Делириум

«Говорят, власть — это привилегия. Врут. Власть — это проклятие. Ты строишь систему, которая должна сделать всех счастливыми, а в итоге сам становишься самым несчастным. Ты запрещаешь любовь, потому что она приносит боль, но в тишине своих покоев понимаешь: без боли нет и радости. Без тьмы нет света. Без любви нет жизни».
(Из личного дневника президента Кана Сана, запись, которую никто никогда не увидит)

---

Любовница медленно поднялась со стола, поправляя растрепанные волосы. На белой бумаге, среди разбросанных докладов, остались влажные разводы — следы их страсти. Она наклонилась, подняла с пола шелковое платье, натянула через голову. Тонкая ткань скользнула по телу, скрывая то, что минуту назад было открыто и доступно.

Кан Сан сидел в кресле, расслабленный, но взгляд его был устремлен куда-то вдаль — не на нее, а сквозь. Она подошла, провела пальцем по его щеке.

— О чем думаешь? — спросила тихо.

— О том же, о чем всегда. — Он поймал ее руку, поцеловал ладонь. — О системе. О будущем. О том, сколько еще смогу так жить.

— А зачем ты вообще это создал? — спросила она, садясь на край стола. — Весь этот контроль, процедуры, запреты. Ты же сам... ты сам чувствуешь. Ты знаешь, что любовь — не болезнь.

Кан Сан усмехнулся горько.

— Конечно, знаю. Но дело не в том, что я знаю. Дело в том, что знают они. — Он кивнул в сторону окна, за которым горел город. — Миллионы людей. Если дать им волю, если разрешить любить — начнется хаос. Ревность, измены, убийства из страсти, самоубийства от неразделенной любви. Ты думаешь, раньше было лучше? Ты видела статистику до Умиротворения? Половина преступлений совершалась на почве эмоций.

— А теперь? — она посмотрела на него с вызовом. — Теперь преступлений меньше? Или просто их лучше прячут?

— Теперь их вообще нет. — Он встал, подошел к окну. — Потому что нет мотивов. Нет ревности, нет страсти, нет желания убивать из-за любви. Люди спокойны. Послушны. Управляемы.

— Они мертвы, — тихо сказала она.

— Они живы. Физически. Дышат, едят, работают, размножаются. А все остальное — иллюзия, от которой одни проблемы.

Она подошла сзади, обняла его, прижалась щекой к спине.

— А мы? Мы тоже иллюзия?

Он повернулся, взял ее лицо в ладони.

— Ты — единственное, что у меня есть настоящего. Поэтому я и рискую. Поэтому ты здесь, а не в списках на процедуру. Потому что без тебя я бы давно стал таким же пустым, как они.

— Тогда зачем ты едешь к ней? — спросила она с горечью. — К жене? Зачем ты вообще женился, если не любишь?

— Затем же, зачем и все. — Он отпустил ее, отвернулся к окну. — Система требует образцовых семей. Президент должен быть примером. Идеальный брак, идеальная супруга, идеальная пустота. Если бы я развелся или жил один, это вызвало бы вопросы.

— А она? Она знает?

— Она ничего не знает. Она исцеленная. Для нее я просто партнер по брачному контракту. Она выполняет свои обязанности, я — свои. Мы спим в разных комнатах, разговариваем только за завтраком, и ее это устраивает. Потому что она ничего не чувствует.

Любовница вздохнула.

— Бедная. Даже не понимает, чего лишена.

— Не жалей ее. Она счастлива по-своему. В ее мире нет боли, нет страха, нет тоски. Только ровное, спокойное существование. Многие мечтают о таком.

— А ты?

— А я проклят. — Он усмехнулся. — Тем, что чувствую. Тем, что помню. Тем, что не могу стать таким, как они.

Она поцеловала его в щеку.

— Я люблю тебя. За то, что ты живой.

— Я знаю. Иди. Поздно уже.

Она кивнула, поправила платье, подобрала сумочку. У двери обернулась.

— Увидимся завтра?

— Как обычно.

Она вышла, бесшумно закрыв дверь. Кан Сан остался один. Смотрел в окно на город, на миллионы огней, за которыми жили миллионы пустых людей. Людей, которых он сам сделал такими.

— Ради контроля, — прошептал он в темноту. — Ради того, чтобы никто не страдал, как страдал я. Чтобы никто не терял любимых, как потерял я. Чтобы не было боли.

Он вспомнил ту, которую любил когда-то — до того, как построил эту систему. Она умерла. Из-за любви. Из-за болезни, которую не успели вылечить. И он поклялся, что никто больше не пройдет через это.

А теперь сам тайком встречался с любовницей и чувствовал, как с каждым днем становится все больше похож на тех, кого презирал.

Он вздохнул, надел пиджак, поправил галстук. Пора домой.

---

Дом президента находился в самом охраняемом районе города — сектор «А-1», особняки для высшей элиты. Огромный дом из стекла и бетона, с идеальным газоном, с автоматическими воротами, с камерами на каждом углу.

Кан Сан вошел в холл. Тихо. Пусто. Только мерное гудение систем жизнеобеспечения.

— Я дома, — сказал он в пустоту.

Из гостиной вышла женщина — его жена, Пак Со Ён. Пятьдесят лет, идеально уложенные волосы, безупречный макияж, дорогое платье. И глаза — пустые, как у всех исцеленных.

— Ужин на столе, — сказала она ровно. — Разогреть?

— Не надо. Я не голоден.

Она кивнула и повернулась, чтобы уйти.

— Со Ён, — окликнул он.

Она обернулась.

— Да?

— Ты... ты счастлива?

Вопрос повис в воздухе. Она смотрела на него с легким недоумением — эмоция, которую исцеленные все же могли проявлять, если она не касалась любви.

— Счастлива? — переспросила она. — У меня есть дом, статус, здоровье. Я не испытываю дискомфорта. Наверное, это и есть счастье.

— Наверное, — эхом отозвался он. — Иди спать.

Она кивнула и ушла. А он остался стоять в холле, глядя на закрытую дверь спальни, в которой они не спали вместе уже много лет.

Где-то в городе его любовница возвращалась в свою квартиру. Где-то в больнице Феликс сжимал кулон. Где-то в Центре Надзора Хёнджин и Сынмин строили планы.

А система продолжала работать. Но трещина в ней становилась все шире.