Делириум

«Притворяться — это не значит врать. Это значит надевать маску, чтобы защитить тех, кто за маской. Иногда маска становится лицом. Но если внутри горит огонь — никакая маска не погасит пламя».
(Из дневника Ли Феликса, утро перед учебой)

---

Солнце еще не взошло, когда Феликс открыл глаза. Будильник должен был зазвенеть через десять минут — организм уже привык просыпаться сам, подчиняясь жесткому распорядку. Он полежал минуту, глядя в белый потолок, и потрогал рукой грудь. Под тонкой тканью пижамы серебро кулона грело кожу — теплое, живое, настоящее.

Вчерашний вечер казался сном. Стих, слезы матери, объятия отца — всего этого не могло быть в их холодном, стерильном доме. Но кулон висел на шее, и строчки жгли память.

Феликс встал, подошел к зеркалу. Из стекла глядел бледный парень с темными кругами под глазами — не выспался, думал слишком много. Он умылся ледяной водой, приводя лицо в порядок, причесал влажные волосы, надел форму. Белая рубашка, серые брюки, пиджак с эмблемой академии. И под всем этим — кулон, спрятанный так, чтобы никто не увидел. Даже если заметят выпуклость — мало ли, крестик какой-нибудь, у некоторых стариков еще бывают.

На кухне пахло уже привычной синтетической кашей. Мать стояла у плиты, спиной к нему, и Феликс заметил, как напряжены ее плечи. Отец читал новости на экране, но взгляд его был рассеянным.

Феликс сел за стол, взял ложку. Тишина висела в воздухе, густая, как кисель. Но теперь это была не та мертвая тишина, к которой он привык. В ней пульсировало что-то живое.

— Сынок, — тихо сказала мать, не оборачиваясь. — Помни: сегодня, завтра, послезавтра — мы должны быть такими же, как всегда. Для всех. Для соседей, для камер, для школы. Притворяться.

Феликс сглотнул комок в горле.

— Да, мама. Я помню.

Она повернулась. Лицо ее было пустым, гладким, как у куклы. Только в глазах на долю секунды мелькнуло что-то теплое и тут же погасло.

— Ешь быстрее. Опоздаешь.

Отец поднял глаза от экрана.

— Удачи сегодня. — Голос ровный, как всегда. Но Феликс услышал в нем то, чего не слышал раньше: беспокойство.

— Спасибо, пап.

Он доел, встал, взял сумку. У двери задержался на секунду, обернулся. Родители сидели за столом, глядя друг на друга — и в этом взгляде было столько боли и любви, что у Феликса перехватило дыхание.

— Я вернусь, — сказал он тихо, хотя никто не спрашивал.

И вышел.

---

На улице было жарко. Для сентября — непривычно. Фильтры, очищающие воздух, работали на полную, но от этого становилось только душнее. Солнце пробивалось сквозь дымку, нагревая бетон и пластик, и город плавился в этом искусственном тепле.

Феликс шел быстрым шагом и чувствовал, как по спине течет пот. Рубашка липла к телу, под пиджаком было невыносимо душно, но форму снимать нельзя — правила. Он вытер лоб рукавом и ускорился, надеясь, что в школе есть кондиционеры.

На подходе к академии его догнал Джисон. Этот, как всегда, умудрялся выглядеть так, будто только что встал с кровати и даже не причесывался. Форма сидела мешком, галстук съехал набок, на лбу блестели капли пота.

— Жара, сука, — выдохнул он, поравнявшись с Феликсом. — Как в бане. Скоро тут все растаем.

— Не ной, — отмахнулся Феликс. — Лучше скажи, историю повторил?

— Ага. Китай, Россия, эти все... Как их... Ну, где любовь до сих пор разрешена. Дикари, короче.

Феликс хмыкнул. Дикари... Интересно, какие они, эти люди в других странах? Там, где не вырезают любовь, где можно целоваться при всех, где не надо прятать чувства.

В вестибюле школы было немногим прохладнее. Толпа учеников двигалась к раздевалкам, и Феликс с Джисоном влились в поток. У шкафчиков их уже ждал Чонин — тихий, незаметный, с планшетом в руках.

— Привет, — кивнул он. — Жара, да?

— Ага, все потеем, — Джисон стащил пиджак и повесил в шкафчик. — Ты историю повторил?

— Да. — Чонин понизил голос. — Там сегодня урок про страны, где не запрещено. Интересно, что скажут.

— Скажут, что это отсталые режимы, где люди страдают от эмоций, — фыркнул Джисон. — Как всегда.

Они двинулись в класс. По дороге к ним прилипла Сон ЙеНа — девушка из параллельной группы, которую Феликс знал только в лицо. Высокая, с длинными черными волосами, уложенными по всем правилам, и глазами, в которых читалась смесь любопытства и чего-то еще.

— Феликс! — пропела она, подходя ближе, чем следовало. — Ты готов к экзаменам? Я слышала, у тебя высокие баллы. Может, позанимаемся вместе?

Феликс отшатнулся. ЙеНа стояла слишком близко, и от нее пахло духами — запрещенными, наверняка контрабандными. Такими сладкими, что кружилась голова.

