Делириум

«Говорят, революции делаются ради любви к народу. На самом деле революции делаются ради возможности любить. Того самого, кого выбрал ты, а не проклятая система. И если для этого надо сжечь весь этот грязный город дотла — я лично принесу спички».
(Бан Чан, разговор с Чанбином перед очередной вылазкой)

---

В Пустошах никогда не бывает тихо по-настоящему. Даже глубокой ночью, когда костры догорают и люди забиваются в щели, спасаясь от холода, ветер гуляет между руин, шевелит ржавое железо, завывает в пустых оконных проемах. Крысы шуршат в мусоре, где-то лают собаки — дикие, сбившиеся в стаи, такие же голодные, как и люди.

Бан Чан сидел на перевернутом ящике в подвале полуразрушенного дома. Когда-то здесь был, наверное, офис — остатки стола, стул на трех ножках, стены, расписанные плесенью. Сейчас — штаб сопротивления. Единственное место, где можно говорить вслух, не боясь, что камеры запишут каждое слово.

Напротив него, прислонившись к стене, стоял Чанбин. Руки скрещены на груди, лицо хмурое, под глазами черные круги — опять не спал, опять гонял себя до изнеможения. Он всегда так делал, когда думал о прошлом. О том, как его, чемпиона по бегу, подставили, обвинили в связях с повстанцами и вышвырнули из спорта. Теперь он бегал от инспекторов и тренировался до потери пульса, чтобы не думать.

— Значит, так, — Чан говорил тихо, но каждое слово врезалось в тишину, как гвоздь. — План утвержден. Берем власть.

Чанбин хмыкнул.

— Легко сказать. Там у них армия, турели на каждом углу, инспекторы с пушками. А у нас — два десятка голодных мужиков с ржавыми ножами.

— У нас есть мозги, — поправил Чан. — И есть Минхо. Он уже внутри.

— Минхо — один. Даже если он гений, один в поле не воин.

— Поэтому мы ему поможем. — Чан развернул на ящике карту, нарисованную от руки на куске обоев. — Смотри. Центр управления системой находится здесь, в секторе «А-1». Это самое охраняемое здание в городе. Туда не пробиться снаружи. Но можно взять изнутри.

Чанбин наклонился, вглядываясь в кривые линии.

— Как?

— Через систему распределения пар. Ты знаешь, что все данные о гражданах, их анкеты, результаты экзаменов — всё хранится в одном сервере?

— Ну.

— Если мы получим доступ к этому серверу, мы сможем менять информацию. Подделывать документы, назначать нужных людей на нужные должности, вставлять своих в систему. А потом, когда наши будут везде — в портах, в надзоре, в самом Центре — мы ударим.

Чанбин присвистнул.

— Охренеть план. И кто же полезет в этот сервер?

— Тот, кто будет внутри. Тот, кто получит доступ к системе через легальный канал. — Чан помолчал, глядя на карту. — Минхо нужно закрепиться. Стать своим. Получить доступ к данным.

— И как он это сделает? Взломает? Убьет кого-то?

— Проще. Он женится.

Чанбин вытаращил глаза. Потом заржал — громко, на все подземелье.

— Женится? Минхо? Этот холодный ублюдок, который чувства считает слабостью? Ты серьезно?

— Абсолютно. — Чан даже не улыбнулся. — По закону, после брака оба супруга получают доступ к семейным данным. Включая возможность подавать заявки на государственные должности. Если Минхо будет женат на коренном жителе сектора, он автоматически получит более высокий уровень допуска.

— И кого мы ему в жены определим? Какую-нибудь старуху, чтоб не жалко было?

— Нет. — Чан перевернул карту. На обратной стороне был список имен. — Нам нужен кто-то, кто идеально впишется в систему. Кто имеет высокие баллы, чистую историю, доступ к академии. И кто... кто сам захочет бежать.

Чанбин пробежал глазами по списку. Десятки имен, многие зачеркнуты, рядом пометки.

— И кого выбрал?

