Делириум

«Иногда самые важные слова мы говорим не вслух, а шепотом, в темноте, когда никто не слышит. Иногда мы вообще не говорим их — мы их прячем. В старых книгах, в тайниках, в медальонах на шее. Чтобы однажды, когда придет время, тот, кому они предназначены, нашел их и понял: он не один. Он никогда не был один».
(Из дневника матери Феликса, запись, спрятанная под половицей)

---

Утро выдалось серым, но без дождя. Впервые за последние дни небо чуть расчистилось, и сквозь плотную завесу облаков пробивался бледный свет — не солнце даже, а его бледная тень. Феликс стоял у окна, глядя на пустую улицу, и думал о вчерашнем. О родителях. О Чонине. О дикаре по имени Минхо.

Телефон пискнул — Джисон: «Выходи гулять. Чонин с нами. Надо проветриться перед зубрежкой».

Феликс усмехнулся. Джисон никогда не упускал возможности увильнуть от учебы. Но сейчас это было даже кстати — слишком много мыслей накопилось, слишком тяжело стало в четырех стенах.

Он оделся быстро, натянул легкую куртку и вышел в коридор. Из кухни доносились голоса родителей — тихие, ровные, обычные. После вчерашнего подслушанного разговора они звучали иначе. Феликс знал теперь, что за этой ровностью — боль, страх, любовь.

— Я ушел гулять с друзьями, — крикнул он, не заходя на кухню.

— Вернись к обеду, — ответила мать тем же ровным голосом. Но Феликсу показалось, что в нем дрогнула какая-то струна.

— Хорошо.

Он вышел, закрыл дверь и прислонился к косяку, переводя дух. Все внутри переворачивалось от желания вернуться, обнять мать, сказать, что он всё знает. Но нельзя. Не сейчас. Слишком опасно.

На улице его ждали. Джисон сидел на скамейке у подъезда, закинув ногу на ногу, и жевал какую-то синтетическую жвачку. Чонин стоял рядом, прислонившись к фонарному столбу, и смотрел куда-то вдаль.

— Явился, — Джисон вскочил. — Пошли, а то скоро опять дождь зарядит.

Они двинулись по пустынным улицам, лавируя между редкими прохожими. Город жил своей обычной жизнью — серой, размеренной, мертвой. Никто не улыбался, никто не смотрел друг на друга. Только деловитое движение вперед, к целям, которых у них на самом деле не было.

— Слушайте, — заговорил Джисон, когда они свернули в парк (искусственный, с синтетическими деревьями), — я тут думал. А что, если после экзаменов нас всех разошлют по разным секторам? Мы же больше не увидимся.

— Не каркай, — поморщился Феликс. — Может, еще и не разошлют.

— А может, и разошлют. Системе плевать на нашу дружбу. Ей нужны идеальные пары в идеальных ячейках.

Чонин шел молча, но было видно, что он тоже думает об этом. О том, что через несколько дней их компания может распасться навсегда. Кто-то станет пустым, кто-то сбежит, кто-то, может быть, умрет.

— Давайте просто гулять, — предложил Феликс. — Не думать о плохом. Хотя бы сегодня.

Они гуляли долго, почти до обеда. Зашли в торговый центр, побродили между пустых витрин, посмотрели на новинки техники — телефоны-пластины, голографические проекторы, очки дополненной реальности. Джисон мечтательно вздыхал у витрины с игровыми консолями, Чонин листал планшеты в отделе книг (все разрешенные, конечно, без души), а Феликс просто смотрел на людей. На их пустые лица, на их одинаковую одежду, на их одинаковые жизни.

К обеду они разошлись. Джисон потащился домой — родители велели быть вовремя. Чонин исчез так же незаметно, как появился. А Феликс побрел обратно, к своему подъезду, к своей квартире, к своим родителям, которые, как оказалось, всё это время были живыми.

Дверь открыла мать. Взгляд пустой, лицо гладкое, как всегда. Но Феликс заметил — в уголках губ дрожь, едва уловимая.

— Проходи, — сказала она. — Мы тебя ждем.

— Мы?

— Отец и я. Есть разговор.

Сердце екнуло. Феликс прошел в гостиную — комнату, где они почти никогда не собирались все вместе. Отец сидел в кресле, перед ним на столике стояла небольшая коробочка, перевязанная простой бечевкой. Без бантов, без украшений — ничего лишнего.

— Садись, — кивнул отец на диван.

Феликс сел. Мать опустилась рядом, на самый край, будто боялась прикоснуться.

— Завтра у тебя экзамены, — начал отец. Голос его звучал ровно, но Феликс слышал в нем ту самую дрожь, что заметил утром у матери. — Мы... мы хотели дать тебе это сегодня. До того, как всё начнется.

Он протянул коробочку. Феликс взял ее, повертел в руках. Легкая, маленькая.

— Открой, — тихо сказала мать.

Он развязал бечевку, поднял крышку. Внутри, на кусочке черного бархата, лежал кулон. Серебряный, старый, с затейливой гравировкой — две руки, тянущиеся друг к другу, почти касаются, но не касаются. На цепочке — тонкой, изящной.

— Это... — Феликс поднял глаза на родителей.

— Это было мое, — ответила мать. — От моей матери. Она передала мне перед процедурой. Сказала, что это единственное, что осталось от тех времен, когда можно было любить.

Феликс смотрел на кулон, и в груди разрасталось тепло. Такого подарка у него никогда не было. Ничего личного, ничего сокровенного — только функциональные вещи, только необходимое.

— Он открывается, — добавил отец. — Посмотри внутри.

Пальцы дрогнули. Феликс нажал на крошечную защелку, и кулон раскрылся, как медальон. Внутри, на крошечном кусочке пожелтевшей бумаги, сложенной в несколько раз, были строчки. Написанные от руки — мелким, аккуратным почерком матери.