— Я... э... — он покосился на Джисона в поисках спасения.

— О, ЙеНа, — вмешался Джисон с кривой ухмылкой, — а я слышал, тебе уже подобрали пару. Какой-то старый чиновник из сектора А. Поздравляю!

Девушка вспыхнула.

— Это неправда! Откуда ты взял?

— Слухи ходят. — Джисон пожал плечами. — Говорят, у него уже третья жена была, и все куда-то делись. Но тебе повезло, ты же у нас образцовая.

ЙеНа злобно зыркнула на него и ушла, цокая каблучками. Феликс выдохнул.

— Зачем ты так? — спросил он, хотя внутри было благодарно.

— А пусть не лезет. — Джисон усмехнулся. — Видишь, как она к тебе липнет? Чувствует, что ты живой. Такие, как она, всегда ищут живых, потому что сами скоро станут пустыми.

— Черный у тебя юмор, — покачал головой Чонин.

— Зато действенный.

Они зашли в класс и сели за свои парты. Учитель истории еще не пришел, и в воздухе висело напряжение. Все знали, что сегодня последний урок перед экзаменами, и тема будет важная.

Когда дверь открылась и вошел учитель — сухой старик с пустыми глазами и идеально выглаженным костюмом, — класс затих.

— Садитесь, — скрипнул он. — Тема сегодняшнего урока: «Современное состояние проблемы amor deliria nervosa в мире. Страны, не принявшие Умиротворение».

На голографическом экране появилась карта мира. Большая часть была закрашена серым — это были территории, принявшие процедуру и живущие по законам Порядка. Но несколько стран горели красным.

— Как вы знаете, — продолжал учитель, — не все государства присоединились к Великой Чистке. Некоторые до сих пор пребывают в варварском состоянии, позволяя своим гражданам страдать от эмоций. Эти страны — очаги заразы, угроза для всего цивилизованного мира.

Он ткнул указкой в карту.

— Россия. Огромная территория с суровым климатом. Население — около ста сорока миллионов. Уровень эмоциональных заболеваний зашкаливает. Люди там вступают в браки по любви, рожают детей, не прошедших процедуру, и, как следствие, уровень преступности и самоубийств один из самых высоких в мире.

Джисон под партой пихнул Феликса локтем и прошептал:

— Слышишь? Там можно любить.

— Заткнись, — так же шепотом ответил Феликс, но в груди защемило.

— Далее, — учитель перевел указку. — Украина и Беларусь. Бывшие части некогда единого государства, отделившиеся и сохранившие старые порядки. Там тоже процветает культ эмоций. Молодежь вступает в отношения без санкции системы, семьи создаются стихийно, что ведет к хаосу и нестабильности.

Феликс смотрел на красные пятна на карте и думал: а каково там? Наверное, небо другое, и люди улыбаются. Или учитель врет? Он же исцеленный, он не может врать? Или может?

— Китай. — Учитель перешел к следующей точке. — Огромная страна с древней историей. Они долго сопротивлялись внедрению процедуры, ссылаясь на традиции. До сих пор там разрешены браки по любви, хотя в крупных городах уже начинают внедрять элементы системы. Но в целом — рассадник эмоциональной заразы.

Джисон снова зашептал:

— Китай... Там, говорят, дорамы снимают, которые мы смотрим.

— Иран. — Учитель ткнул в Ближний Восток. — Теократическое государство, где эмоции подавляются религией, но не медицински. Люди там тоже любят, страдают, убивают друг друга из ревности — классические симптомы болезни.

— Германия и Франция, — продолжил он. — Европейские страны, которые долго были локомотивами цивилизации, но после Великой Чистки отказались от процедуры, считая ее нарушением прав человека. Результат — вырождение нации, низкая рождаемость, высокий уровень психических расстройств.

Учитель обвел класс взглядом.

— Запомните, дети: эти страны — пример того, куда ведет отказ от науки. Они погрязли в эмоциях, их граждане несчастны, хотя сами этого не понимают. Наш долг — молиться, чтобы они когда-нибудь прозрели и приняли процедуру.

Прозвенел звонок. Учитель собрал свои вещи и вышел, оставив после себя тишину.

Джисон повернулся к Феликсу.

— Слышал? Россия, Украина, Китай... Там люди живут как хотят. А мы тут сидим и ждем, когда нам мозги вырежут.

— Тише, — шикнул Чонин. — Услышат же.

— А пусть слышат. — Джисон встал, потянулся. — Мне уже всё равно. Через пять дней я либо сбегу, либо сдохну. Так что плевать.

Феликс молчал. Он думал о родителях, о кулоне под рубашкой, о красных пятнах на карте. Там, далеко, люди любили. Просто так, без системы, без анкет, без разрешения.

Он положил руку на грудь, туда, где под тканью грело серебро. Мамин стих жег кожу.

— Пошли отсюда, — сказал он. — Надо готовиться.

Они вышли из класса в шумный коридор. За окнами палило солнце, и город плавился в этом искусственном раю. А Феликс думал о том, что где-то там, за стеной, есть настоящий мир. И он собирался в него попасть.