Делириум

«Говорят, время лечит. Врут. Время не лечит — время убивает. Медленно, по частям, отрывая от тебя кусочки того, кем ты был, пока не останется только пустая оболочка. И только в прошлом, в этих дурацких старых фильмах, люди оставались живыми. Наверное, поэтому мы так любим смотреть в прошлое — чтобы вспомнить, каково это — дышать».
(Из разговора Хёнджина и Сынмина у пруда)

---

Вода в пруду была темной, почти черной, только у самого берега отражала серое небо. Хёнджин сидел на скамейке, откинувшись на спинку, и смотрел, как ветер гонит рябь по поверхности. Рядом, на самом краешке, пристроился Сынмин — близко, но не вплотную, будто боялся переступить невидимую черту.

— Знаешь, о чем я иногда думаю? — спросил Хёнджин негромко. Голос его здесь, вдали от камер и инспекторов, звучал иначе — теплее, человечнее.

— О чем? — Сынмин повернул голову, стараясь не слишком явно пялиться на профиль напарника.

— О том, каково это было — жить в прошлом. Ну, когда любовь еще не считали болезнью. Когда можно было просто встретить кого-то, влюбиться, жениться, завести детей — и не бояться, что за это вырежут мозги.

Сынмин вздохнул.

— Я тоже думаю. Часто. Представляю, как было бы круто: идешь по улице, видишь человека, и у тебя внутри — бах! — и всё. И не надо никаких анкет, никаких экзаменов, никаких баллов. Просто сердце бьется быстрее, и ты знаешь — это оно.

— Или не оно, — усмехнулся Хёнджин. — В старых фильмах же сплошные страдания. Полюбил не того, тебя не любят в ответ, измены, разлуки, смерти. Тоже не сахар.

— Но это была жизнь. Настоящая. А у нас... — Сынмин развел руками, обводя пустынный парк, стерильные аллеи, аккуратно подстриженные кусты. — У нас даже птицы не поют. Потому что птицы — это лишние звуки, лишние эмоции. Всё лишнее убрали. А вместе с лишним — и нужное.

Хёнджин долго молчал, глядя на воду. Потом заговорил — тихо, будто сам с собой:

— Мои родители... они прошли процедуру, когда мне было пять. Я помню их до. Мама смеялась, пела, танцевала на кухне. Отец мог обнять ее просто так, без повода. А после... после они стали чужими. Жили в одной квартире, спали в одной постели, но между ними была стена. Лед. Я вырос в этом холоде, думая, что так и надо. Что любовь — это сказки для слабаков. А потом сам пошел на процедуру, потому что боялся стать таким же живым, как они были, и потерять это.

— Но процедура не подействовала, — тихо сказал Сынмин.

— Не подействовала. — Хёнджин провел рукой по затылку, где под кожей прятался шрам. — Или подействовала, но не до конца. Я стал наполовину мертвым. Чувствую, но не могу выразить. Помню, но не могу вернуть. Живу, но не дышу.

— А сейчас? — Сынмин осторожно, едва касаясь, положил ладонь на его руку. — Сейчас ты чувствуешь?

Хёнджин посмотрел на их руки — бледные, почти сливающиеся в сумерках. Потом перевел взгляд на Сынмина. В глазах его что-то дрогнуло.

— Сейчас — да. Сейчас чувствую. И это... это страшно.

— Почему?

— Потому что если меня поймают на этом — убьют. Или отправят на повторную процедуру, после которой я точно сдохну. И ты, если кто-то узнает, что ты... что ты ко мне чувствуешь... тебе тоже не поздоровится.

Сынмин сглотнул, но руку не убрал.

— Пусть. Я уже давно решил: лучше сдохнуть живым, чем жить мертвым. Как они все.

Они сидели в тишине, слушая, как ветер шуршит листвой. Где-то далеко, за деревьями, зажигались первые огни — город просыпался к ночной жизни, такой же пустой и стерильной, как и дневная.

— Сбежать бы, — прошептал Сынмин. — Туда, за стену. К дикарям.

— Там тоже не рай, — покачал головой Хёнджин. — Голод, холод, болезни. И никакой гарантии, что тебя не пристрелят свои же.

— Но там можно любить.

