Делириум

«Говорят, раньше можно было любить кого угодно. Парней, девушек, даже тех, кто не подходил по системе. А теперь система решает за тебя. Удобно. Только вот сердцу не прикажешь — даже если его должны вырезать через три месяца».
(Из разговора в кафе «Сладкий сон», записано Хан Джисоном для дневника)

---

Порт Инчхона встретил Минхо запахом тухлой воды и ржавчины. Огромные контейнеровозы грузно покачивались на грязных волнах, краны с хищными клювами перетаскивали ящики с одного места на другое, люди в серых робах сновали между штабелями, как муравьи в потревоженном муравейнике. Никто не смотрел друг на друга, никто не разговаривал — только мелькали руки, ноги, спины, согнутые под тяжестью груза.

Минхо получил свою робу в раздевалке — вонючую, пропахшую потом десятков таких же работяг, натянул поверх своей одежды и вышел в доки. Начальник смены, толстый мужик с заплывшими глазками и пустым взглядом исцеленного, ткнул пальцем в сторону штабеля:

— Твоя смена — контейнеры с «С-12» по «С-20». Тащить в цех номер четыре. Если сдохнешь — замена за твой счет.

Минхо кивнул и пошел к контейнерам. В руках у него был сканер — такая же серая коробочка, как и все здесь. Он подошел к первому контейнеру, приложил сканер к штрих-коду, дождался писка и вцепился в ручку, пытаясь сдвинуть тяжелый ящик с места. Мышцы заныли от напряжения, но он справился — закатка покатилась по бетонному полу к цеху.

Работа была тупая и изматывающая. За восемь часов он перетаскал десятки ящиков, натер мозоли на ладонях, взмок так, что роба прилипла к спине. Но ни разу не позволил себе расслабиться. Глаза сканировали округу постоянно: где камеры, где слепые зоны, кто из работяг выглядит слишком внимательным, кто может быть стукачом.

В обеденный перерыв, когда все сели жевать свои пайки прямо на ящиках, Минхо незаметно скользнул за штабель и замер, прислушиваясь. Через минуту рядом появился тощий мужик с обветренным лицом и бегающими глазами.

— Ты новый? — спросил он шепотом, не глядя на Минхо.

— Новый.

— От Чана?

— От него.

Мужик сунул ему в руку смятую бумажку и быстро ушел, растворившись среди ящиков. Минхо сжал бумажку в кулаке и вернулся к обеду, делая вид, что жует безвкусный батончик.

В туалете он развернул записку. Там было всего несколько слов: «Наблюдение за тобой. Двое. Сменяются каждые четыре часа. Будь осторожен. В среду кафе, как договаривались».

Минхо сжег бумажку над раковиной, пепел смыл водой. Наблюдение. Значит, тот инспектор с пустыми глазами все-таки что-то заподозрил. Или это просто рутина? В любом случае надо быть начеку.

Остаток смены он работал как проклятый, не давая себе ни минуты отдыха. К вечеру руки дрожали от усталости, но в глазах горел холодный огонек. Он справится. Он всегда справлялся.

Выходя из проходной, он краем глаза заметил двух мужиков в штатском, которые слишком демонстративно читали газету у забора. Минхо усмехнулся про себя и направился к остановке общественного транспорта. Пусть следят. Чистым гражданам нечего скрывать.

---

В кафе «Сладкий сон» в это же время пахло ванилью и чем-то запретным. Настоящее мороженое — не синтетическая дрянь, а сделанное из настоящих сливок, которые доставали только по блату за бешеные деньги, — лежало в вафельных рожках и таяло на глазах.

Джисон с довольным видом облизывал свой шарик, перемазав нос в белой сладкой жиже. Феликс сидел напротив и задумчиво ковырял ложкой свое мороженое — шоколадное, с орешками, от которых у него слегка слипалось во рту.

— Ты есть будешь или любоваться? — спросил Джисон с набитым ртом. — Я за него, между прочим, ползарплаты отдал. Ну, той, что от родителей перепадает.

— Буду, — Феликс отправил ложку в рот и зажмурился от удовольствия. — Офигеть вкусно.

— А то! — Джисон облизал пальцы. — Я знаю места. У меня связи.

Они сидели за столиком у окна, откуда открывался вид на пустую улицу. Редкие прохожие скользили мимо, не поднимая глаз. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-розовый цвет.

— Слушай, — Джисон откинулся на спинку стула и задрал ноги на соседний стул, — я так заебался учить эти вопросы. Каждый день одно и то же: кто ты, сколько лет, какой цвет любишь. Будто им реально важно, какой цвет я люблю. Назначат же по системе, и хули тогда спрашивать?

