Делириум

«Говорят, после Процедуры внутри становится пусто. А если пустота — это тоже чувство? Если она давит на кости изнутри, высасывает мозг, заставляет просыпаться по ночам от собственного крика, которого нет? Тогда, может, я все еще болен? Может, они просто плохо вырезали?»
(Из дневника Хван Хёнджина, запись, которую он никогда и никому не покажет)

---

Смена закончилась в восемь вечера. Хёнджин сидел за своим столом в отделе надзора и смотрел на мониторы, где мелькали лица прошедших через КПП за сегодня. Тысячи лиц. Одинаковых. Пустых. Его собственное лицо отражалось в темном экране погашенного планшета — такое же пустое, такое же правильное, такое же чужое.

— Господин инспектор, — раздалось за спиной. — Вы сегодня долго. Может, сделаете перерыв?

Сынмин стоял в дверях, нервно теребя галстук. Он всегда теребил галстук, когда волновался. А волновался он постоянно. Маленький, педантичный, с вечно взъерошенными волосами, которые он безуспешно пытался пригладить, Сынмин был идеальным младшим инспектором — исполнительным, незаметным, преданным.

Хёнджин медленно повернулся к нему. Движения его были плавными, экономными — никаких лишних жестов. Так двигаются исцеленные. Так двигался он.

— Уже ухожу, — ответил он ровно. — Можешь идти.

— Я... я подожду, если можно, — Сынмин переступил с ноги на ногу. — Я тоже уже закончил. Может, зайдем куда-нибудь? В кафе? Вы сегодня ничего не ели, я заметил.

Хёнджин смотрел на него пару секунд. В голове пронеслась мысль: «Зачем ему это? Чего он добивается?» Но задавать вопросы вслух было бессмысленно. Исцеленные не интересуются мотивами других. Они просто выполняют функции.

— Хорошо, — сказал он и встал.

Они вышли из здания Центра Надзора в вечерний город. Неоновые огни заливали улицы мертвенным светом — синим, белым, иногда красным, но красный использовали только для аварийных служб. Воздух пах озоном и пластиком. Ни одного живого дерева — только искусственные насаждения из синтетических материалов, которые не надо поливать.

Кафе называлось «Нейтраль». Внутри было стерильно чисто, как в операционной. Белые столики, белые стулья, белый свет. На столах — сенсорные панели для заказа. Ни официантов, ни лишнего шума. Только тихое гудение вентиляции.

Они сели друг напротив друга. Сынмин сразу уткнулся в меню, хотя знал его наизусть. Хёнджин просто смотрел в стену, ожидая, когда напарник сделает заказ.

— Вам как обычно? — спросил Сынмин, не поднимая глаз. — Чай без сахара и белковый батончик?

— Да.

Сынмин ткнул пальцем в сенсор, отправляя заказ. Потом поднял глаза на Хёнджина и замер. Он всегда замирал, когда смотрел на него слишком долго. Ловил себя на этом и отводил взгляд.

— Сегодня был странный день, — начал Сынмин, чтобы заполнить тишину. — Тот парень, Ли Минхо. Вы сказали следить за ним. Я нарядил наблюдение, но пока ничего. Обычный работяга из порта.

— Обычные работяги так не ходят, — ответил Хёнджин, глядя сквозь Сынмина. — У него повадки зверя.

— Может, он просто спортсмен бывший? Или военный? Такое бывает. Данные чистые, процедуру прошел два года назад, шрам стандартный...

— Данные можно подделать.

Сынмин замолчал. Он знал, что спорить бесполезно. Если Хёнджин что-то заподозрил, значит, так оно и есть. У него было чутье, которого не было у других исцеленных. Сынмин давно это заметил, но молчал. Как молчал о многом другом.

Принесли заказ: два стакана с прозрачной жидкостью и два батончика в вакуумной упаковке. Хёнджин отпил глоток. Чай был теплым и безвкусным — именно таким, каким и должен быть.

— Вы сегодня смотрели на него дольше обычного, — осторожно заметил Сынмин. — На того парня. Я заметил.

Хёнджин перевел взгляд на него. Пустые глаза встретились с живыми — Сынмин еще не прошел процедуру, ему было только девятнадцать, и внутри у него все еще бурлило. Хёнджин видел это, но не осуждал. Ему было все равно.

— Он показался мне знакомым, — сказал Хёнджин и сам удивился своим словам. Зачем он это сказал? Это было нелогично. Знакомым? Откуда? Он никого не помнил до процедуры.

— Знакомым? — переспросил Сынмин, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Вы хотите сказать... вы помните его?

— Нет. Забудь.

Сынмин кивнул и уткнулся в свой стакан. Он пил чай маленькими глотками, стараясь не смотреть на Хёнджина. Но краем глаза все равно видел его руки — длинные пальцы, которые когда-то держали кисть. Сынмин знал это. Он наводил справки. До процедуры Хван Хёнджин был художником. Талантливым. Его картины даже пытались сохранить, но после операции он сам их сжег.