— Можно. — Хёнджин повернулся к нему, посмотрел прямо в глаза. — Ты правда готов на это? Ради любви? Которая, может, вообще иллюзия?

Сынмин улыбнулся — впервые за весь вечер.

— Если это иллюзия — значит, я хочу в ней жить. Потому что реальность, которую нам подсунули, — дерьмо.

---

В комнате Феликса было тесно от троих. Джисон развалился на кровати, закинув ноги на спинку, Чонин сидел на стуле, поджав ноги и уткнувшись в планшет, а сам Феликс расхаживал по комнате, повторяя вслух даты из истории.

— 2020 год — начало Великой Чистки. 2025 — первая процедура. 2030 — любовь официально признана болезнью. 2045 — подавление восстания в Пустошах...

— Задолбал, — простонал Джисон, закрывая лицо подушкой. — Я это уже наизусть выучил. Можно я лучше подумаю о чем-то приятном? Например, о том, что через неделю мне подберут идеальную пару, и мы будем жить долго и счастливо в мире, где нельзя смеяться.

— Не язви, — Феликс остановился. — Ты же тоже хочешь сдать. Если не наберешь баллы, отправят в низшую категорию.

— Да знаю я, знаю. — Джисон сел, взъерошил волосы. — Просто бесит. Всё бесит. Эти дурацкие вопросы, эти дурацкие ответы, эта дурацкая система. Я не хочу выбирать любимый цвет из трех вариантов. Я хочу, чтобы у меня спросили что-то важное. Например, «кого ты хочешь обнимать по утрам» или «от чего у тебя внутри всё переворачивается».

— Таких вопросов нет, — тихо сказал Чонин, не поднимая глаз от планшета. — Потому что на них нельзя ответить честно, не признав себя больным.

Все трое замолчали.

Феликс смотрел на Чонина и вдруг понял, что никогда не задумывался о нем по-настоящему. Чонин всегда был рядом — тихий, незаметный, вечно с планшетом или книгой. Но что у него внутри? О чем он думает, чего боится, чего хочет?

— Чонин, — позвал он. — А ты? Ты чего хочешь?

Чонин поднял глаза. В них мелькнуло удивление — его редко о чем-то спрашивали.

— Я? — он пожал плечами. — Не знаю. Наверное, просто... жить. По-настоящему. Не притворяться.

— А ты притворяешься?

— Все притворяются. — Чонин усмехнулся, но горько. — Ты притворяешься, что веришь в систему. Джисон притворяется, что ему всё равно. А я притворяюсь, что я просто тень, которая ничего не чувствует. Но внутри... — он прижал руку к груди, — внутри всё кипит.

Джисон присвистнул.

— Ни хрена себе, Чонин заговорил. А то я думал, ты вообще немой.

— Я не немой. Просто молчу, когда нечего сказать. А сейчас есть.

Феликс сел на кровать рядом с Джисоном.

— Расскажи. Про себя. Мы же друзья, в конце концов. Или нет?

Чонин долго молчал, глядя в стену. Потом заговорил — тихо, будто выдавливал из себя каждое слово:

— Мои родители... они были исцеленными. Самыми обычными. Пустыми. Но я... я не такой. Не знаю почему. Может, процедура на них не подействовала до конца, может, генетика. Но я всегда чувствовал больше, чем надо. С детства. Я смотрел на них и видел, что они — пустые оболочки. А внутри у меня — всё. Боль, страх, радость, надежда. И это убивало. Потому что нельзя было показать. Нельзя было сказать. Я научился прятаться. Стал невидимым. Но внутри... — он снова прижал руку к груди. — Внутри я горел.

— А сейчас? — спросил Феликс. — Сейчас что?

— А сейчас я хочу перестать прятаться. — Чонин поднял на него глаза, и в них горел тот самый огонь. — Я хочу за стену. К дикарям. Где можно быть собой. И я... я помогаю им. Дикарям. Передаю сообщения, вожу людей, делаю что могу.

Джисон присвистнул громче.

— Ни хрена себе! Ты серьёзно? Ты связан с дикарями?

— Серьёзно. — Чонин кивнул. — И тот парень, Минхо, который в порту работает... он оттуда. Он здесь, чтобы помогать таким, как мы. Тем, кто хочет бежать до процедуры.