— Вот этого. — Чан ткнул пальцем в середину списка. — Ли Феликс. Семнадцать лет. Элитная академия, направление — каллиграфия и история. Средний балл 97 из 100. Чист как стеклышко. И... — он поднял глаза на Чанбина, — по нашим данным, он уже сомневается. Его друг, Хан Джисон, ведет запрещенные разговоры, слушает музыку. А этот Чонин, мелкий, который нам помогает, учится с ними. Говорит, Феликс записывает ноты в учебнике.

— Ноты? — Чанбин удивился. — Музыку?

— Да. Сам сочиняет. Это значит, что внутри него есть то, что система не убила. Он чувствует. Он живой.

Чанбин почесал затылок, рассматривая имя.

— И ты хочешь сосватать Минхо с этим пацаном? Они же даже не знакомы.

— Познакомятся. — Чан усмехнулся. — Система сама их сведет.

— В смысле?

Чан вытащил из кармана тонкий планшет — один из немногих, работающих в Пустошах, питался от солнечной батареи.

— У нас есть человек в Центре Распределения. Небольшая сошка, но доступ к анкетам имеет. Он может подменить данные. — Чан постучал по экрану. — Смотри. Анкета Феликса. Любимый цвет — синий. Любимое время суток — утро. Любимая погода — ясная. Всё стандартно, подобрано под идеальную женщину-чиновника. Но если мы изменим пару параметров...

Он быстро застучал по экрану, открывая другой файл.

— Анкета Минхо. Фиктивная, конечно, но в системе она есть. Мы внесли туда те же ответы, что у Феликса, но с небольшим сдвигом. По формуле системы, если совпадение по ключевым параметрам превышает девяносто процентов, пол роли не играет. Система может назначить однополую пару. Такое уже было раньше, до запрета ЛГБТ. Формально эта опция не отключена, просто ей не пользуются.

Чанбин смотрел на него с растущим удивлением.

— Ты хочешь сказать... система сама выберет Минхо в пару Феликсу?

— Именно. На экзаменах Феликс наберет свои 97 баллов, ответит на вопросы — и получит результат: идеальная пара — Ли Минхо, двадцать лет, работник порта, исцелен. И система не сможет отказать, потому что это ее собственное решение.

— А если кто-то проверит?

— Кто? Инспекторы? Они доверяют системе больше, чем себе. А те, кто могут заподозрить... — Чан помолчал. — У нас есть еще один козырь. Хван Хёнджин, инспектор на КПП.

— Который с пустыми глазами?

— Который притворяется пустым. Наши источники говорят, что процедура на нем не подействовала. Он жив внутри, просто играет роль. И его помощник, Сынмин, в него влюблен. Если мы аккуратно подведем их к нужному выводу, они могут либо помочь, либо не мешать. Главное — не спугнуть.

Чанбин долго молчал, переваривая информацию. Потом хмыкнул:

— А Минхо в курсе, что его женят на каком-то пацане?

— Пока нет. — Чан убрал планшет. — Скажу сегодня, когда вернется.

— И что он скажет? Пошлет тебя куда подальше?

— Может быть. — Чан вздохнул. — Но Минхо знает, что на кону. Ради свободы он пойдет на что угодно. Даже на брак с незнакомым парнем.

— А тот парень? Феликс? Он-то согласится? Он же не знает, что его женят с дикарем. Он вообще, может, девчонок любит.

— Наши данные говорят, что он еще не определился. — Чан усмехнулся. — А после разговоров с Джисоном... В общем, Джисон уже заронил в него зерно. Феликс сам сказал в шутку, что ему нравятся парни. Шутка ли, правда ли — неважно. Важно, что он это произнес. Значит, допускает.

Чанбин покачал головой.

— Рисково. Очень рисково.

— А у нас есть нерисковые варианты? — Чан встал, разминая затекшую спину. — Сидеть в Пустошах и ждать, пока они придут и перестреляют всех? Нет, брат. Либо мы сейчас, либо никогда.

В подвал спустился запыхавшийся паренек — один из связных, лет пятнадцати, с вечно перепуганным лицом.

— Там... там Минхо вернулся! — выпалил он. — Через черный ход, его хвост вели, он оторвался.

— Зови, — кивнул Чан.

Через минуту в подвал вошел Минхо. Усталый, грязный, с красными от недосыпа глазами. Роба работника порта висела на нем мешком, под ней угадывалось напряженное тело. Он молча прошел к ящику, сел, вытащил монету и принялся крутить в пальцах.

