнули вверх по гладкой коже, подол платья задрался, открывая стройные бёдра.

Она приподняла бёдра, помогая ему. Он взялся за край крошечных трусиков — чёрных, кружевных, запретных — и медленно стянул их вниз. Она приподняла ноги, позволяя снять их совсем, и отбросила в сторону.

Кан Сан опустился на колени перед столом. Его руки легли на её бёдра, раздвигая их шире. Она прикусила губу в предвкушении.

Он наклонился и коснулся губами самого сокровенного места. Она вздрогнула, выдохнула, зарываясь пальцами в его седеющие волосы. Его язык скользнул внутрь, пробуя на вкус, дразня, исследуя. Она застонала — тихо, но в тишине кабинета этот звук прозвучал как выстрел.

— Да... — выдохнула она. — Ещё...

Он двигался ритмично, то углубляясь, то отстраняясь, дразня, заставляя её выгибаться на столе. Бумаги под ней сминались, шуршали, но ей было всё равно. Был только его язык, его губы, его дыхание на самой чувствительной коже.

Она кончила быстро — слишком долго ждала, слишком хотела. Вскрикнула, закусывая костяшки пальцев, чтобы не разбудить весь этаж. Тело выгнулось дугой и обмякло.

Кан Сан поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на неё. Она лежала, раскинув руки, тяжело дыша, и смотрела на него затуманенными глазами.

— Иди ко мне, — прошептала она.

Он наклонился, взялся за край платья и медленно потянул вверх. Тонкий шёлк скользнул по её телу, открывая грудь, живот, бёдра. Когда платье оказалось на полу, она осталась лежать перед ним совершенно голая — прекрасная, живая, настоящая.

Он наклонился и поцеловал её. Долго, глубоко, смакуя вкус, который они разделили минуту назад. Она отвечала жадно, обвивая его шею руками, прижимаясь всем телом.

Потом его губы двинулись ниже — по шее, по ключице, к груди. Он взял в рот сосок, посасывая, покусывая, дразня языком. Она застонала снова, выгибаясь навстречу, прижимая его голову к себе.

— Возьми меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Прямо здесь.

Он поднял голову, посмотрел в её глаза.

— Ты уверена?

— Я никогда не была так уверена.

Он расстегнул брюки, вошёл в неё одним плавным движением. Она вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Бумаги под ними хрустели, стол скрипел, но они не слышали ничего, кроме дыхания друг друга.

Это было быстро и жадно — как будто оба хотели забыться, раствориться друг в друге, сбежать от системы, от обязанностей, от пустоты. Когда всё кончилось, они лежали на столе среди смятых докладов, тяжело дыша, и смотрели в потолок.

— Я люблю тебя, — сказала она тихо. — Даже если это болезнь.

— Это не болезнь, — ответил он, поворачивая голову. — Это единственное, что делает нас людьми.

Она улыбнулась и поцеловала его в плечо.

А город за окном жил своей жизнью. Где-то в больничной палате Феликс сжимал в руке кулон и думал о Минхо. Где-то в Центре Надзора Хёнджин и Сынмин строили планы. Где-то в Пустошах Чан и Чанбин готовились к последнему рывку.

Система работала. Но в её сердце уже зияла трещина.