— Так система подбирает пару по ответам, — пожал плечами Феликс. — Чем больше совпадений, тем выше шанс на совместимость.

— Совместимость, — передразнил Джисон. — Слышал я про эту совместимость. У моего соседа по лестничной клетке такая совместимость вышла, что он теперь с бабой спит, которая его бесит. Она храпит, он скрипит зубами, и оба молчат, потому что исцеленные же не должны чувствовать раздражение. А он, сука, каждый день в окно смотрит, не спрыгнуть ли.

— Не преувеличивай.

— Ни хрена не преувеличиваю. Я видел его глаза. Пустые, да, но в них тоска. Знаешь, как у рыбы на прилавке? Вроде уже мертвая, а все равно смотрит с укором.

Феликс промолчал. Он думал о своем. О том, что через три месяца ему подберут человека, с которым он проведет остаток жизни. Женщину, которую он никогда не видел, с которой у него нет ничего общего, кроме галочек в анкете. И они будут жить вместе, спать в одной постели, делать вид, что так и надо.

— Интересно, кого мне подберут, — сказал он вслух.

Джисон хмыкнул.

— А тебе не все равно? По системе все равно лучший вариант высчитают. Может, какую-нибудь страшную тетку с усиками, зато с высоким IQ и любовью к каллиграфии. Будете вместе иероглифы рисовать и в молчанку играть.

— С усиками? — Феликс фыркнул. — Спасибо, утешил.

— А что? В прошлом году одному парню из параллельного класса подобрали женщину на десять лет старше. Он еще не прошел процедуру, когда узнал, чуть в окно не выпрыгнул. Но потом ему вырезали любовь, и теперь ему пофиг. Говорят, живут душа в душу. То есть без души, но живут.

Феликс доел мороженое и отодвинул тарелку. Сладость оставила во рту приторное послевкусие, смешанное с горечью мыслей.

— А если бы не система? — спросил он тихо. — Если бы можно было выбирать самому?

— Нельзя, — отрезал Джисон. — Закон.

— Я знаю. Но просто представить.

Джисон посмотрел на него с хитринкой в глазах.

— Ну, допустим, выбираешь ты. Кого бы выбрал? Какую-нибудь красотку из академии? Вон, Ли Наён на тебя заглядывается. У нее ноги от ушей, глазки стреляет. Хотя какое там стреляет — у исцеленных глазки не стреляют. Но до процедуры она еще живая, может, чего выйдет?

Феликс поморщился.

— Наён? Она же дура дурой. С ней говорить не о чем, кроме тряпок.

— А, тебе разговаривать надо? — заржал Джисон. — Ну ты романтик. В наше-то время.

— Заткнись.

— А может, тебе парня подобрать? — Джисон подмигнул. — В старые времена, говорят, можно было с кем хочешь встречаться. С парнями тоже. Представляешь, любовь без дурацких правил?

Феликс поперхнулся воздухом.

— Чего?

— Ну, ЛГБТ это называлось. Лесбиянки, геи, бисексуалы и прочие. Тогда еще не было процедур, и люди могли любить, кого хотели. Мужик мужика, баба бабу — без разницы. Главное, чтоб по любви.

— И что с ними стало?

— А что со всеми стало? — Джисон пожал плечами. — Кто не успел сбежать, тем процедуру сделали. Теперь они нормальные. Любят кого система скажет.

Феликс задумался. Он никогда не слышал об этом раньше. В учебниках истории про ЛГБТ не писали — только про великую чистку и избавление от эмоций.

— Странно это, — сказал он. — Любить кого хочешь.

— Ага. Дикость, конечно. Но, блин, звучит круто. Без всей этой хуйни с анкетами и баллами. Встретил человека — и всё.

Феликс посмотрел на Джисона. Тот мечтательно жевал мороженое, глядя в потолок. Потом перевел взгляд на Феликса и вдруг выдал:

— А что, если бы тебе парня в пару дали? Пошутила система? Представь: приходишь ты на церемонию, а там стоит какой-нибудь красавчик с цветами. И ты такой: «Здрасьте, я ваш муж». Прикольно же?

Феликс фыркнул, но в груди странно екнуло. Он представил — на секунду, чисто гипотетически — что вместо незнакомой девушки перед ним стоит парень. Высокий, с острыми скулами, холодными глазами и уверенными движениями. Парень, от которого пахнет потом и морем. Парень, который смотрит не сквозь, а в самую душу.

