Делириум

«Самое страшное — не когда враг смотрит на тебя из темноты. Самое страшное — когда ты видишь свет в глазах тех, кого считал мертвыми. Потому что этот свет требует ответа. Требует, чтобы ты тоже зажегся. А гореть в этом мире — значит сгорать».
(Из дневника Ли Феликса, запись за день до экзаменов)

---

Вода в душе была ледяной — Феликс специально сделал так, чтобы проснуться окончательно. Холод обжигал кожу, заставлял мышцы сокращаться, вышибал остатки сна из головы. Он стоял под струями, закрыв глаза, и думал о вчерашнем. О сне. О лице с монетой. О разговоре с друзьями. О том, что через неделю всё кончится.

Или начнется.

Он вытерся жестким полотенцем, натянул форму, пригладил мокрые волосы. В зеркале отражался всё тот же парень — бледный, с острыми скулами и глазами, в которых застыла тревога. Феликс попытался улыбнуться, но вышло криво. Слишком много мыслей, слишком много страха.

На кухне пахло синтетической кашей и дезинфектором. Мать уже сидела за столом — как всегда, с пустым лицом и стаканом воды. Отец листал новости на экране. Феликс сел на свое место, взял ложку, начал жевать безвкусную массу.

И вдруг заметил.

Руки матери дрожали.

Совсем чуть-чуть, едва заметно. Когда она подносила стакан к губам, пальцы слегка подрагивали, и вода в стакане колебалась, отражая свет.

Феликс замер с ложкой в руке. Он никогда не видел, чтобы у матери дрожали руки. Никогда. Она была идеально спокойной всегда, как робот. А тут...

— Мам, — позвал он тихо. — С тобой всё в порядке?

Мать подняла глаза. На секунду ему показалось, что в них мелькнуло что-то живое — боль, страх, любовь? Но тут же взгляд стал пустым, как всегда.

— Всё хорошо, — ответила она ровно. — Ешь давай.

Она встала и быстро вышла из кухни, даже не допив воду. Феликс проводил ее взглядом и повернулся к отцу.

— Что с ней?

Отец не поднял глаз от экрана.

— Всё нормально. Просто устала. Ешь и иди в школу.

— Пап...

— Я сказал, всё нормально.

Феликс замолчал. Дожевал кашу, встал, взял сумку. На пороге обернулся — отец смотрел на него странным взглядом, в котором читалось что-то... Феликс не мог понять что. Словно тот хотел что-то сказать, но не мог.

— Я пошел, — бросил Феликс и вышел.

Дверь закрылась. Отец посидел еще минуту, глядя в пустоту, потом встал и направился в спальню.

---

Феликс уже спустился на первый этаж, когда понял, что забыл планшет. Выругался сквозь зубы и побежал обратно. Лифт ждать долго — рванул по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Странно, он точно помнил, что закрывал. Феликс тихо толкнул дверь, собираясь войти, и замер.

Из спальни родителей доносились голоса.

Он должен был пройти на цыпочках, взять планшет и уйти. Не слушать. Не лезть. Но ноги приросли к полу, когда он услышал звук, которого никогда раньше не слышал в этом доме.

Плач.

Мать плакала.

— ...не могу больше, — голос ее был сдавленным, прерывистым, совсем не таким, как всегда. — Я не могу, слышишь? Каждое утро я встаю и делаю это лицо. Пустое, холодное, мертвое. Я смотрю на него и хочу обнять, прижать к себе, сказать, что люблю. А вместо этого говорю: «Ешь давай». Как будто он чужой. Как будто я чужая.

Феликс стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

— Тише, тише, — голос отца — низкий, усталый, но живой. Таким голосом он никогда не говорил при сыне. — Ты сорвешься. Нельзя.

— А сколько можно?! — всхлип матери. — Семнадцать лет, семнадцать проклятых лет я притворяюсь. Я люблю его больше жизни, а он думает, что я каменная. Он никогда не слышал от меня ласкового слова. Ни разу! А через неделю его выпотрошат, и он станет таким же, как мы — пустым снаружи. Только мы пустые снаружи, а он будет пустым внутри!

— Я знаю. — Голос отца дрогнул. — Я тоже устал, любимая. Каждый день видеть его и молчать. Каждый день делать вид, что мне всё равно. Но это единственный способ защитить его. Если кто-то узнает, что мы живые... ты понимаешь, что будет?

— Понимаю. — Мать зарыдала громче. — Но сил больше нет. Я хочу, чтобы он знал. Хочу, чтобы перед тем, как стать пустым, он хоть раз услышал, что его любят. По-настоящему.