Феликс замер. Минхо. Имя отозвалось внутри странным эхом.

— Ты его видел? — спросил он.

— Видел. Передавал ему карту. — Чонин помолчал. — Он... он не такой, как все. Холодный снаружи, но внутри — живой. Я сразу понял.

— И ты думаешь, он поможет нам?

— Если мы решимся — поможет. Но надо быть готовыми ко всему. Если поймают — убьют. Без суда.

В комнате повисла тишина. За окном темнело, неон зажигался, заливая комнату мертвенным светом.

— Я готов, — сказал Джисон вдруг. — Мне терять нечего. Лучше сдохнуть, чем стать овощем.

Феликс посмотрел на него, потом на Чонина. В груди билось сердце — громко, отчаянно, живо.

— Я тоже, — сказал он. — Но сначала — экзамены. Надо сдать, чтобы не вызвать подозрений. А потом... потом решим.

Они сидели втроем, три живых человека в мире мертвых, и строили планы на побег. А за окном город жил своей пустой жизнью, не подозревая, что внутри этих стен зреет бунт.

---

В квартире Минхо было темно и тихо. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и крутил в пальцах монету. Рядом лежал телефон — модель будущего, тонкая пластина гибкого стекла, которая сворачивалась в трубку и помещалась в карман. Экран светился в темноте, отражаясь в зрачках.

Минхо вышел в Сеть через закрытый канал — тот самый, что дал Чан. Доступ был ограниченный, но для базового серфинга хватало. Он пролистывал новости, искал информацию о досрочных экзаменах, о секторе С-7, об академии искусств.

А потом наткнулся на архив.

«Запрещенные материалы. Доступ только для исследовательских целей».

Минхо хмыкнул и ввел код, который дал Чан. Архив открылся.

Старые фильмы. Дорамы. Те самые, что снимали до Великой Чистки, когда любовь еще не считали болезнью. Минхо никогда их не видел — в Пустошах не до развлечений. Но сейчас, глядя на список названий, почувствовал странное любопытство.

«Цветок зла».

Название зацепило. Он ткнул пальцем в экран, и через секунду перед ним развернулось голографическое изображение — двое, мужчина и женщина, смотрели друг на друга с таким выражением, какого Минхо никогда не видел у исцеленных.

Пошли титры. Музыка — тягучая, грустная, красивая. Минхо замер, слушая. В груди что-то шевельнулось.

Первая серия пошла неторопливо. Люди на экране жили обычной жизнью — ссорились, мирились, любили, страдали. У них были лица — настоящие, живые, с морщинами и эмоциями. Они плакали, смеялись, целовались.

Минхо смотрел, не отрываясь. Внутри него поднималась буря. Он никогда не видел ничего подобного. Эта женщина на экране — она любила своего мужа так сильно, что готова была убить. Этот мужчина — он скрывал свое прошлое, боялся, что правда разрушит всё.

— Блядь, — прошептал Минхо, когда серия закончилась.

Он сидел в темноте, и перед глазами стояли кадры из фильма. Люди. Настоящие люди с настоящими чувствами. Не эти пустые куклы, что ходят по улицам города.

А потом он подумал о Феликсе. О парне, которого никогда не видел, но который через несколько дней станет его мужем. О том, что у того, может быть, такое же лицо — живое, настоящее.

— Что я делаю? — спросил он у темноты. — Зачем я в это ввязался?

Ответа не было. Только эхо в пустой квартире и отблеск погасшего экрана.

Минхо свернул телефон, сунул в карман и лег на пол, глядя в потолок. Спать не хотелось. Мысли крутились вокруг одного — того парня, той жизни, того фильма.

«Цветок зла».

Может, он и есть тот самый цветок? Выросший в грязи, но тянущийся к свету?

Он усмехнулся своим мыслям и закрыл глаза.

Где-то в городе, в своей комнате, Феликс ворочался без сна. Ему снилось лицо — острое, с холодными глазами и монетой в пальцах. И почему-то это лицо не пугало, а манило.

Где-то у пруда Хёнджин и Сынмин расходились по домам, унося в груди тепло, которого не должно было быть.

Где-то в Пустошах Чан и Чанбин проверяли оружие и молились неизвестно кому, чтобы всё прошло гладко.

До экзаменов оставалось шесть дней.