— А мне, может, и нравятся парни, — сказал он вдруг, просто чтобы пошутить в ответ.

Джисон вытаращил глаза. Потом заржал так громко, что на них обернулись два исцеленных за соседним столиком.

— Тихо ты! — зашипел Феликс, краснея. — Я пошутил!

— Да понял я, понял, — Джисон утер слезы. — Но рожа у тебя была — закачаешься. Прямо как у того гея из древних фильмов, который влюбился, а ему нельзя.

— Каких еще фильмов?

— Да так, — отмахнулся Джисон. — Потом расскажу. Но ты это... поаккуратнее с такими шутками. Услышит кто — запишут в отклоняющиеся. А отклоняющимся процедуру делают досрочно, без всяких экзаменов.

Феликс кивнул, но внутри что-то шевельнулось. Странное, непонятное чувство. Будто он примерил на себя чужую шкуру и понял, что она не жмет.

— А вообще, — продолжил Джисон, жуя, — говорят, за Стеной можно любить кого угодно. Там дикари, они не проходили процедуру, у них все чувства работают. И плевать им на пол, на возраст, на систему. Лишь бы человек рядом был.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал. У отца своего знакомые есть, которые с дикарями торгуют. Медикаменты туда, информацию оттуда. Говорят, они там живут как звери, но свободные. И любят по-настоящему.

Феликс задумался. За Стеной... Там, где нет камер, нет экзаменов, нет процедур. Где можно дышать полной грудью и не бояться, что за улыбку отправят на перевоспитание.

— Хватит болтать, — сказал он, вставая. — Пошли отсюда, пока кто-нибудь действительно не услышал.

— Ага, — Джисон тоже поднялся и вдруг замер. — Смотри, Чонин идет.

К их столику действительно приближался Чонин — тихий, незаметный, с большими глазами на бледном лице. Он скользнул на свободный стул, огляделся и только потом поздоровался:

— Привет. Не помешал?

— Ты всегда помеха, — усмехнулся Джисон. — Но садись, раз пришел. Мороженое будешь? Только денег нет, я последние потратил.

— Не надо, — Чонин помотал головой. — Я просто мимо шел, увидел вас.

Феликс посмотрел на него внимательнее. Чонин выглядел взволнованным. Руки слегка дрожали, губы закушены до крови.

— Что случилось? — спросил он тихо.

— Ничего. Всё нормально. — Чонин отвел глаза. — Просто... вы слышали, что в порту сегодня новый работник появился? Говорят, из Пустошей. Дикарь, но с документами.

Джисон присвистнул.

— Откуда такие слухи?

— Люди говорят. Уши есть. — Чонин понизил голос до шепота: — Говорят, он здесь, чтобы помочь тем, кто хочет бежать. Перед экзаменами.

Феликс и Джисон переглянулись.

— Ты уверен? — спросил Феликс.

— Нет. Но... если что, я знаю, как с ним связаться.

Повисла тишина. Где-то в динамиках заиграла тихая мелодия — разрешенная, учебная, без души. Феликс смотрел на Чонина и видел в его глазах тот же огонек, что горел в нем самом. Страх. Надежду. Желание жить по-настоящему.

— Не лезь в это, — сказал он жестко. — Опасно.

— А оставаться здесь и ждать, пока мозг вырежут, не опасно? — Чонин усмехнулся горько. — По-моему, это тоже та еще смерть.

Он встал, кивнул им и быстро вышел из кафе, растворившись в вечерних сумерках.

Джисон проводил его взглядом и повернулся к Феликсу:

— Слышал? Дикарь в городе. Помощник для побега.

— Слышал.

— И что думаешь?

Феликс долго молчал. Потом посмотрел на свои руки — пальцы, которые выводили иероглифы, записывали запретную музыку, сжимали ложку с мороженым. Живые руки.

— Думаю, что у каждого из нас есть выбор, — сказал он тихо. — Даже если система говорит, что его нет.

Джисон хлопнул его по плечу.

— Философ хренов. Пошли домой, завтра контрольная по истории. Надо учить, какая любовь ужасная болезнь.

Они вышли в ночной город. Неоновые огни отражались в лужах, оставшихся после вечерней поливки улиц. Где-то далеко, за стеной, выли собаки — дикие, неисцеленные, живые.

Феликс шел и думал о парне, которому, может быть, нравятся парни. О дикаре, который пришел спасать людей. О музыке, запертой в учебнике биологии.

О том, что через три месяца все изменится. Навсегда.

Или не изменится, если успеть.