— Нельзя. — Отец, видимо, обнял ее — послышался шорох одежды, приглушенные всхлипы. — Если он узнает, он будет вести себя иначе. Кто-то заметит. Камеры, соседи, инспекторы. И тогда — всё. Ему сделают процедуру досрочно, а нас отправят на перечистку. Мы просто исчезнем.

— Я боюсь, — прошептала мать. — Не за себя. За него. Он такой... живой. Даже после всего, даже после нашей холодности. Он чувствует, рисует, музыку эту свою сочиняет. Я видела ноты в учебнике.

— Я знаю. — Отец вздохнул. — Он — наша копия. Такой же, какими были мы. И это самое страшное. Потому что мы знаем, что его ждет.

Феликс стоял, вцепившись пальцами в стену. В голове гудело. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались вдребезги.

Они живые. Они настоящие. Они любят его.

Все эти годы притворства — защита.

Мать не холодная. Она просто боится.

У него защипало в носу, глаза наполнились слезами. Он зажал рот рукой, чтобы не всхлипнуть, и на цыпочках двинулся к выходу. Планшет? На хуй планшет. Потом возьмет.

Он выскользнул за дверь, прикрыл ее бесшумно и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. На улице, под мелким дождем, он остановился, уперся лбом в стену дома и дал волю слезам.

Плакал он впервые за много лет. Плакал от боли, от облегчения, от любви, которую наконец-то нашел там, где меньше всего ожидал.

---

В школу он пришел мокрый, с красными глазами, но успокоившийся. Джисон и Чонин ждали его у входа.

— Ты чего как утопленник? — спросил Джисон, вглядываясь в лицо. — Плакал, что ли?

— Дождь, — буркнул Феликс. — Промок.

— Ага, дождь, — скептически хмыкнул Джисон, но допытываться не стал.

В классе висела напряженная тишина. На доске светилось объявление: «Подготовка к итоговым экзаменам. Сегодня — разбор анкет».

Учительница, та самая старая карга с острым носом, раздала каждому тонкие пластиковые листы — анкеты для заполнения.

— Внимание, — скрипучий голос резал тишину. — Это предварительный вариант. На экзамене вы будете заполнять такие же, только в электронном виде. Вопросов всего шесть, но от них зависит ваша будущая пара и ваша судьба. Отвечайте честно. Система не терпит лжи.

Феликс взял лист, пробежал глазами:

1. Ваше полное имя, дата рождения, номер сектора.
2. Ваш любимый цвет (выбрать из списка: синий, серый, белый, черный, зеленый).
3. Ваше любимое время суток (утро, день, вечер, ночь).
4. Ваша любимая погода (ясно, облачно, дождь, снег).
5. Что вы чувствуете, глядя на закат? (А) Желание лечь спать, Б) Констатация смены циклов, В) Раздражение от яркого света).
6. Опишите идеальный выходной (не более трех предложений).

Джисон рядом фыркнул:

— А где вопрос «кого ты хочешь в мужья»? Или это опция только для избранных?

— Заткнись, — шикнул Чонин, но сам усмехнулся.

Феликс смотрел на анкету и думал о родителях. О том, как они семнадцать лет притворялись. О том, что они любят его. О том, что через неделю он должен будет ответить на эти вопросы, и система подберет ему пару.

А что, если система подберет ему того самого? С холодными глазами и монетой?

Он тряхнул головой, отгоняя глупые мысли.

— Заполняйте, — скомандовала учительница. — Потом сдадите, я проверю.

Феликс взял ручку и, не задумываясь, написал: любимый цвет — синий. Время суток — утро. Погода — дождь. На вопрос про закат выбрал «Б» — констатация смены циклов, хотя внутри хотелось выбрать «В» и приписать, что закаты бесят, потому что они красивые, а красота запрещена.

Идеальный выходной: «Тишина. Отсутствие обязанностей. Возможность побыть одному».

Джисон заглянул через плечо:

— Скукотища. Смотри, как я написал: «Идеальный выходной — это когда можно жрать пиццу, слушать музыку и никого не бояться». Засчитают?

— Пошел ты, — Феликс улыбнулся впервые за утро.

---

В порту Инчхона Минхо заканчивал смену. Спина ныла, ладони горели от мозолей, в глазах песок от недосыпа. Но он не жаловался. Не привык.

В раздевалке он быстро ополоснулся под холодным душем, натянул чистую одежду и вышел в город. Хвосты? Вроде чисто. Наблюдение, кажется, сняли — или просто затаились. Он проверил по дороге три раза, делая петли, останавливаясь у витрин, меняя темп. Чисто.

Квартира встретила его запахом затхлости — не успел проветрить. Минхо открыл окно, достал из тайника пайку — сухой паек, оставленный Чаном, — и сел ужинать, жуя безвкусные батончики и запивая водой.

Потом включил планшет, вышел в Сеть. Доступ был ограниченный, но базовые новости посмотреть можно.