— Ну? — спросил он вместо приветствия.

— Хорошо прошел день? — Чан присел напротив.

— Работа как работа. Ящики таскал, спину гнул. Два хвоста за мной следили, оторвался в толпе. Завтра выйду как ни в чем не бывало.

— Инспектор тот, Хёнджин, не подходил?

— Нет. Но он меня запомнил. Я по глазам видел. Он не пустой, Чан. Он притворяется.

Чан переглянулся с Чанбином.

— Знаем. Это нам на руку. Если понадобится, сыграем на этом.

Минхо кивнул, продолжая крутить монету. Щелк, щелк, щелк — привычный ритм успокаивал нервы.

— Еще новости есть?

— Есть, — Чан глубоко вздохнул. — План меняется. Вернее, дополняется.

Минхо поднял глаза. В них не было любопытства — только холодное ожидание.

— Говори.

— Чтобы получить доступ к системе управления, тебе нужно закрепиться в городе на официальном уровне. Самый быстрый способ — брак. После свадьбы ты получишь допуск к семейным данным, сможешь подавать заявки, внедряться глубже.

Минхо даже бровью не повел.

— И на ком я должен жениться?

— Его зовут Ли Феликс. Ему семнадцать, учится в академии, через три месяца экзамены и процедура. Он — наш шанс.

На секунду в подвале повисла тишина. Даже ветер за окнами притих, будто слушал.

— Парень, — сказал Минхо ровно. — Ты предлагаешь мне жениться на парне.

— Да.

— Которого я в глаза не видел.

— Увидишь.

— Который, может быть, вообще не в курсе, что его жизнь сейчас решают какие-то дикари в подвале.

— Узнает. Мы все сделаем красиво. Система сама выберет тебя ему в пару. По анкетам, по баллам. Он будет думать, что это судьба.

Минхо замер. Монета остановилась, зажатая между пальцами.

— Ты в своем уме? — спросил он тихо. — Система не назначает парней парням. Это запретили лет двадцать назад.

— Опция осталась. Мы проверили. Если совпадение больше девяноста процентов, система может игнорировать пол. Раньше, при ЛГБТ, так и работало. Потом просто перестали использовать, но код не убрали. Мы его активируем.

— И ты думаешь, инспекторы не заметят?

— Заметят. Но к тому времени, как они начнут разбираться, вы уже будете женаты. А расторгнуть брак исцеленных почти невозможно. Только если доказать, что один из супругов — дикарь. Но у тебя будут документы, шрам, легенда. Ты чист.

Минхо молчал долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на Чанбина.

— А ты что думаешь?

Чанбин пожал плечами.

— Я думаю, что это пиздец. Но Чан прав — другого выхода нет. Если мы не внедрим своего в систему, нас всех перебьют в ближайший год. У них новые турели, новые сканеры. Они скоро научатся чувствовать дикарей по запаху.

— И ты готов продать меня какому-то пацану?

— Продать? — Чанбин усмехнулся. — Ты сам себя продал, когда согласился идти в город. Теперь просто цена выросла.

Минхо снова замолчал. Монета снова завертелась в пальцах — щелк, щелк, щелк. Щелк.

— Что с ним будет после свадьбы? — спросил он наконец.

— Процедуру ему не сделают. У нас есть человек в медицинском центре. Подставной врач, который проведет фальшивую операцию. Феликсу поставят такой же шрам, как у тебя, но мозг останется цел. Он будет живым.

— А если он не захочет? Если он против?

— Тогда мы его отпустим. — Чан вздохнул. — Мы не насильники, Минхо. Если парень откажется, мы найдем другой путь. Но наши данные говорят, что он уже на грани. Он слушает музыку, он сомневается, он боится процедуры. Ему нужен толчок. И ты можешь стать этим толчком.

Минхо поднялся, прошелся по подвалу, заглянул в темные углы, будто искал там ответ.

— Я не умею любить, — сказал он глухо. — Я не знаю, как это. Моя мать... ты знаешь, что с ней стало. Любовь — это смерть. Это слабость. Я не хочу чувствовать.