Он развернул бумагу, поднес к свету. Стих.

«Мой мальчик, свет в моем окне,
Ты рос во тьме, но не сгорел.
Я каждый день, как на войне,
Молчала там, где петь хотела.

Я не касалась губ твоих,
Не обнимала перед сном,
Но в сердце, в тайниках своих,
Я пела над твоим крылом.

Прости за холодность мою,
За взгляд пустой, за тишину.
Я каждый день в аду живу,
Но лишь тебя я берегу.

Когда наступит твой черед
Решать — быть пустым или сгореть,
Знай: за тобой, за поворот,
Готова я пойти умереть.

Ты не один. Запомни, сын.
За этой маской — я жива.
Я так люблю тебя, один
Мой свет, мой мальчик, все слова

Не скажут то, что в сердце бьется,
Не выплачут мою тоску.
Но знай: когда звезда сорвется,
Я загадаю — быть сынку

Свободным. Живым. Настоящим.
Таким, как ты всегда и был.
Пусть даже в пламени пропащем,
Но жил, но верил, но любил».

Феликс читал и чувствовал, как по щекам текут слезы. Он не плакал много лет — с самого детства, когда понял, что слезы бесполезны. А сейчас не мог остановиться. Строчки расплывались перед глазами, руки дрожали, и внутри разрывалось сердце.

Он поднял глаза на мать. Она сидела, глядя на него, и по ее лицу тоже текли слезы — впервые на его памяти. Настоящие, живые, запрещенные.

— Мама... — голос сорвался.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что я была такой. Прости, что не могла... не смела... Я так боялась, что кто-то узнает. Что тебе будет хуже.

Феликс вскочил и бросился к ней, упал на колени, обхватил руками, прижался лицом к ее плечу. Она обняла его в ответ — крепко, отчаянно, как не обнимала никогда. Рыдания сотрясали их обоих.

Отец подошел, опустился рядом, обнял их обоих. Трое живых людей, прижавшихся друг к другу в мире, где чувства были преступлением.

— Мы всегда любили тебя, — глухо сказал отец. — Каждый день. Каждую минуту. Даже когда отворачивались, даже когда молчали. Ты был всем, ради чего мы притворялись.

Феликс не мог говорить. Только плакал, вдыхая запах матери — такой родной, такой забытый. Она пахла не дезинфектором, как обычно, а чем-то теплым, живым. Наверное, так пахнет любовь.

— Я знаю, — выдохнул он наконец. — Я вчера слышал ваш разговор. Случайно. И я... я не знал, что делать. Думал, с ума сойду.

Мать отстранилась, посмотрела на него заплаканными глазами.

— Ты слышал? И молчал?

— Боялся. Думал, если скажу, всё рухнет.

— Всё и так рухнет, — горько усмехнулся отец. — Завтра твои экзамены. А послезавтра — процедура.

— Я не пойду на процедуру, — твердо сказал Феликс. — Мы с Джисоном и Чонином... мы решили бежать. За стену. Там есть дикари, они помогают.

Родители переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то — страх, надежда, боль.

— Это опасно, — тихо сказала мать. — Если поймают...

— Знаю. Но лучше умереть живым, чем жить мертвым. Как вы сказали.

Отец усмехнулся.

— Умный мальчик. Весь в нас.

Он протянул руку и сжал плечо сына.

— Мы с матерью... мы тоже думали об этом. Много лет. Но не решились. Боялись за тебя. А теперь... теперь ты сам решаешь.

— Вы со мной? — спросил Феликс, глядя на них с надеждой.

Мать покачала головой.

— Нет, сынок. Мы не можем. Если мы побежим вместе, нас будут искать с утроенной силой. А так — мы останемся, будем притворяться дальше. Скажем, что ты пропал, что не вернулся после экзаменов. Будем плакать на публику. Пустые слезы исцеленных — это безопасно.

— Но вы же... вы умрете здесь.

— Мы уже умерли, — тихо сказал отец. — Семнадцать лет назад. А ты — ты должен жить. За нас. За себя. За всех, кто не смог.

Феликс смотрел на них и понимал, что это правда. Что они жертвуют собой ради него. В который раз.

— Я вернусь за вами, — сказал он твердо. — Когда всё кончится. Когда система рухнет. Я вернусь.

Мать улыбнулась сквозь слезы — впервые за многие годы настоящей улыбкой.

— Мы будем ждать, сынок. Сколько надо.

Отец поднялся, подошел к окну, посмотрел на серое небо.

— А теперь иди. Тебе надо готовиться. И запомни: что бы ни случилось, мы тебя любим. Всегда любили. И всегда будем.

Феликс встал, прижал кулон к груди, чувствуя, как серебро греет кожу.

— Я никогда не сниму его, — сказал он. — Никогда.

Он вышел из гостиной, поднялся в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать. Стих в кулоне жег грудь, напоминая о том, что он не один. Никогда не был один.

За окном собирались тучи. Близилась гроза.

А через несколько дней должна была начаться настоящая буря.

---

Ночью Феликс долго не мог уснуть. Лежал, сжимая в пальцах кулон, и слушал, как за стеной тихо разговаривают родители. Он не разбирал слов, но слышал интонации — теплые, живые, настоящие. Впервые в этом доме было тепло.

Перед глазами стояли строчки стиха. Особенно последние:

«Пусть даже в пламени пропащем,
Но жил, но верил, но любил».

Он заснул под утро, и ему снился сон. Тот самый парень с монетой стоял на краю стены и протягивал руку. А за стеной горел свет — яркий, теплый, живой.

До экзаменов оставалось пять дней.