Сынмин тогда еще не работал в надзоре, но слышал эту историю. Красивый мальчик из хорошей семьи, подающий надежды, прошел процедуру и наутро сжег все свои работы. Смотрел, как огонь пожирает холсты, и улыбался. В первый и последний раз после операции.

— О чем ты думаешь? — спросил Хёнджин, заметив его отсутствующий взгляд.

Сынмин вздрогнул.

— Ни о чем. Просто... вы сегодня какой-то другой. Устали, наверное.

— Исцеленные не устают, — механически ответил Хёнджин.

— Все устают. Просто не все это признают.

Они снова замолчали. В кафе зашли еще двое — мужчина и женщина, оба в сером, оба с пустыми глазами. Сели за дальний столик, заказали еду и застыли, уставившись в стены. Идеальная картина идеального мира.

Хёнджин смотрел на них и вдруг почувствовал... что-то. Непонятное. Сдавленное в груди. Он попытался определить это чувство, но не смог — словарь исцеленного не содержал таких понятий. Давление. Жар. Желание закричать.

Картины.

Он вспомнил картины.

Не сами образы, а ощущение от них — цвет, текущий по холсту, запах масляной краски, мягкость кисти в пальцах. Это воспоминание пришло ниоткуда, ударило под дых, выбило воздух из легких.

Хёнджин замер. Внутри что-то перевернулось. Боль — острая, режущая, как лезвием по черепу — пронзила голову. Он даже не изменился в лице — годы тренировок научили скрывать всё, — но пальцы, лежащие на столе, дрогнули.

Сынмин заметил это.

— Вам плохо? — спросил он тихо, наклоняясь ближе.

— Нет. Выйду на минуту.

Хёнджин встал и ровным шагом направился в туалет. Никто из посетителей даже не повернул головы — им было все равно. Только Сынмин смотрел ему вслед, и в глазах его плескалась тревога.

---

В туалете Хёнджин заперся в кабинке и прислонился лбом к холодной пластиковой стене. Боль пульсировала в висках, отдавала в затылок, в то самое место, где под кожей прятался шрам. Там, внутри, что-то шевелилось. Живое. Настоящее. То, что должно было умереть два года назад.

— Твою мать, — прошептал он одними губами.

Он подошел к раковине, включил воду и посмотрел в зеркало. Из стекла на него глядело идеальное лицо — точеные скулы, гладкая кожа, пустые глаза. Но сейчас в глубине этих глаз тлел огонек. Маленький, едва заметный, но тлел.

Хёнджин смотрел на себя и видел чужого. Того, кем он был до процедуры. Художника. Мальчишку, который писал портреты и верил, что красками можно передать душу.

— Ты должен быть мертв, — сказал он своему отражению. — Я убил тебя два года назад.

Отражение молчало. Только огонек в глазах разгорался ярче.

Хёнджин схватился за край раковины, костяшки пальцев побелели. Боль накатывала волнами, и с каждой волной возвращались обрывки воспоминаний: мать, которая плакала перед операцией; отец, который отводил глаза; комната, заставленная холстами; запах скипидара; чувство, когда картина получалась — тепло в груди, которое называли вдохновением.

А потом огонь. Он сам несет картины во двор, складывает в костер, подносит спичку. Пламя пожирает лица, искажает их, превращает в черную жижу. А он стоит и улыбается. Потому что так правильно. Потому что теперь он свободен от этого мусора.

— Сволочь, — прошептал он отражению. — Зачем ты вернулся?

В дверь постучали.

— Господин инспектор? — голос Сынмина за дверью звучал встревоженно. — Вы там как? Уже десять минут прошло.

Хёнджин выпрямился, плеснул в лицо холодной водой, пригладил волосы. Огонек в глазах погас — он спрятал его туда, где хранил все остальное. За семью замками.

— Иду.

Он открыл дверь. Сынмин стоял в коридоре, бледный, сжавшийся. Смотрел на Хёнджина с таким выражением, будто тот мог рассыпаться в любую секунду.

— Вам правда плохо? — спросил он тихо. — Я вызову врача?

— Не надо. Я в порядке.

— Вы не в порядке, — выпалил Сынмин и сам испугался своей смелости. — Я же вижу. Я всегда вижу.

Хёнджин замер. В коридоре никого не было, только они двое. Гул вентиляции заглушал тишину.

— Что ты видишь? — спросил он медленно, вкладывая в каждое слово скрытую угрозу.

Сынмин сглотнул. Его кадык дернулся, пальцы снова потянулись к галстуку, но он заставил себя опустить руки.

— Я вижу, что вы... что с вами что-то не так. — Он говорил шепотом, почти беззвучно. — Вы не такой, как другие исцеленные. Вы... живой.

Воздух между ними сгустился. Хёнджин смотрел на Сынмина в упор, и внутри у него все кипело. Первое желание — уничтожить свидетеля. Сдать его в Центр, обвинить в симпатиях к дикарям, отправить на принудительное лечение. Это было бы правильно. Это было бы по правилам.

Но вместо этого он спросил:

— Как давно ты знаешь?

Сынмин выдохнул — будто держал воздух в легких все это время.