Главная страница пестрела заголовками:

«Досрочные экзамены в секторах А, С и D — рекордное количество кандидатов».
«Инспекторы задержали группу дикарей при попытке прорыва через южную стену».
«Процедура: новые данные подтверждают стопроцентную эффективность».
«Брак по системе — счастливое будущее для каждого».

Минхо пролистывал, цепляясь глазами за знакомые названия. Сектор С — там живет этот Феликс. Досрочные экзамены. Значит, времени почти не осталось.

Он открыл закрытый канал связи, набрал сообщение Чану: «Экзамены через неделю. Подтвердите готовность врача и доступ к анкетам».

Ответ пришел через минуту: «Врач на месте. Анкеты скорректированы. Жди уведомления от системы. Твоя пара — Ли Феликс, сектор С-7, академия искусств. Запомни имя».

Минхо смотрел на экран и чувствовал странное волнение. Не страх, нет. Что-то другое. Тот самый парень, которому он должен будет врать, притворяться, играть роль. А потом, если повезет, спасать.

Он закрыл планшет, подошел к окну. Город горел неоном, холодным и мертвым. Где-то там, в этом муравейнике, жил Ли Феликс, который даже не подозревал, что его судьба уже решена.

— Прости, пацан, — прошептал Минхо в темноту. — Но выбора нет ни у тебя, ни у меня.

---

За городом, в так называемой «зеленой зоне», было тихо. Деревья здесь росли настоящие — их специально высаживали для очистки воздуха, и камер было меньше. Инспекторы редко наведывались в эти места — считалось, что природа успокаивает исцеленных, не вызывает лишних эмоций.

Хёнджин сидел на скамейке у пруда и смотрел на воду. Рядом, чуть поодаль, стоял Сынмин, нервно теребя галстук. Они приехали сюда после работы — Хёнджин предложил, и Сынмин чуть не подпрыгнул от радости.

— Красиво здесь, — сказал Сынмин, нарушая тишину. — Я раньше не был.

— Я был. Давно. — Хёнджин говорил ровно, но в голосе проскальзывали нотки, которых Сынмин раньше не слышал. — До процедуры. Мы с матерью приезжали. Она любила сидеть у воды.

— А после?

— После? — Хёнджин усмехнулся. — После ей стало всё равно. Она сидит дома и смотрит в стену. Как и все.

Сынмин помолчал, потом осторожно сел рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать тепло.

— Вы сегодня другой, — тихо сказал он. — Более... живой.

— Здесь нет камер. Можно не притворяться.

— А вы притворяетесь всегда?

Хёнджин повернул голову, посмотрел на него. В глазах — пустота, но за ней, глубоко, тлел огонек.

— А ты как думаешь?

Сынмин отвел взгляд.

— Я думаю, что вы притворяетесь даже перед собой. Что вы боитесь признаться, что внутри всё еще есть что-то.

— Умный, да?

— Нет. Просто наблюдательный.

Они замолчали. Вода в пруду была темной, почти черной, отражала серое небо. Где-то вдалеке крикнула птица — настоящая, живая, не синтетическая. Хёнджин вздрогнул, услышав этот звук. Птиц в городе не было.

— Я помню, как рисовал, — сказал он вдруг. — До процедуры. Я рисовал птиц. Много птиц. Разных. А потом сжег все картины.

— Зачем?

— Затем, что так правильно. Затем, что искусство — это тоже болезнь. Это тоже эмоции. А эмоции надо убивать.

— Но вы не убили.

Хёнджин резко повернулся к нему.

— Откуда ты знаешь?

Сынмин сглотнул, но не отвел взгляда.

— Я видел, как вы смотрите на облака. Как водите пальцем по столу, будто рисуете. Как замираете, когда видите закат. Вы не пустой. Вы просто очень хорошо притворяетесь.

Хёнджин смотрел на него долго, очень долго. Потом вдруг улыбнулся — впервые за много лет по-настоящему.

— Ты опасный человек, Сынмин.

— Почему?

— Потому что видишь то, что не должен видеть. И потому что... — он запнулся, — потому что мне почему-то хочется, чтобы ты видел.

Сынмин покраснел до корней волос. Сердце забилось где-то в горле.

— Господин инспектор...

— Хёнджин. Здесь я просто Хёнджин.

Они сидели на скамейке у пруда, двое живых людей в мире мертвых, и смотрели, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в запретно-красный цвет.

Где-то в городе Феликс возвращался домой, неся в груди тайну о родителях.

Где-то в квартире Минхо крутил монету и думал о парне, которого никогда не видел.

Где-то в Пустошах Чан и Чанбин готовили последний этап плана.

А система работала. Считала баллы, обрабатывала анкеты, подбирала пары.

До экзаменов оставалось семь дней.