— Тебе и не надо любить, — ответил Чан. — Просто женись. Будь рядом. Защищай, если понадобится. А чувства... они приходят или нет, это неважно. Главное — дело.

— А если он полюбит меня?

— А если нет? — Чан развел руками. — Мы не боги, Минхо. Мы просто хотим выжить. И дать выжить другим.

Минхо остановился у стены, уперся лбом в холодный бетон. Стоял так долго, что Чан и Чанбин начали переглядываться.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен. Но если этот парень окажется придурком, который сдаст нас при первой возможности, я его лично придушу.

— Не придушишь, — усмехнулся Чан. — Ты же будешь его мужем.

Минхо выругался сквозь зубы — длинно, грязно, смачно. Чанбин заржал, но в ржании этом не было веселья — только нервная разрядка.

— Ладно, — Минхо повернулся к ним. — Что дальше?

— Дальше ждем. Через три недели у Феликса экзамены. Система обработает анкеты и выдаст результат. Ты получишь уведомление о назначенной паре. Потом будет церемония бракосочетания. Там вы встретитесь впервые.

— И что я должен ему сказать? «Здрасьте, я ваш муж, между прочим дикарь, давайте валить из этого ада»?

— Нет. — Чан подошел ближе. — Ты должен быть осторожен. Сначала присмотрись, пойми, что он за человек. Если почувствуешь, что можно доверять — скажешь правду. Если нет — будешь играть роль примерного мужа, пока не придет время.

Минхо кивнул. Пальцы снова крутили монету.

— А врач? Подставной?

— Уже на месте. Доктор Кан, пятьдесят лет, работает в Центре уже десять лет. Его жена была дикаркой, он помогал ей бежать, но ее поймали и убили. Теперь он работает на нас из мести. Сделает фальшивую процедуру, поставит шрам, запишет в документах, что все прошло успешно. Феликс останется живым.

— А если кто-то из персонала заметит?

— Не заметят. Процедуру делают в отдельной палате, доступ только у врача и медсестры. Медсестра — тоже наша, проверенная.

Минхо вздохнул.

— Вы все продумали.

— Старались. — Чан хлопнул его по плечу. — Ты главное — не облажайся. От тебя сейчас зависит слишком много.

— Я понял.

В подвал снова вбежал связной.

— Там патруль! Обходят руины! Надо уходить!

Все трое мгновенно собрались, загасили фонари, схватили вещи. Чан вывел их через черный ход — узкую щель в стене, ведущую в канализацию. Воняло там невыносимо, но выбирать не приходилось.

Перед тем как нырнуть в темноту, Минхо обернулся на мгновение. Посмотрел на небо — там, далеко, за стеной, горели огни «Чистого сектора». Ровные, холодные, мертвые.

Где-то там жил парень по имени Феликс, который через три недели станет его мужем. Который даже не подозревает, что его жизнь уже решена. Который, может быть, прямо сейчас сидит в своей идеальной комнате, грызет губу и записывает музыку в учебник биологии.

— Прости, пацан, — прошептал Минхо и нырнул в темноту.

---

В «Чистом секторе» в это же время Феликс лежал на кровати и смотрел в потолок. Спать не хотелось. Мысли крутились вокруг одного и того же — разговора в кафе, слов Джисона о парнях, странного чувства, которое возникло, когда он представил, что его мужем может быть... кто-то.

Он провел рукой по груди, туда, где билось сердце. Мышца. Просто мышца.

Но мышца билась слишком громко.

Феликс встал, подошел к столу, открыл учебник биологии. На странице с мозгом, прямо в том месте, где должна быть миндалина, чернели ноты. Мелодия, которую он сочинил сегодня, просилась наружу.

Он взял ручку и дописал последние такты.

Где-то в Пустошах, в вонючей канализации, Минхо споткнулся о камень и выругался.

Где-то в Центре Надзора Хёнджин сидел в темноте и смотрел на свои руки, пытаясь вспомнить, какого цвета была краска, которой он писал свои последние картины.

Где-то в своей комнате Сынмин писал в дневнике: «Я люблю его. Я знаю, что это смертельно. Но я все равно люблю».

Город спал. Система работала. А внутри людей, которые должны были быть пустыми, тлели угольки, готовые разгореться в пожар.