— Почти с самого начала. Когда я пришел в отдел, вы были... другим. Вы смотрели на людей не так, как остальные. Вы их видели. А исцеленные не видят, они просто сканируют.

— И ты молчал?

— Да.

— Почему?

Сынмин отвел глаза. Щеки его порозовели, дыхание стало неровным.

— Потому что... я...

Он не договорил. Не мог. Слова застревали в горле, комом, который невозможно проглотить. Он стоял перед Хёнджином и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Хёнджин смотрел на него и вдруг понял. Не разумом — разум исцеленного был чист и логичен, — а тем осколком внутри, который все еще помнил, что такое чувства.

— Ты влюблен в меня, — сказал он ровно. Без вопроса. Констатация факта.

Сынмин побелел. Потом покраснел. Потом снова побелел. Руки задрожали, и он спрятал их за спину.

— Это... это запрещено, — прошептал он. — Это болезнь. Меня отправят на процедуру досрочно.

— Отправят, — согласился Хёнджин.

— Но я ничего не могу поделать. Я пытался. Я каждый день говорю себе, что это неправильно, что вы пустой, что во мне просто гормоны играют. А потом вы смотрите на меня, и я... я таю. Как дурак.

Он говорил и говорил, выплескивая то, что копилось месяцами. Хёнджин слушал молча. Внутри у него бушевала буря — эмоции, которые он так долго подавлял, рвались наружу.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он, когда Сынмин замолчал. — Я могу тебя уничтожить. Одним словом.

— Знаю. — Сынмин поднял на него глаза. В них блестели слезы — запрещенные, опасные. — Но вы не уничтожите. Потому что вы тоже живой. Потому что вы тоже притворяетесь.

Хёнджин молчал долго. Так долго, что Сынмин уже решил, что сейчас его арестуют. Потом инспектор шагнул вперед, взял его за плечо и завел обратно в туалет, закрыв дверь на замок.

Они стояли друг напротив друга в тесной кабинке, пахнущей дезинфектором. Сынмин дрожал. Хёнджин смотрел на него сверху вниз.

— Если ты кому-нибудь скажешь, — начал он тихо, — я тебя убью. Своими руками. Не потому что я злой, а потому что меня убьют за то, что я не умер внутри.

— Я никому не скажу, — выдохнул Сынмин. — Клянусь. Чем хотите поклянусь.

— Не клянись. Клятвы — это для тех, у кого есть совесть. А у нас с тобой ее быть не должно.

Он отпустил плечо Сынмина и отступил на шаг. В зеркале отражались двое: один — идеальный, пустой, другой — живой, перепуганный, влюбленный.

— Ты знаешь, что со мной сделают, если узнают? — спросил Хёнджин, глядя на их отражения. — Отправят на повторную процедуру. Только вторую не все переживают. Мозг не выдерживает.

— Я знаю.

— И ты готов рисковать? Ради чего? Ради пустышки, который даже обнять тебя не сможет?

Сынмин шагнул ближе. Между ними оставалось сантиметров двадцать.

— Вы не пустышка. Я вижу. Когда вы смотрите на того парня, Минхо, в ваших глазах что-то есть. Когда вы рисуете в воздухе пальцем, когда думаете, что никто не видит. Вы художник. Вы живой.

Хёнджин вздрогнул.

— Ты видел?

— Да. Один раз. Вы сидели за столом и водили пальцем по столу, будто рисовали. Долго. Потом остановились и посмотрели на свою руку так, будто она чужая.

— Забудь об этом.

— Не могу. Я ничего не могу забыть, когда дело касается вас.

В кабинке повисла тишина. Слышно было только дыхание — частое у Сынмина, ровное у Хёнджина. Но внутри у Хёнджина все клокотало. Осколки его настоящего «я» бились о череп, требуя выхода.

— Уходи, — сказал он наконец. — Иди домой. Завтра на смену.

— А вы?

— Я посижу здесь. Приду в себя.

Сынмин колебался. Ему хотелось остаться, прикоснуться, убедиться, что Хёнджин не исчезнет. Но он знал, что нельзя. Не сейчас.

— Спокойной ночи, господин инспектор, — прошептал он и вышел.

Дверь закрылась. Хёнджин остался один. Он повернулся к зеркалу и долго смотрел на свое отражение. Потом медленно поднял руку и провел пальцем по стеклу, рисуя невидимую линию. Контур лица. Чужого лица, которое когда-то было его.

— Я помню, — прошептал он. — Я все помню.

Боль в голове утихла, оставив после себя пустоту. Но пустота эта была не той, что у исцеленных. Внутри зияла дыра, и из нее тянуло холодом.

Хёнджин закрыл глаза и позволил себе на минуту вспомнить цвет. Синий, как небо до того, как его закрыли фильтрами. Красный, как кровь на снегу. Желтый, как солнце, которого почти не видно за смогом.

Потом открыл глаза, поправил форму и вышел. Лицо его снова было пустым, идеальным. Только в глубине зрачков тлел огонек, который не могли погасить никакие процедуры.